Охотник (Проект Метро 2033) / рассказ

Иван с сомнением оглядел очередного заказчика. Что-то в нем есть. Что-то... Широкий лоб, говорящий о немалом уме. Коротко постриженные волосы, что, возможно, указывало на его военный образ жизни. Орлиный взгляд карих глаз, казалось сверлящий насквозь и видящий много в человеке, на которого был обращен. Прямой нос, тонкие сжатые губы и резко очерченные скулы. А также шрамы от чьих-то когтей, пересекающие лицо.

Явно военный. И одет по-военному. Высокие армейские ботинки, черного цвета комбез, разгрузка, правда, без боеприпасов, и теплая ватная, цвета "хаки" куртка с капюшоном.

Иван только закончил писать портрет девочки. Ее мать с ним рассчиталась, и он, было, поднял глаза в поисках других клиентов, как заметил этого бойца. Тот не торопливо вышагивал вдоль торговых рядов и задумчиво, будто мыслями находился не здесь, смотрел на витрины. В какой-то момент его взгляд уперся в картину, одну из тех, что Иван выставлял для ознакомления. Тогда он остановился. Взгляд принял осмысленное выражение и стал перебегать с одной картины на другую.

- Здравствуйте, я могу Вам чем-нибудь помочь? - спросил Иван, в надежде обрести клиента.

Гигант молча поднял бровь, почесал заросший щетиной подбородок и заговорил. Иван даже вздрогнул. Что-то нечеловеческое слышалось в этом глубоком размеренном голосе. Что-то, что пугало больше всяких упырей, или историй с кошмарными монстрами.

- Как Саржента (1) … - незнакомец указал на картину, - мне нравится.

- Что? – Не понял Иван.

- Не важно. Сможешь, - человек обвел свое лицо, - изобразить похоже?

- А то! - Не без гордости кивнул молодой человек. - Только это стоить будет...

- Плевать, - оборвал его военный. - За мной не заржавеет.

- Тогда садитесь, - Иван указал на стул напротив своего мольберта. - Некоторое время придется потерпеть и сидеть, стараясь не двигаться.

- Что-что, а это я могу. - Оскалился мужчина, и Ивану стало не по себе от его улыбки. Шрамы на лице растянулись, образовав жуткую пугающую маску.

Иван сел за мольберт, начав смешивать краски и присматриваться к особенностям физиономии натурщика. Необычное лицо, очень необычное. Нечто неуловимое в чертах, нечто давно стершееся временем и событиями, когда-то происходившими с этим человеком, выдавало в нем иностранца. Или, по крайней мере, иностранные корни.

- Простите, как Вас зовут?

- Это имеет какое-нибудь отношение к делу? - Апатично проговорил военный. Ему явно не хотелось знакомиться с первым встречным. Но Ивану был интересен этот человек, поэтому он и попытался его разговорить.

- Нет, конечно. Просто нам предстоит несколько часов провести вместе, да и для обращения к Вам мне не мешало бы знать имя.

- Дентон, - тут же безразлично бросил военный.

- Это имя? - переспросил Иван.

- Да, - не стал себя утруждать объяснениями тот, упершись пронзительным взглядом в Ивана.

- А меня Иван Нестеров, можно просто - Художник. - Представился в ответ молодой человек, делая быстрые мазки кисточкой по ватману. Широкие линии уже образовали в общих чертах овал лица. - Обычная такая кличка, ни чем не примечательная. Но мне она нравиться, так как характеризует не меня лично, не что-то обидное и не что-то давно случившееся, что хотелось забыть, как у некоторых, а мой образ жизни, мою профессию. Да и все вокруг только так и зовут. А вы, простите, по профессии кто будете? Военный или сталкер? – Дентон поморщился. Ему явно не нравилось, когда его так называли.

- Охотник, - бросил он.

- Простите, - Художник даже перестал рисовать, так его заинтересовало это слово. - На кого охотник?

