иZоляция_хaoS (Глава 1)

Фильтры респиратора, похожие на две большие белые шайбы, нервно содрогались, когда крупная, кряжистая женщина, облаченная в полупрозрачный зеленоватый скафандр, монотонным голосом выносила вердикт. Судьбоносную свою миссию она выполняла механически, без эмоций, хоть казалось, что оставаться столь непроницаемым на ее месте можно разве закинувшись какой-то наркотической дрянью. Она же была как робот в человеческом облике: да-да, нет-нет, никаких чувств ни в голосе, ни в глазах. Даже усталости. Даже потребности в свежем глотке воздуха, в котором так нуждались мы – тысячи пациентов, заполнивших коридоры инфекционного отделения. Свое задание женщина проделывала почти на рефлекторном уровне: приняв протянутые бумажки, изучала их, сверяла фотографию с оригиналом, для чего просила ненадолго снять маску, и затем объявляла...

Жить или умирать.

В случае если судьба оказалась милостива, то можно было услышать смачное "Ш-шлоп!", с которым печать оставляет заветный оттиск на бланке подтверждения. Если же нет... Никакой апелляции, никакого "может, тут ошибка". Слезы, мольбы и прошения огибали ее как корабли огибают скалистый риф в море. Неугомонных, несогласных, просящих о направлении на повторный осмотр, без слов вышвыривали на улицу бойцы из роты охранения, что несли дежурство в инфекционном корпусе горбольницы.

И работенки у них сегодня, судя по всему, хватало с головой.

Стоя в очереди, я напряженно следил за женщиной в спецкостюме как за наперсточником. И хоть в ее бесхитростных манипуляциях не было ничего общего с "кручу-верчу", мысль о большой вероятности недоразумения не покидала меня. Не та цифра, не та буква, недоглядел что-то лаборант, завтыкал дописать... Гребаный человеческий фактор.

Господи, от скольких же случайностей зависит, жить мне или нет?

В жуткой какофонии, царящей во всех кишках-коридорах горбольницы, я не расслышал, каков был ответ человеку, стоящему передо мной. Но стоило ему повернуться ко мне лицом, побледневшему и постаревшему сразу на лет десять, чтобы все стало понятно – среди карт у него была крапленая.

Не повезло, просто не повезло. Скорее всего, у него не только нет иммунитета против злосчастного "африканца". Он уже инфицирован. Без признаков. Значит, день третий-четвертый – период, когда вирус еще не дает о себе знать.

С тремором в руках мне справиться не удалось. Поэтому когда пришла моя очередь протягивать женщине результаты анализов, они тряслись как у сражавшегося еще в гражданскую старца. Это не было похоже на лихорадку... ту самую, из-за которой мы здесь... но в этом сложно убедить мозг, который безостановочно выдавал тьму самодельных, нелогичных, а, порой, по-бабски истеричных, выводов.

Черт!.. Знать бы хоть, на что они в этих проклятых бумажках смотрят? Почему те, кто делают анализы, не скажут об этом? В тайне хранят. Не берут на себя ответственности? Возможно, это непросто – сказать человеку, что он уже потенциальный труп, даже если вирус еще не попал в него. Но к чему эта жалость? Ведь мы должны быть к этому готовы! Почему еще в лаборатории мне не скажут, что если СОЕ крови у меня ниже такой-то цифры, то я – "минусовой"? То у меня нет иммунитета. Зачем эта пытка временем, больше напоминающая никогда не прекращавшийся врачебный беспредел?

Ничего не меняется даже сейчас, когда смерть машет косой, как неистовый демонстрант флагом. По-прежнему, жизнь зависит от бумаги. Десятка промокашек с цифрами и неразборчивым почерком накарябанных слов. Все ради одного – абы женщина, которой мы дрожащими руками протягиваем свои результаты, не ошиблась, внимательней всмотрелась и не пожалела этой малопонятной, но такой вожделенной трафаретной надписи. "Эффекторная функция антиинфекционных иммуноглобулинов поддерживается. Вирулентность не < 0.1%". Что это значит, лично мне виделось с трудом. Тем не менее, эти восемь слов на весах Судьбы имели куда большее значение, чем все то материальное, что копил человек на протяжении своей сознательной жизни. Не говоря уже об общественных статусах и нажитом авторитете. Все – пыль. Золото, загородные дома, гребаные "мерседесы" и яхты, депутатская неприкосновенность и папы в высоких креслах – все это враз стало быть не ценнее, чем собачье дерьмо на лестничной площадке.

Печать, за которой первыми же и ломанулись толстосумы, рассыпая баксами на каждом углу, значила больше, чем все их добро.

Впрочем, судьба – старая, слепая и склерозная старушенция, – и без того часто действовала по принципу однорукого бандита. Случайность ее гребаный конек. Но сегодня она вообще напрочь слетела с катушек. Вместо продолжения жизни троим детям, она отдавала его златозубому ублюдку с зоновским орнаментом на шее. Дарила шанс безнадежному бычью, отбирая его у отцов многодетных семейств, в то время, когда его дети оказались "плюсовыми".

Я видел, сколько незаполненных бланков подтверждения валяется у входа в корпус. Скомканных или порванных в клочья. Видел дорожку из белых лоскутов, протянутую до самой трамвайной остановки. Бумажные горы вокруг наполненных до верха, урн. "Снежный" ковер, коим усеяны умиротворяющего вида круглые клумбы перед "инфекционкой".

А ведь прошло ведь всего несколько недель с тех пор, как вирусологические комиссии начали свою разделительную деятельность.

Рулетка вертелась. В последние два дня лишь одному из пяти-шести бланков везло лечь под сокровенную печать. Поэтому каждый из нас, стоя на этом самом месте, пытался понять, есть ли в нем нечто особенное, что могло бы оправдать шанс на дальнейшее никчемное существование. Имеется ли место в его жизни деяниям, за благородность которых его могла бы миновать чаша сия? Заслужить хотя бы вторую категорию – так называемых "рисковиков" – у кого низкий порог иммунитета, но кто еще не заражен... Если не печать с заверением о низкой вирулентности, то хотя бы банальный штамп "Здоров"! Этого уже достаточно абы попасть под эвакуацию...

Итак, вот он. Момент максимального сближения с Богом. Момент очищения души, искренних раскаяний и обещаний "больше никогда"...

Когда вирусолог Александра Маринина, как было указано на золотистом бейджике, проглядывала мои бумаги, я просто отключился. Наверное, именно так – отключился. Потому что просьбу снять маску ей пришлось повторить для меня дважды. Или трижды. Лишь случайно связав содрогания фильтров на ее респираторе с заданным вопросом: "Глухой, что ли?", до меня дошло, что ей от меня требуется.

Пристальным взглядом вирусолог изучила она мою небритую харю, сравнила с фотографиями на справках. Это уже было хорошим предзнаменованием, но позволить себе расслабить сфинктеры даже на одну сотую микропаскаля я не мог.