- На всех и вся, - тут же ответил тот, явно не желая развивать эту тему. Но молодой человек уже ухватился за что-то новое. Он продолжил рисование, меж тем задавая вопросы. Собеседник стал еще интересней, еще ярче и непонятней.

- Простите, но я не совсем понимаю... Более распространенные в метро профессии как раз военных и сталкеров. Так чем же вы занимаетесь конкретно? На кого охотитесь? Ведь охота, я так понимаю, занятие сугубо определенной направленности. Если вы охотитесь ради трофеев, то кто их покупает? Хотя, возможно, глупый вопрос. Любой более-менее богатый глава станции явно захочет за определенную сумму повесить к себе в кабинет голову того или иного чудовища. А вот если вы охотитесь, скажем, для дальнейшей продажи мяса, то не понимаю... Разве мутантов кто-нибудь ест? Да и, кроме того, есть другой вид охоты. На людей, - при этих словах Художник внимательно посмотрел на Дентона. Ему было любопытно, какую реакцию вызовет эта догадка. Но лицо здоровяка оставалось непроницаемым. Эта фраза явно на него никоим образом не подействовала. - Я надеюсь, Вы не из таких?

- Нет, - снова скупой ответ. Иван уже чуть было не разочаровался в немногословном собеседнике, как тот заговорил. Такими же скупыми, сжатыми и рублеными фразами. - В том смысле нет.

- То есть все же имеет место охота на людей?

- Нет. Все не так. Я объясню. Как бы это проще сказать. Хм. – Странный собеседник на какое-то время задумался, решая, очевидно, придать верное русло своим мыслям, либо вспоминая что-то особенное, что с ним произошло. На какое-то время Художнику показалось, что охотник заснул с открытыми глазами. Он даже кашлянул пару раз, стараясь вернуть того к разговору. Наконец, взгляд Дентона прояснился, и он заговорил.

- Понимаешь, я охочусь в основном за угрозой. Угрозой нам. Людям. Нашему существованию. И существованию нашего дома, то есть – всего метро. И стараюсь эту угрозу вытеснить из нашего мира, и из нашего сознания.

- То есть, как это? – Иван продолжал слушать, легкими движениями нанося на бумагу краску.

- Ну, вот ты, например. - Художник приподнял брови, впрочем, не отвлекаясь от своего занятия. Это уже было совсем замечательно. Каким-то образом и Иван оказался во всем этом замешан. - Если у тебя есть какие-то не хорошие, тяжелые воспоминания, которые тебе неприятны или вообще противны, то ты естественно, стараешься их забыть, так сказать, на бессознательном уровне вытеснить из своего сознания. Разве не так?

Иван, приостановив работу, кивнул. Сразу же вспомнился момент, когда он, путешествуя года три назад по станциям в поисках более-менее пригодного места для жизни, попал на станцию Красной линии. И в нем с какого-то перепуга заподозрили шпиона. И начались, так сказать, гонения. Допросы, пытки, и так далее и тому подобное, связанное с подозрительностью красных и обострением на тот момент их отношений с Ганзой. Естественно Художник о том периоде жизни старался не вспоминать, вернее уже забыл, пока это интересный тип не напомнил ему об этом.

- Вот! - Подтвердил Дентон. Уголок его рта скользнул вверх, что очевидно означало, что он улыбается. - Термин "вытеснение" придумал еще старый, добрый дядюшка Фрейд. Так вот примерно этим я и занимаюсь в материальном мире. Охочусь, то есть вытесняю угрозу для нашего существования. Места осталось мало, а природа и аномалии с каждым годом все жестче пытаются у нас это место отобрать. А я тут, как тут, делаю людей на месяц на два счастливыми, продлеваю им жизнь, если можно так выразиться.

- "Счастливыми"? - Художник изумился до глубины души. - Я уже и забыл такое выражение. Видите ли, кроме своего заработка на картинах, я еще имею свое хобби. Так ничего особенного. Просто рисую людей в свое удовольствие. Эстетическая удовлетворенность, если понимаете. Рисую в основном их лица, то есть портреты. Так знаете, что за все эти годы этим увлечением мне бросилось в глаза? - Дентон пожал плечами, показывая, как мало его это заботит. - Простите за каламбур, но в глаза мне бросились их глаза. И знаете, что интересно? Ни в одном из этих людей, а их было множество, в их глазах я не увидел счастья. Более того, я не увидел в них блеска, жизни. Словно это уже не люди, а зомби какие-то. Исходя из этого, не понимаю смысла в вашей работе. Зачем вытеснять, зачем, так сказать, отодвигать неизбежное? Или вы думаете, что мы всегда сможем Вашими силами, силами других подобных Вам противостоять новому миру? Ведь и оружие когда-нибудь закончится, и люди вряд ли начнут дышать отравленным воздухом, да и стены метро не вечны.

Дентон долго молчал. Даже слишком долго. Художник уже успел дорисовать портрет и, развернув его в сторону заказчика, почти пропел: "Та-дам!". В слабом свете межстанционного перегона, портрет, надо заметить, выглядел пугающе, впрочем, как и "оригинал". Дентон долго всматривался в свое изображение с каменным выражением лица, после чего произнес, доставая откуда-то из складок одежды пистолет:

- Выгляжу прямо, как Ангел тьмы какой-то, - после этого разрядил обойму в свой же портрет. Эхо выстрелов гулко разнеслось по переходу, заставляя лоточников и челноков с криками и воплями бросать свои товары и разбегаться в стороны, или падать на месте от испуга. Откуда-то с конца перегона уже раздавались крики охранников и военных, бряцающих своим оружием. И только один Художник стоял и в недоумении смотрел на свою вконец испорченную работу, не понимая действий Дентона. Тот же, пряча пистолет, заговорил тяжелым и жутким голосом.

- Знаешь что, Иван? Я ненавижу себя и свою работу. В основном из-за того, что иногда мне приходиться убивать людей. Не далее, как вчера, я уничтожил вот этими руками и огнеметом целую станцию. Целую, понимаешь? И лишь потому, что у них там началась эпидемия какой-то неизлечимой болезни. И чтобы эта зараза не поползла дальше по метро, я их всех уничтожил. Не я, конечно, один. И мне подобные, как ты сказал, там были. Я ненавижу себя, ты не представляешь как! Но это не дает мне право отказаться от этой работы. А все потому, что я видел счастье в глазах. Всего несколько раз. Но этого мне хватит на всю оставшуюся жизнь! И я не брошу никогда свою работу, именно поэтому. Что хочу увидеть его еще, и не однократно! - Он посмотрел в сторону подбежавших охранников. Те, увидев Дентона, в нерешительности остановились. Видимо охотник был известной личностью, по крайней мере, в военных кругах.

- Знаешь в чем твоя главная ошибка, Художник?

- В чем? - Глухо промямлил Иван.

- Не в тот момент ты рисуешь людей, не в минуты счастья. Я же видел глаза девочки, когда ее отца спасли из-под завала. Видел глаза больного астмой умирающего старика, когда его приемного сынишку приняли к себе добрые люди. Видел глаза матери, когда ей вернули потерявшегося год назад ребёнка. Я видел достаточно счастья Художник, чтобы уверовать в жизнь и людей, живущих пусть и скотской, но вполне нормальной жизнью…

- Мистер, Дентон, - вдруг прервал его юноша, отчего черты лица охотника проступили как-то резче, явственней. И от взгляда Ивана не ускользнуло, что это обращение было явно знакомо охотнику. И ему было сейчас плевать, что от этой фразы напрягся он, напряглись за его спиной военные. Главное сейчас – это сомнение в его профессиональных навыках, а этого юноша очень не любил. – Или как там у Вас было принято раньше? Или Вы хотите сказать, что я настолько плохой художник и не смог разглядеть Ваши иностранные корни?