- У тебя нормально, парень. – Мне показалось, что она сказала это кому-то другому. Даже когда печать оставила чернильный след на бланке, запачкав край фотографии, я продолжал так думать. – Первая категория – полный иммунитет. Не потеряй это подтверждение, понял? А то никакой эвакуации. На выходе покажешь старшему, из военных там кто. – Заглянула мне через плечо. – Следующий. Ну чего стоим?.. – она вернула себе пред очи протянутый было мне документ. – Салманов, – прочитала, – у тебя все в порядке?

Да, у меня все нормально. Хоть я почему-то и не ощутил желаемого облегчения. Сложно дать описание тому, что со мной происходило в этот момент. Ощущение было таким, что бывает, когда посреди просмотра скучного фильма вырубают электричество. На минут десять. Потом врубают вновь – и вот оно, мое чувство: кино продолжается, но отрады от этого почему-то никакой.

Прыгать бы от счастья – первая категория, полная неподверженность вирусу, – да образовавшаяся в голове каменная глыба выдавила даже зародыши подобных чувств. Воздухом бы дыхнуть...

Я взял подтверждение, натянул маску и уступил место вознегодовавшему из-за моего торможения "следующему".

Успеешь... на тот свет, – хотелось огрызнуться.

Люди, услышавшие одобряющий щелчок печати, смотрели на меня как на прокаженного. Только с желанием не держаться подальше, а сомкнуть свои потные руки на моей глотке. Я ощущал их до умертвляющей ненависти завистливые взгляды. Многим из стоящих тут придется уйти с убийственным заверением – зеленый, колючий на вид микроб господствует у них внутри. Стражники иммунной системы не распознали в нем "чужого"...

Люди об этом знают. Чувствуют. "Плюсовых", как их кличут, будет немного. Счастливчики? И да, и нет. Время покажет, кто они.

Протискиваясь к выходу сквозь толпы изнуренных людей, сквозь их плач, проклятия и причитания, минуя упавших в беспамятстве, бьющихся в слепой истерии, огибая охранников, бегущих на очередной вызов вершителей судеб – вирусологов, я ассоциировал себя с человеком, который силится пристать к берегу, а течением его все время относит назад и назад. Сколько бы ни греб, сила людской массы вертела меня на месте. Картинка одна и та же. Все одинаково... Лица... тяжело вздымающиеся груди, недостаток воздуха... полузакрытые, покрасневшие глаза...

Где эта чертова лестница?!

Какая-то женщина попросила меня подержать ее сына. У нее был безучастный вид, а завернутый в простынку годовалый мальчик не подавал признаков жизни. Девушка, молодая совсем, лет пятнадцати отроду, сползла по стене, ее зрачки закатились под веки. Никто не спешил привести ее в чувства. Остановилось ли сердце или всего лишь потеряла сознание? Неважно. Все были похожи на оживших мертвецов, что им до проблем отошедшей? Двое мужиков, громко ругаясь и толкаясь плечами, продирались вглубь коридора, неся на носилках грузную старуху. Та еле дышала, посиневшие губы расползлись, открыв черный провал рта, лицо опухло. Она была безнадежна, день пятнадцатый-семнадцатый – не просто труп, а чертов рассадник микробов. Но мужики упорствовали – последний шанс для... матери? Конечно же. Ради кого бы еще они так тщились? К несчастью, один из них поскользнулся на луже блевотины, уронил носилки. Женщина вывалилась на пол.

Я свернул за поворот. Слышал, они просили помочь, но это было очевидно – к женщине никто не приблизится даже на шаг. Удивительно, как их вообще на второй этаж-то пустили, вместе с носилками со ступеней не сбросили.

Тошнило. Хоть бы глоток свежего воздуха. Я прислонился к выкрашенной зеленой краской, влажной стене и заскользил по ней в конец коридора.

Кто-то вчера обронил фразу, будто тому, кто выстоял в этих коридорах, в аду уже не будет страшно. В ней было зерно истины.

- Ты труп! – прокричал кто-то сзади. Марлевый респиратор лишь немного заглушал его сорванный в истерику голос.

От неожиданности меня прошиб пот, в голове вскипело. Я повернулся всем телом, интуитивно приготовился отразить атаку. Брюхастый, лысоватый мужичок средних лет, на фиолетовой рубашке у которого спереди и сзади проявились мокрые полумесяцы, в исступлении тыкал пальцем в толпу.

- И ты труп! – его глаза горели, щеки тряслись от напряжения. – И ты! И ты! Вы все уже нежильцы! Что вы тут делаете, ведь вы же знаете об этом?! На что вы надеетесь?! На Бога? Милость судьбы? Вы же знаете, что получите!

Кто-то из детей начал плакать, хоть и вряд ли именно истеричные вопли мужика послужили тому причиной. Кто-то из толпы его попытался образумить – накрыв отчаянным матом, -– но он отмахнулся и сам рванул к выходу. Остановился возле меня, оглянулся.

- Не отнимайте у себя надежду, – сказал он, глаза его обрели осмысленное выражение. – Слышите? После этого, – он взмахнул пустым бланком, – вы уже не живете... Вы уже не живете, понимаете?

Не знаю, внял ли кто его словам. Наверное, желание избавиться от него, говорящего, в сущности, правду, было в разы сильней. Им еще не лихорадило, не было явных признаков болезни, которые отличали бы его от остальных людей в очередях, но он был подтвержденным "минусовым". И это казалось страшнее всего. Он – такой как все. Ничем не отличим, никакой разницы внешне. Но он инфицирован, и это поместило его в пузырь свободного пространства. Никто не хотел вступать с ним в диалог, начни он даже рассказывать, где спрятал украденный "Кохинур". Все сторонились тех, кто выходил из кабинетов врачей без печати, хоть и знали – у самих шанс не многим выше.

У меня не было сил думать о его словах. В кровать бы рухнуть побыстрее, а еще лучше под душ. Если в кране вода есть. Я пропустил его вперед и, бесстыже пользуясь неприкасаемостью, образовавшейся вокруг отщепенца, двинулся к выходу. Пусть думают, что это мой дядя. Или отец, мне все равно.

Покинув корпус "инфекционки", я спустился по ступеням, да там и остановился. Чистый воздух хапал ртом, как рыба. В жопу эти результаты. И подтверждения туда же. Главное – я выбрался из этого пекла. И хоть на улице народу было нисколько не меньше, чем внутри, неизмеримое пространство над головой дарило мне чувство свободы и невесомости. Серые арочные потолки здесь не имели надо мной власти, не давили сверху монолитом уныния и сотен тысяч историй болезней. Только в этом для меня и заключалось сиюминутное счастье.

Как же это... хорошо. Прохладный ветерок скользнул по бритой, обильно покрывшейся испариной головой, приятно погладил влажную шею. Аж глаза закрываются, а лицо само улыбнуться просится. Блаженство. И только остаток трезвого рассудка, забивший в дальний темный угол, воззвал к благоразумию. Вали отсюда на хрен! – примерно вот так воззвал.

Что-то предчувствовал, наверное.

- Ну чего, фартовый? Повезло? – кто-то встал передо мной, как из ларца выпрыгнул. В синей "вованской" униформе, в кепке с золотистой кокардой, задранной на саму макушку, лицо тощее, щеки запавшие, глаза прищуренные, хитрые. Белая маска, глядишь, для проформы. На белом "наморднике" – кривой смайлик.

- Дай-ка маляву глянуть, – говорит второй, возникши так же из ниоткуда. Протянул мне руку, вродь как поздороваться.

- А ты что, и есть старший что ль? – спокойно говорю первое, что приходит в голову.

- Чего?

- Ничего. Старшему сказали подтверждение предъявить. – Ох, как сладко бывает валяние дурака. – Вот я и спрашиваю: тут чего, прапор, – киваю я на погоны "вована", – в старших?

- Умный, бля, – ухмыльнулся тот, искоса глянув на товарища. – Ну что ж, хочет старшего – позовем ему старшего. – Он зажал кнопку на торчащей в кармане у самого плеча рации. – Васильич, четвертый. Тут вас требуют.

"Кто такой?" – шипящим голосом спросила рация.

- Плюсовой, – не спуская с меня глаз, объяснил прапор, ухмыльнулся. – Отказывается подчиняться. Говорит, только с офицерами общается. – Отпустил кнопку, хрустнул шеей. – Будет тебе старший. Абы донес.

- Отойдем в стороночку? – старшина, тот самый, что любопытствовал о моей везучести, объял мой локоть своими костлявыми, но совершенно не бессильными, пальцами.

По параллельной аллее, ведущей к другому корпусу больницы, проходил отряд молодых "вованчиков", срочников, в брониках зачем-то, с касками, численностью человек восемь. Такой же отряд стоял в стороночке, бойцы, приподняв маски, дымили. Поэтому тот самый остаток резвого рассудка из уголка тихо так намекнул, что сейчас не лучшее время для выпендрежа. Самое страшное, как ни крути, я уже прошел. Теперь и жесткие замесы с ментами (если, конечно, им еще не дозволено расстреливать за такую незначительную шалость) казались не страшнее "неуда" за семестр.

Мы отошли к скамейке, метрах в двадцати от парадного входа в "инфекционку". Прапорщик стрельнул у старшины сигарету, сдвинул немного набок повязку, что придало его и без того чурбановатому выражению пущей комичности.

Невдалеке стоял ментовский "бобон", небрежно вкативший передние колеса на подстриженную травку газона. Символично, чего уж.

- А в чем проблема, пацаны? Вы что, у всех документы досматриваете?

- Ну, допустим, не "пацаны". И не у всех, – для подчеркивания своей важности задрал подбородок старшина. – "Минусовые" и вторая категория "плюсовых" нас как-то не шибко интересуют. А вот такие, как ты – тема. Такие нам нужны.

- И что вылавливаете на этом?

- Скоро сам поймешь. Только на лыжи встать не думай, ладно? А то палка башка получать, – коряво изобразил эскимоса тот, – с бинтами все лето ходить.

И они одновременно засмеялись. На фоне стенаний, что рвались наружу через открытые окна "инфекционки", их смех воспринимался как насмешка над всеми ними. Тончайший ментовской юмор…

Офицер появился из-за угла соседнего здания. Я сразу понял, что он и есть Васильич. Фактурный старлей: башка квадратная, походка быстрая, бодрая, на видимой части лица выражение такое по-садистски улыбчивое, вроде как от счастья, что отыскался доброволец, на котором за всех оторваться можно. А сам эдакий бычок широкоплечий, пистолет на поясе оттопыривается, как у ковбоя, китель на три пуговицы расстегнут сверху – кустистая грудь напоказ, золотой крест на тросу поблескивает.

Подойдя, он без разбору сгреб рубашку у меня на плече в кулак, встряхнул мною.

- Ты че, твою мать, особенный? Сопротивление оказывать надумал? А-а? Спрашиваю! Особенный, бля?

- Да какое сопротивление, командир? – сохраняя спокойствие, отвечаю. – Там сказали, показать доки старшему. А прапор с каких-то пор, – я не умыкнул случая еще раз отвесить "двухзвездочному" визуальную оплеуху, – старшим считается? Документ-то не справка с ЖЭКа, чтоб я его всем без разбору. Сам понимаешь.

В принципе, подействовало. Ослабла хватка, смяк взгляд. Я же его как бы от общего числа выделил, мол, вот ты – старлей – тебе респект и уважуха. Подчеркнул его звание. А эти так, для красоты здесь. Но затем лицо Васильича нахмурилось вновь.

- Че ты мне тут дурака включаешь? – он приблизил меня к себе, я видел как выступили прозрачные капли пота на его лбу. – Тебе не один хер, кому предъявлять? Человек в форме к тебе подошел, не бомжара же с помойки. – Оттолкнул с силой, я едва не щлепнулся задницей на скамью. – Показывай подтверждение, а то ща, не хер, боху твою лысую оторву.

Так оно как-то... отдавать ему сейчас это свое подтверждение. Но что делать? Я достал из заднего кармана джинсов сложенную вчетверо бумажку, протянул Васильичу. Тот развернул, и все трое, одновременно наморщив лбы, внимательно изучили мой пропуск в жизнь.

- Семейное положение. Родню какую имеешь?

- Холост. Детдомовский я.

- Адрес правильно указан? Проспект юности, пять?

На втором этаже "инфекционки" началась какая-то потасовка. Громко хлопнули двери. Послышались крики, приглушенный женский визг. Бурлящая человеческая масса что-то исторгала из себя, и это вынудило троих ментов оглянуться на безотрадную трехэтажку.

- Второй, что у вас там творится? – Васильич обратился к кому-то по рации. – Второй, нах?!

Но ответа не последовало. Да и нужды в нем уже не было. Женщина завопила пуще, ее крики стали ближе. Когда в оконном проеме показался край зеленоватого скафандра, я понял, над кем "минусовые" решили совершить акт возмездия. Это можно было предвидеть – пятеро бойцов ни при каком раскладе не смогли бы противостоять обреченным устроить казнь над вершителями судеб. И они ее, естественно, устроили.

- Ахерее-е-еть... – протянул старшина.

- Все, пизда комиссии.

Грузное тело вирусолога Марининой вывалилось из окна как кислородная подушка. Ее вопль, прорываясь через порванные фильтры респиратора, почему-то обрел комичную тональность. Это было бы забавно. Наверное. Если б она, перевернувшись в воздухе, летела бы вверх, а не вниз. Вслед за ней со звоном посыпались осколки разбитого стекла. Примерно то же происходило в другом конце коридора, где до этого свои вердикты выносили другие вирусологи.

- Первый, – невозмутимо передал по рации Васильич, когда тело женщины, исполнив подобие фигуры для прыгунов с трамплина, с хрустом шмякнулось на асфальт. – Подгоняй своих, у нас тут чепе. Доктора вылетают.

- Что? Как вылетают? – недоуменно кто-то на том конце.

- Первым классом, бля! Ты что тупишь там, что ли? "Минусовые" бунтуют. Гони машины!

Она шевелилась, эта женщина, наверное, пыталась встать. А упала же лицом вниз. Это было не столько жуткое, сколько наматывающее кишки на вертел, зрелище. Никто не ринулся к ней на помощь, другие женщины прикрыли лица, молодая девушка завизжала в истерике. Я отвернулся. Тошнота отправила мне в глотку отвратительный воздушный пузырек, который не удавалось ни проглотить, ни выплюнуть. Я не из брезгливых, но...