- И? – Напряженно проговорил Дентон. – Какое отношение это имеет к нашей дискуссии?

- Самое непосредственное, - заверил Иван. – Так может, для начала расскажете, как Вы появились в России? Родились, али как? Готов поспорить, что родились, иначе, хотя не факт, был бы еле заметный акцент.

- Опять не в самую точку, - заметил Охотник и почему-то загадочно улыбнулся, что, собственно говоря, вышло не совсем «загадочно», а несколько зловеще. – Вот вроде бы суть, но как-то «не до конца». Приехал я сюда. – Он снова заговорил односложными фразами, будто воспоминания давались ему с трудом, или шли неохотно, давно вытесненные памятью в качестве не самых приятных. – Родом из Детройта, штат Мичиган. Хорошее это было лето. Одно из самых… Самых красивых в моей жизни. И было полно любви… - Он снова сел на стул, словно собирался рассказывать эту историю еще долго. Военные на заднем фоне немного расслабились, но расходиться пока не собирались, занялись кто чем: кто-то смотрел на ботинки, кто-то расхаживал туда-сюда, а кто-то откровенно любовался рисунками художника. Но вдруг, Дентон резко оборвал свой так заманчиво начинавшийся рассказ. – Но не будем об этом. Не вижу смысла ворошить старое.

- А я бы настоял, - все же возразил Художник.

- Зачем тебе это?

- Хочу понять, почему же вы так ненавидите себя и защищаете счастье и тот мир, что вокруг. Ведь, если не ошибаюсь, Вы не просто так выбрали меня рисовать Ваш портрет. Что-то Вас заставило это сделать. – Дентон внимательно смотрел на Ивана, и слабая улыбка прорезала его лицо. – Видите ли, я вначале подумал, что Вы обижены на людей за то, что они Вам не благодарны за Вашу заботу о них и их среде существования, или просто не замечают Вашей работы, но… Здесь что-то другое. Давайте, расскажите. Заставьте меня иначе взглянуть на мир вокруг. Можете начать с того, почему выбрали именно меня…

- Ты видишь суть, - без предисловий начал Охотник, - но лишь одну ее сторону, впрочем, как и многие в этом мире. Ее поверхность, так сказать. Но ее ты видишь даже больше чем на «отлично». Мне понравились твои картины. Они мрачные, реалистичные и, что самое страшное, правдоподобные. Я тоже вижу такие лица. Вижу каждый день. Без тени, как ты говоришь, счастья, света и намека надежды в глазах. Но это лишь верхушка айсберга, хоть и выполненная тобой «на отлично». Увы. Так сказать, оболочка, согласно наступившему времени. Кокон, наброшенный и носимый каждым, словно маска, ибо нет времени и сил ее снимать, так как мир вокруг жесток и требует больше усилий от человека на выживание, а не на проявление чувств. Все остальное скрыто внутри. Поверь, Нестеров, у каждого из этих людей, - он обвел картины Ивана рукой, - есть свой внутренний мир. И чтобы понять это, нужно с ним поговорить, войти в его положение, и войти к нему в доверие, прежде, чем он сбросит свой привычный кокон, и явит тебе душу, которая, увы, не зачерствела от такой жизни, а наоборот, хочет большего, но не может этого иметь только благодаря миру вокруг. Теперь ты понимаешь, о чем я?

- Пожалуй, да. – Согласился Иван, смакуя в уме новые мысли, новые понятия и идеи. – Но как я могу это показать? Если их не вижу?

- Их не надо видеть. Их надо чувствовать. – Ответил Охотник. – Нужно провести с человеком хотя бы день, чтобы уловить в нем, в его образе нечто действительно стоящее. Жизнь. Мимолетное в столь страшное время счастье. Надежду, которая, увы, не каждый день посещает любого из нас. А у тебя, Художник, пока только маски. Но исполненные, надо сказать, здорово.