- Этого в патрульку, потом разберемся, – скомандовал Васильич, убирая во внутренний карман кителя мое подтверждение. – Сами за мной и живо.

Старлей двинулся к корпусу, а прапор в тот же миг поймал меня за запястье левой руки, умело выгнул за спину, продев под свой локтевой изгиб, другую положил на затылок.

Картинка с доктором, у которой от удара разлетелось по асфальту лицо, вывела меня из равновесия, поэтому среагировал я не сразу.

- Э! Че за дела? Ты чо творишь, мусор?

Но он, разумеется, не ответил. Надавил сверху, руку повыше задрал, чтоб я почти к земле клювом опустился, и повел к машине.

Но адаптация в этой ситуации для меня дело нескольких секунд. Когда старшина открывал заднюю дверцу "бобона", я уже знал, что буду делать. В такой клоповне на колесах меня катали с пятнадцати лет, так что все эти ментовские приемчики для меня вовсе не внове. Пусть пока думают, что приняли – я для годится даже исполняю стандартное "отпусти меня, начальник, я ни в чем не виноват".

Сейчас подведут к дверце и дадут по печени, чтоб сговорчивей стал и сам в клетку залез. Да только хер они угадали. Сопротивление, говоришь, старлей? Да, твою дивизию, оно самое, что ни есть самое настоящее сопротивление, на хрен.

Я уперся ногой в порог узкого дверного проема и со всей силы оттолкнулся обратно. Моя пятая точка превратилась в снаряд, который откинул прапора на пару шагов назад. Был бы я в браслетах, и весь этот театр ничего не стоил бы, но "вован", конечно же, не ожидал от меня ничего подобного. Выпустил мою руку и тут же принял с полуоборота кулаком по лицу. Кепка слетела с его русых волос, покатилась под "уазик". От второго удара с левой повязка соскочила на подбородок. Жаль, пистолет из кобуры у него не рискну достать – повернулся он ко мне другой стороной. Но, дубинка, слева на поясе висящая, тоже ничего. Потянул с рывком, сорвал с петли. Старшина, конечно, птицами в небе не любовался. Вякнул что-то, слабо обладающее останавливающей силой, и сам за дубинатором потянулся.

Оттолкнув старлея, я рванул к нему. Шибанул по башке. хорошенько. Он палку выронил, потому и бошку успел руками накрыть – сберегся. Но и так отгреб, мама не горюй. Закричал, по-имени кого-то окликнул. Я еще ему и с ноги добавил, в область, как говорится, паха, но слабо вышло. Не так, как хотелось. Прапор, блин, зараза приставучая, слева за руку меня поймал, по ногам врезать собрался. Затем руку вывернул, локтем по спине угрел. Но я выкрутился. Развернул его же ПРом ему меж глаз. Хорошо получилось, с рассечины кровь сразу ручьем, по носу вниз побежала.

Боковым зрением засекаю движение. Трое или четверо приближались от стоящего неподалеку спецурного "пазика", вереща что-то на нечеловеческом языке. Хреново. Да и старшина с прапором живучие попались – кто-то другой уже б давно в горизонтальном положении отдыхал, а эти ни хера. Старшина за дубинкой своей наклонился, прапор руку на кобуру положил.

- Ну все, придурок... – прошипел, брызжа слюной.

В этот же миг кто-то выпрыгнул из дверного проема ментовского "уазика" – точняк как сумасшедший из палаты. С ревом и озверелым выражением лица. Набросился на очухавшегося прапора. Двое других, один мужик лет сорока в порванной тельняшке, другой с разбитой головой, окровавленным лицом и слипшимися волосами, что и не сразу и определишь, какого он пола, выскочив из патрульной машины, кинулись на старшину.

Без марлевых намордников. "Плюсовые".

Не обратили на меня никакого внимания, свалили бойцов на землю, принялись их пинать. У них на это почти не оставалось времени, подмога всего-то в десятке шагов, но желание отомстить штука такая, что ему нельзя не подчиниться. По себе знаю.

Но у меня были другие планы. Делай ноги, Салман, – приказал я себе и тут же привел приказ в исполнение.

К черту говеное подтверждение. Что мне его, в рамку взять, что ли? Пусть старлей, если ему заняться больше нечем, в трубочку его скрутит и в жопу себе сунет.

Эвакуация... О ней только и разговоров сейчас. О куполах, растянутых в центре города. От этого слова, базару нет, исходила какая-то чарующая энергия, подпитывавшая веру в будущее, но на деле все это представлялось мне слабо. Эвакуация – че за хрень? С манатками за плечом на поезде чух-чух? Куда? Кто меня там ждет?

А потому и утраты особой не ощущалось.

Я рванул через клумбу, с растущими на ней нарциссами и георгинами, и полутораметровыми шагам – бе-гом! Пусть простит, оттолкнул трясущегося старика, намеревающегося присесть на скамью, затем врезался в парочку, отбросив не успевшего освободить мне дорогу парня. На ходу перепрыгнул живую изгородь из бирючины, едва не угодив при этом ногой в урну. Сворачиваю за угол. Еще совсем немного – и я за пределами территории больнички, а там – перекати-поле, есть где тихарнуться, хрен отроют.

Сил после двухдневных обследовательских экзекуций, оставалось чуть больше, чем на дне, но внезапно открылся дополнительный клапан. Налипшая на кеды грязь, отрываясь от подошв, перелетала через голову целыми кусками – я бежал, как, наверное, бежал бы от падающего на Винницу астероида. Обгоняя крики, что слышались со спины, и даже не задумываясь, куда именно взят курс, я мчал как подстегнутый жеребец.

Но слишком быстро оказалось – никуда я уже не бегу...

Даже и не понял, когда мне наперерез кинулся этот долговязый. Спортсмен, наверное. Он чиркнул своим сорок пятым мне по ногам внизу, толкнул в плечо и я отправился в полет. Асфальт стремительно приближался, а вместе с ним и ощущение, что я ничего не выиграл, получив треклятое подтверждение.

Проскребши харей по асфальту, я тем не менее, не собирался отступать. По крайней мере, имел твердое намерение оказывать сопротивление, ведь у меня все еще в руке была дубинка! Но концерт закончился внезапно раньше – долговязый был не один, и кто-то из подоспевших ему на помощь, нанес мне западлянский удар по затылку. И на этом уже точно было все...

Очнувшись, я сразу уяснил, где нахожусь – затертый до серебра металлический пол может быть только здесь – в багажном отделении, предназначенном для транспортировки нарушителей правопорядка. Привет, ментовской "уаз". Башка раскалывалась, перед глазами пульсировали цветные кольца. Я заворочался, издал стон с матерной примесью. Заломленные за спину руки что-то удерживало. Браслеты, ну конечно, что ж еще? Кто-то помог мне сесть.

- Че, браток, не убёг? – спросили с доброй ехидцей в голосе. – Мы вот тоже вовремя не слиняли.

А-а, мужичок в тельняшке. Только уже без оной, кусок лишь на полу валяется. Ясно все. Тесновато тут, если не сказать, что вообще повернуться негде. Двое сидят в уголках, двое лежат мешками на полу. Патлатый и еще один, с башкой разбитой – по ходу, в отключке полной.

- Гля, что творят, – кивнул мужик на зарешеченное, грязное окошко в задней дверце.

Крики, гул машин и шум к этому времени то ли усилились, то ли я лишь сейчас обратил на них внимание, но творилось на дворе черт те что. Перед "инфекционкой" стояло две пожарные машины, менты и "вевешники" держали здание в оцеплении, пока парни в брезентовых костюмах заливали здание мощными струями из пожарных шлангов. Из-за угла выглядывал грузовик с водометом на крыше, направивший струю воды на второй этаж. Подавить мятеж в такой способ было несложно – во всем здании не нашлось и одного закрытого окна. Поток воды выталкивал людей прочь из корпуса, тут же стояли вояки с дубинками наготове. Они выстроились коридором, и перед выбегающими в панике людьми открывался лишь один путь – за территорию больнички.

- На сегодня прием окончен, – мрачно констатировал мужик.

- И так удивительно, что дубарями обходятся. Пальбу еще не начинают, – сказал парень, сидевший в углу. – Я уж думал, все, хана, ща устроят им тут Косово.

Я украдкой глянул на него; знакомое лицо, правда, где пересекались, не припомню. Может, с моего района? А впрочем, какая на хрен разница?

- Не каркай лучше, – сплюнул себе под ноги "матрос". – Все равно недолго этой халяве осталось. Видал, что в городе творится? Скоро начнут расчехлять, помянешь мое слово. Э, командир! – он прильнул к решетке, когда мимо "уазика" проходил человек в форме. – Слышь! Открой окно, будь человеком. Дышать нечем.

Но тот прошел, не обратив на нас никакого внимания. Зато появился прапор с красным, разбитым мною рубильником, кровь в ноздрях темная, засохшая. Гыкнул, выпучив глаза и выставив напоказ зубы – вродь как напугать нас намеревался. Не вышло, понял, что дурачком остался, каркас суровости на свою рожу идиотскую натянул.

- Ну че, обезьяны, покатаемся? – и постучал дубинкой, той самой, что я у него отбирал, по стеклу.

- Окно открой, – попросил "моряк". – Задохнемся же.

- Ага, сейчас. Может, минералочки еще? – От, сука же, а?! – С холодильничка. Какую предпочитаете? Или, может, рот сосущий привести?

- Да чего вести? – выглядываю я в окно. – Полезай сам, не обидим.

Мужики поддержали меня усталым, но непритворным смехом. Попуск мента – всегда провоцирует эндорфинный всплеск, особенно, полагается, когда сидишь запертым в ментовском воронке.

Прапор ноздри раздул, взгляд безумный – через металл пронизывает, что излучение радиационное. Потом как врежет со злости дубинкой по борту. Хлопок этот тут, внутри, прямо сказать – не звучание флейты. Как ладонями по ушам.

- Ты у меня, сука, за это ответишь! Понял?! Я тебе, бля, устрою Нигерсаки, приедем в отделение.

- Так чего ждать-то? Открывай, тут устрой.

Мы ожидали повторного удара по борту.

- Отставить! – рявкнул кто-то и прапору пришлось согласиться на отсрочку. ПР, как топор палача, угрожающе завис над его плечом. Мент с неохотой убрал его на пояс.

- Повезло тебе, – прошипел, буравя меня нетерпящим взглядом. – Пока.

Подошел Васильич, его лицо, повязка и светлые волосы были перепачканы кровью. Сложно предположить, что это была его кровь. Скорее всего, сорвался на ком-то другом и одним лишь базаром, как со мной, дело не кончилось

- Первая группа уже выдвинулась. Давай за ними, выгрузишь этих и возвращайся. Четверых "бацилл" завалили, двоих покалечили. – Сокрушенно покачал он головой. – Прикидаешь? Уроды, бля. "Минусовки" ебучие, – выпустил ноздрями пар. – Оставшиеся хер теперь согласятся работать. В общем, давай пока вали в райотдел, потом видно будет. Силаеву только ничего не объясняй, скажи я приеду, сам доложу о ситуации. Усек? Знаю я твое "ага". Потому и повторяю, тундра.

Фамилия Силаев была мне знакома. Знал я такого, ранее обычного человека, а потом… мента. И был на все сто уверен, что именно к нему меня вели неприглядными коридорами мусарни в наручниках за спиной. Небось, он и сам, при просмотре личных документов "задержанных", наткнулся на знакомую фамилию. Иначе как объяснить, что избрали именно меня из тех тридцати человек, что притаранили с "инфекционки"? Нас только выгрузили на заднем дворике Ленинского райотдела, забрали документы, а через минут двадцать мою фамилию огласил этот сухопарый сержант.

Мысль, что меня могут вызвать из-за той мелкой потасовки, что вышла при задержании, я сразу отбросил как несостоятельную. Вряд ли обиженный прапор обладает такими полномочиями, чтобы приказывать кому-то привести к нему задержанного. Тут почерк приказа другой.

Окончательно я убедился в правоте своей догадки, когда младший сержант приказал остановиться возле двери с табличкой "Зам.начальника по ГБ Силаев А.А.". Сам, неуверенно постучав, заглянул внутрь, спросился. Получив положительный ответ, снял с меня надавившие запястья баранки и подтолкнул к дверям.

Завидев знакомое лицо, замнач сдержанно намекнул на улыбку. Поднялся (надо же, какая мне оказана честь!) из дорогого кожаного кресла, даже сделал пару шагов от стола. Разумеется, правды в этом не было никакой. Уважения, тем уж более радости, моя физия у него давным-давно не вызывала. Повелся так в угоду почти забытой, ныне уже ничего незначащей истории, когда наши жизненные пути с ним плотно пересеклись. И мы оба это прекрасно понимали.

- Радченко, никого ко мне не пускать, – быстро сменив облик, приказал он.

- Есть, – ответил сержант, закрывая дверь.

Да уж, время нас здорово меняет. Пузатый, обзаведшийся пристойной жировой прослойкой важный дядька в дорогом костюме и при галстуке, теперь лишь отдаленно напоминал того опера Силаева, а еще раньше младшего сержанта разведроты полка ВДВ, которых я знал лично. Скорее, он мог бы сойти за старшего себя на лет двадцать родного брата или отца, чем на того парня, с которым я полтора года топтал плац. Но вот в чем я убеждаюсь сотый раз, так это в том, что куда хуже нас обезображивают кабинеты и кресла. Да, в моей памяти Силаев отпечатался гордо носящим форму пятидесятого размера и погоны литехи. Теперь же вот, замнач по гэбэ, с трудом умещающийся в глубоком кожаном ковше. Я, в отличии от него, поменялся не особо, но проходил бы Силаев мимо меня на улице – ухом не повел бы. Кресло не позволяло. Тут же даже на прием позвал.

Впрочем, гниловатым он был всегда, так что ждать от этого приглашения чего-то доброго мне совершенно не стоило.

- Проходи, проходи, не стесняйся, – он, протянул мне руку.

- Стеснялся бы я, – отвечаю. Влажная, пухлая ладонь после рукопожатия убралась быстро, как на резинке. – Сами катают, сами приводят. И ночлег, я так понимаю, обеспечат.