- Но, послушайте, - обида вновь охватила Ивана. – Вообще, по какому праву Вы пытаетесь учить меня рисовать? И почему я должен, прислушиваться к Вашему мнению…

- А теперь та самая история… - Дентон подался вперед, облокотившись на коленки, и вперив взгляд своих острых карих глаз в Ивана, от чего тому стало не по себе, заговорил тихо, но вкрадчиво.

- Художником я был, понимаешь? Рисовал все. Пейзажи, натюрморты, портреты. Но больше всего любил рисовать портреты. Почему? Потому что каждое лицо несло в себе чувства. Раскрывались они по-своему, но они были у каждого на виду. Люди не зашторивались маской. Они были открыты. И в каждом можно было различить чувства, желания… Ты понимаешь? – Иван неуверенно кивнул. – В то лето я приехал сюда с любимой. Кэтрин… Необыкновенное лето… - Его лицо на мгновение преобразилось и приняло такое выражение, что у Ивана перехватило дыхание в груди. Словно, сквозь ужасную маску, надетую на лицо, проступило лицо того парня из прошлого, который любил и лелеял свою единственную и обожаемую Кэтрин… И это выражение лица Дэнтона словно перенесло Ивана в то самое лето, когда для этого человека существовала только неуемная любовь, счастье (да, счастье!), и безграничное море возможностей, с помощью которых можно было за это счастье бороться. Художника даже пробила испарина, настолько это оказалось неожиданным. А потом это выражение на лице у Охотника растворилось так же быстро и незаметно, как и появилось. – Но, вдруг, все разом пропало. Исчезло. Растворилось. Заметь, как много терминов для обозначения разрушений можно применить. Исчезла и она. Но… Но те чувства, которые она у меня вызывала никогда не исчезнут. Поверь. Они здесь, - он ткнул кулаком в свою грудь, потом указал пальцем на свой висок, - в моем сердце и моих воспоминаниях. Потом я пробовал рисовать людей, но все выходило не то, не те это были люди. Вернее не так. Это были те же люди, но они скрылись под своими масками, не давая своим чувствам показаться наружу. Теперь это была слабость. А в мире смерти нет ничего хуже, чем проявление слабости. И бросил я тогда рисовать, занявшись другими делами, более нужными новому миру и новым людям.

Он тяжело поднялся со стула, немигающим взглядом охватив работы Художника, потом повернулся к воякам, топтавшимся за его спиной, и бросил им:

- Вручите ему два рожка патронов. Он их заслужил, - после чего он медленно направился по проходу, но вдруг, остановившись и обернувшись, изрек:

- Знаешь что? Бросал бы ты свое рисование к чертям собачим. И нашел бы себе нормальную, мужскую работу. Хоть и говорят, красота спасет мир, но это явно не наш случай. Стремление. Вот, что его спасет. И стремление вернёт людям счастье. А если тебе не хочется сопротивляться, то я могу переговорить кое с кем, и тебя выпустят за герму. Вот где развернулись настоящие, не скрытые чувства. Хотя, это скорее инстинкты. Обращайся, если что...

Художник долго еще стоял напротив нарисованной и простреленной Дентоном картины и молча смотрел на нее, не в силах оторвать взгляд от пулевых отверстий во лбу. Он был подавлен. То, что отразилось в лице этого, казалось, каменного человека, повергло его в шок. Вот значит, что имел ввиду Охотник, говоря, что Иван не видит суть. И ведь действительно…

Мимо проходил юноша, замер у одной из картин, с интересом ее осматривая, после чего обратился к художнику.

- И сколько все это удовольствие?

- Извини, парень, - Иван повернулся к нему, окинув тоскливым взглядом. - Я не рисую.

(1) - ДЖОН САРЖЕНТА – американский художник портретист начала 20 века

Ваша оценка: None Средний балл: 8.5 / голосов: 10

Быстрый вход