- Ну ты не поменялся, Салман, – вроде как рассчитывал он на нечто другое. – Вынужденная же мера, – объяснил. – Присаживайся, разговор есть.

Я обвел глазами просторный, светлый кабинет, многоуровневый подвесной потолок, важняцкий т-образный дубовый стол, добротно заваленный исписанной бумажной продукцией.

- Зато ты поменялся, Андрюха. Вона на какие высоты забрался. Заместитель самого!

Наверное, к нему мало кто так обращался на "Андрюха", потому что по ушам ему это резануло заметно. Натянутая, неоднозначная улыбка исчезла с его уст вовсе.

- Ну, вообще-то не забрался. А поставили. – "Да, конечно… – внутри рассмеялся я. – Ты же отбивался, как мог". – Да и не мед тут ложками, Салман. Знал бы ты, как тут весело... десятой дорогой эти высоты обходил бы.

Замнач усадил тяжелую задницу обратно в кресло, прибавил в обличье озабоченности.

- Да я и так обхожу. – Я присел на мягкий стул, отодвинув его от короткой приставки к массивному дубовому столу. – Не всегда, правда, удается. Догоняют иногда.

На его лице не было повязки, но среди сотен бумажек на столе я высмотрел краешек документа, который объяснял причину такого риска. Иммуна, значит, в норме. Хотя, судя по заваленной бычками пепельнице, не скажешь, что у замнача все в ажуре. Одна разрешенная проблема, я так понимаю, породила для него сотни других.

- Не, ну ты зануда, Глеб. Ладно, не для того я тебя позвал. – Наклонившись, от чего кресло под ним издало жалобный скрип, он открыл тумбу стола, и на его движение руки там многообещающе звякнуло стекло. – Обошло тебя, так понимаю. Это хорошо. Тогда снимай маску, тут не заразно.

Я стащил повязку на шею, потер ладонью по губам – привкус отвратительный после этих масок. Он вытащил из тумбы немного початую, в форме колокола бутылку "шустовского" коньяка и две стопки.

- Что, может, армейскую службу вспомнить решил? А, младшой сержант Силаев?

- Может, и решил. – Поставив коньяк на стол, он обхватил пухлыми пальцами корок, извлек его из горлышка. – А чего, замкомвзвод Салманов, у нас нечего вспомнить, а?

- Чего ж нет? Много чего. Хотя бы твой первый прыжок. Помнишь, как тебе выпускающий подсрачника дал, чтоб ты с "восьмерки" выпорхнул?

Он озадаченно нахмурился, держа корок в воздухе и решая, что же предпринять: затыкать ли бутылку обратно или списать на особенности диалога "мент-хулиган" и простить мою горячность? Он несколько секунд потратил на разгадку моей ухмылки. По-дружески ли я подкалываю самого зама по гэбэ или все-таки с издевкой? Потому что если второй вариант, то, скорее всего, бутылка сейчас исчезнет в том же направлении. А затем появится сержант Радченко и поставит зарвавшегося визитера на место. Ибо негоже мне, эвентуальному уголовнику, срывать простыни с постыдных моментов личностной истории самого "зама"!

Хотя случай-то имел место быть. Когда нашу роту выбрасывали в первый раз, Силаев в очередной отпуск укатил. Он вообще каждые выходные дома бывал, не скрывал даже, что его пристроил служить папаня, ради красивого "военика", чтоб сынулю на службе в ментовке потом уважали. Так вот, когда нас подняли во второй раз, младшой сержант Силаев напрочь отказался прыгать. Его инструктор еле вытолкнул, а я, как замыкающий, это видел. Если бы рассказал – чмырили бы Силаева даже духи. По полной программе. Потому что для ведевешника нет ничего хуже, чем не прыгнуть. Лучше самому тогда тельняшку снять и берет менять на общевойсковой. Таким путь в РМО*, роту мелких обезьян, как она у нас называлась (а проще говоря на подхоз) открывался сразу, и прыгать до дембеля можно было разве что с крыши хлева. Так что, подумать если, я имя его светлое сберег тогда, зря обижается. (*РМО – рота материального обеспечения).

Я засмеялся. В напряженной тишине мой смех грянул как удар в гонг. Я старался придать к звучанию нотки дружелюбности, но не был уверен, что майор Силаев меня поймет. Но он понял, к моему, честно признаться, счастью. Сначала заулыбался, смущенно как-то, будто я напомнил ему как он первый раз с бабой, а потом загоготал вместе со мной.

- С "восьмерки", ну да. Вы ведь тогда уже по второму разу на выброску шли, а я впервые этот Ми-8 увидел. И запомнил же, а? А как я тебя вместо кухни в наряды ставил шириться в автопарке, забыл? Или как ты нарезался в говно и я с бытовки связистов на второй этаж в нашу располагу волок?

Да, тоже было. Хотя... если начинать вспоминать, что кто кому должен, Силаев точно в проигрыше останется. Хули там его наряды, куда он меня ставил, если я от самоволки его прикрыл, из которой он вернулся через два дня. Или когда он штык-нож в карауле провтыкал. Это был крупный залет, за такой можно было и на "дизель" загреметь. Деды над ним поржали, отцепили, пока дрыхнул. А потом то ли толкнуть кому-то собирались, то ли на дембель с собой, на память, не поймешь. Мне за зему обидно стало, хоть я с ним особо в друзьях не числился. Одного старослужащего выследил, кусок стекла к горлу приставил, говорю, вскрою за нефиг делать, на гражданке пять трупов оставил (а наколки с нацистским орлом на груди и готическим шрифтом "Zukunft hinter uns"* на лопатках у меня к тому времени уже были) тот и сдал корешей, мол, да, забрали. (*Будущее за нами) И хоть мы на следующий день отгребли с Силаевым за казармой по полной программе, штык ему вернули. Вот так вот. А он мне тут, наряды на парке припоминает.

- А ротного Дороженка помнишь? – Опускаясь на стол, стопки весело тренькнули гранеными стенками. Силаев налил чуть меньше, чем по половине. – Как он, сука, нас задрачивал на полигоне?

- Да помню, блин, – киваю, вольготно развалившись на стуле и протянув ноги. – Любил он меня, гоблин. Я этот сраный ящик с матбазой навек проклял.

- А это помнишь – "Качнись, нехватура!"? – реально крикнул Силаев и я вспомнил о сержанте, что остался по ту сторону двери. Небось, решит, что это ко мне так. – Сука, за ве-де-ве, семьдесят семь раз на кулаках! И не дай Бог кто-то не вытянет. Всю роту в позу думающего десантника!

- Так ты же и не вытягивал, – хохотнул я, погладив пальцами донышко стопки.

- Да ладно. Такое всего пару раз было. И то из-за меня никого не наказывали.

За окном одна за другой промчали машины с включенными сиренами. Пожарные. Их вой вынудил нас вернуться в настоящее. Мы молча выпили, сморщились, занюхали рукавом.

- Так что, может, объяснишь, что это твои черти творят? Принимают прямо на улице, упаковывают. За что, про что, ничего не толкуют.

- Ну ты не прибедняйся, – сморщился Силаев. – Кусалово тоже устроил. Вадиму Денисенко зачем-то нос сломал. Так что...

- Не-не-не, – я покачал указательным пальцем. – Не так, начальник. Я отвечал, когда мне руки уже за спину заломали. Так что не надо мне тут об обиженном прапоре.

Помрачнел майор. Воспоминания об армейской службе, как и о давно минувшем приятельстве, свернулись дряхлым свитком. Враз ничего в сидящем напротив человеке не осталось от ностальгирующего по былому времени служаки. Посерьезнел, сосредоточился, будто собирался войти в исповедальню, а потому усердно вспоминал все грехи, что собрал за плечами. Чтоб не забыть никакой.

- Глеб, – Силаев разлил еще по полстопки. – Ну не мелочись. Это же... ерунда, в сути. Разве не видишь, что в стране творится? У нас вон, в Виннице, жопень какая начинается. Но даже это всего лишь детский аттракцион по сравнению с тем, что тут скоро будет. Удивляюсь вообще, как оно все еще кучи держится. Всему ведь хана. Всему, люди просто еще не осознали этого. А ты за такую чепуху уже мне тут пальцы загибаешь. У меня ребят с каждым днем все меньше становится. Те, что остались – на вес золота. Все понимаю, эпидемия, цепляют заразу, у всех родные есть... – Замнач вытащил из полки стола пачку дорогих сигарет, небрежно бросил на стол, что в этих стенах, должно быть, означало "угощайся". – Ладно, одни предупреждают хоть, отпрашиваются, а другие – пистолет на ремень и погнал в свою Козолуповку. Каждый день бойцов недосчитываюсь...

Взяли по сигарете, майор чиркнул бензиновой золотистой зажигалкой, протянул мне мерцающий огонь. Закурили.

- А тут приказ за приказом. Личный состав не распускать, полная готовность, подготовка к переводу на чрезвычайное положение. Безостановочно шлют. И им поебать, что у меня нет с кем готовиться к переходу. Понимаешь? Им все равно.

Закоптили, малость, сизым дымом кабинет. Заволокло, как туманом, пространство под потолком. Нервы, все от нервов... Мне начало доходить, в чем таился смысл этой принудительно-доброжелательной встречи, но высказываться по этому поводу я еще не спешил. Пусть продолжает. Быть может, что-то поменялось и я ошибаюсь?

- Вот, последнее, – он повернул мне лицевой стороной официальный документ с гербом и названием профильного министерства. – Обеспечить деятельность санитарно-дезинфекционной службы, оказать содействие при выполнении СДС возложенных на нее обязанностей, при оказании сопротивления применять правомерные методы влияния, предусмотренные законом о милиции. Как тебе?

Я сохранял безучастное выражение лица, но Андрей воспринял это как непонимание происходящего и, выпустив на сторону струю дыма, объяснил.

- Понимаешь, в чем штука Глеб. Нет никакой санитарно-дезинфекционной службы. Нет службы, чтобы трупы из квартир выносить. Ее надо формировать. А вот кому и из кого – неизвестно. Вернее, известно, но там на такую тему не подписываются. У МЧСа своих забот хватает, а служащие СЭС сами не пойдут на квартальные рейды. Нет у них обязанности такой. Да и дураков, которые согласились бы на эту работу, не сыщешь. А город наполняется трупами, Салман. Ахренеть, как быстро наполняется. Люди телефоны срывают вон – тела просто на тротуарах валяются. С этим нужно что-то делать, ты ведь тоже согласен, так? А есть ли выход из сложившейся ситуации? Когда "Надо!", а некому. Есть! – взвизгнул замнач, снова выпустив изо рта дым. – Там, наверху, – он поднял указательный палец, ткнув в задымленный, многоуровневый потолок, – решили: а давай-ка эту хрень повесим на милицию! Не только обеспечение деятельности СДС, но и отбор и формирование ее групп. Круто, правда? Все как всегда в нашей чудесной стране делается руками милиции.

Ментов, – так и просилось. Но он смягчил "милицией". Пусть, имеет право.

- Э-э, если я тебя правильно понимаю...

- Ты меня понимаешь правильно, Глеб. – Его глаза сверкали как два искусственных кристалла, в голосе слышался оправдательный, но даже без нотки извинения, тон. Мол, проникайся и понимай, почему так. – Людей, которых мы отбираем возле больниц, с плюсовым результатом, и есть добровольцы СДС.

- Добровольцы... – хмыкнул я.

- Да мне это по хую! – он ударил ладонью по столу, нетронутая коричневая жидкость в стопках отреагировала мелкой рябью. – Меня тут с утра до вечера, во все щели, Салманов! Безостановочно! Телефон вот выключить пришлось, чтоб с тобой поговорить. Так что меня их мнение вообще не жмет. Они – добровольцы и все на этом. Кто начнет игру в отрицалово – я тебе читал, – ощутит на себе, что такое методы влияния, не запрещенные Законом. Как это будет в действии, я думаю, ты не хуже меня знаешь.

- Ну, рисую себе так: санитары-добровольцы носят мешки с трупами, а твои обезьяны их под прицелами держат. Лихо. Что-то подобное в этом городе, говорят, уже было. В году сорок первом. Начнется бунт – твои их смогут на "законных" основаниях покалечить или вообще пришить за милу душу. Правильно?

- Хороший из тебя художник, – отметил Силаев, снова затянувшись и нервозно сдавив челюсти. – Значит, и понимаешь, что по-другому тут никак. Нам тут жить, Глеб! И не надо вот это вот сейчас, как ты умеешь… "мусора падлы" и прочее. Сам ведь понимаешь – эту работу надо делать. Иначе за трупами скоро города видно не будет. Пойми, я этого не хочу. Я и сам не против бы оказаться где-нибудь на Канарах, да только все уже. Дети у меня из "рисковых", пришлось вывозить срочным образом. Взамен на себя. Так что имеем то, что имеем, и нам придется что-то с эти делать.

- Ну и? Ты меня для этого звал? Сообщить о моем новом призвании? – сохраняя хладнокровие, спросил я.

- Нет. О твоем призвании мы еще не говорили.

- Вот как? Интересно-интересно. Какую же роль ты мне уготовил? Ведь я так понимаю, отпускать ты меня не собираешься.

Я в этом не сомневался. Служба службой, дело давнее. Он уже много лет не видел во мне друга. С дембеля, наверное. С тех пор, как в школу милиции поступил, а я хулиганить начал. Пути наши разошлись, как в море две медузы. Пересекались, конечно, не раз, но даже в добрую память о нашей совместной службе, Силаев не нарушал до блевоты официальной дистанции. Меня приняли за драку в баре через год после увольнения в запас. Он как раз в Ленинский райотдел устроился. Наши дружеские отношения с однополчанином Силаевым еще были свежи, но другой помощи кроме нотационной, и рекомендаций "завязывать с этим", он не оказал. На том нашей и без того шаткой дружбе был конец. После, я имел проблемы с органами этих самых внутренних дел раз десять, в основном по мелочи, но Андрей каждый раз умело включал карася – если я просил дежурного передать Силаеву, что я его хотел бы видеть, у него находилась веская причина отказать. Потому и встреча сегодня двух однополчан, чьи койки в кубрике были одна над другой, вышла вот такой вот. Никакой. Будто и не было того всего. Потому и никаких скидок на прошлое. Я для него такой же никто, как и те тридцать человек, что свезли на задний двор.

- Ну, начнем с того, что ты задержан за оказание сопротивления должностному лицу...

- Да брось, Андрей. Ну хоть ты не будь зазомбированным как эти твои...

- А во-вторых, – он выдержал напрягающую паузу, слушая, как оса продолжает биться в окно. – Ответь мне на один простой вопрос: что ты будешь делать, выйдя отсюда?

- В смысле? – Мне не пришлось прикидываться удивленным, потому что его слова и вправду удивили меня. – Ты считаешь, что если не таскать трупы, то мне больше нечем будет заняться?

- Просто ответь на вопрос, – Силаев с силой раздавил бычок в пепельнице. – Что ты будешь делать?

- То, о чем думают все, кого твои люди принимают возле больницы. Использовать свой шанс на эвакуацию.

Силаев замер на несколько секунд, будто кто на паузу на нем нажал. А потом пырхнул каким-то болезненным, удушающим смехом. Раздув щеки и подняв брови, он откинулся в кресле и его брюхо принялось судорожно сокращаться в такт сыпучему пырханью. Затем он прекратил, так же резко, как начал, посмотрел на меня взглядом душевнобольного человека. Словно спрашивал: ты и вправду думаешь, что болен я?

На улице стало совершенно тихо, даже оса перестала усердствовать.

- Какая, к чертям собачим, эвакуация, Глеб? Ты что, так ничего и не понял? Это же все только ебучая политика. Показуха. Для Европы или еще кого. Ведь никакой эвакуации на самом-то деле нет. Знаешь, куда они их вывозят "плюсовых" вместе с "рисковыми"? Русские, блин, спасатели в очах народа? – он ощерился, став еще убедительней смахивать на шизофреника. – В лагеря, блядь. Где-то в приграничной зоне, в Черниговской области. Поселения, бараки за высокой оградой. Как ты там говорил: сорок первый год? Пожалуй, да, именно сорок первый. Потому что лагеря эти знаешь как называются? Знаешь? Ну. Давай. Нет? Тогда я тебе скажу – концентрационные. Знакомый термин, правда? Не будь наивным, Салман. Кому мы на хуй нужны со своей эпидемией? России? Белоруссии? Перестань. Никому мы не упали. Это только политика, Глебушек, и ничего более. Переговоры нашего правительства с вашим, поиск взаимных выгод и условий. Вот и все. Никакого расселения в безопасный районах Сибири, как тебе обещали. Никто не повезет "плюсового" даже с десятью печатями через всю страну. Разве это не понятно? Это же... Это же как... я не знаю, как предновогодняя распродажа. Тупо расчет на лоха. Куда их по-твоему вывозят? Только концентрация, в приграничной зоне, которая, скорее всего, никогда и не перерастет в заграничную. Неужели, ты так этого и не понял?

Я понял одно. Что и вправду не задумывался еще над этим вопросом так основательно. А ведь в словах Силаева, невзирая на примесь легкой формы помешательства, был здравый смысл. Концентрация... Вполне могло быть. Людей ведь от пунктов эпидемконтроля – тех самых куполов, что разбиты в трех районах Винницы и контролируются русскими, – увозили автобусами. Не дополнительно выделенными поездами, соединением, скажем Винница-Барнаул. Не самолетами. Автобусами! Прямиком в Сибирь. А статья того журналиста, о том, что след транспортов с эвакуированными "теряется" сразу за городком Семеновка, Черниговской области? Мистика, блин. Но никто ведь и вправду не видел, как эти самые автобусы направляются на Урал. Жаль журналистская профессия уже почти упразднилась: печатные станки останавливаются, телеканалы прекращают трансляцию. А те новости, что выходят, тщательно фильтруются, и, естественно, ни о каких "пропавших" автоколоннах в них нет речи. Как и вообще о пунктах назначения эвакуированных. Скандалы сейчас недопустимы, а так бы хотелось знать побольше об этой самой эвакуации...

- Допустим, – говорю, отправив свой окурок в переполненную пепельницу. – Что ты предлагаешь?

- Наем, – со всей серьезностью сказал он. – Лидерство, команду, заслуженный кусок хлеба.

- Ты? Мне? Наем? – Кажется, Силаев не переставал меня удивлять. Вид у меня, должно быть, имелся дурачковатый, но иной реакции предложение замнача у меня, увы, не вызвало. – Мне кажется, ты немного забыл, мы с тобой из разных окопов...

- Я помню это очень хорошо, – с готовностью парировал он. – И именно такой ты мне нужен. Уверен, именно по этой причине за тобой пойдут люди. Потому что ты такой же как они. Не мент. И не зек. А даже, что еще лучше, противопоставленец обоим. Парни, что остались на заднем дворе, будут нуждаться в лидере, пусть бы о чем они сейчас не говорили. Они – в твоем распоряжении, Глеб. Выбери из них самых достойных, создай свой взвод, я выдам снарягу. Все как в армейке, если ты еще не забыл.

- И что мне им объяснить, Андрей? Чего ради они должны ставать ополченцами? Чьи приказы им исполнять?

- Твои. Твои, Салман. У тебя будет свой район. Контроль – вот твоя задача. Контроль. И это не только моя инициатива. В старогородском, замостянском райотделах решается тот же вопрос. Мы хотим людей, которые получили подтверждение, задействовать в правильном деле. Понимаешь? Нужно только их тонко пробить на сознательность, гражданский долг. Не так, как это сделают мои пацаны. А грамотно, как ты умеешь. Чтобы поняли, что спасение утопающего в его же руках. Если не удержим город – рухнет все к чертовой матери. И тогда... ты сам понимаешь, что будет. Не сегодня-завтра объявят чрезвычайное положение, в областные центры введут войска. И тогда уж точно пиздец всему. Солдаты панькаться ни с кем не будут. А нам с тобой из этой подводной лодки никуда. Так что подумай, на какой стороне тебе будет лучше. Подумай.

- Наем подразумевает расчет, – как бы про между прочим, говорю я.

- Хы, а ты молодец, Салман. Знаешь себе цену. Расчет? Хорошо, назови, чем с тобой рассчитываться. Деньги хочешь? – Он резво запустил руку в выдвижную полку, выбросил на стол толстую пачку долларов. – Бери, аванс. Здесь сто косарей. Надеюсь, хватит на первое время.

- Макулатуру уже не принимают, – говорю. Рефлекс на деньги сработал, конечно – зрачки расширились, рука сама дернулась, – но вовремя поймал сигнал из космоса: мусор уже это, даже мертвые американские президенты мусор.

- Ну тогда правильно мыслишь, Салманов. Остальное – милости просим, рассчитаемся. Пища, материальное обеспечение – все будет. Этим занимаются другие. Не спеши отвечать, подумай.

С одной стороны, Силаев был прав. Он знал меня слишком хорошо, чтобы предугадать вектор моих действий. Он понимал, каким образом я буду добывать себе пищу в условиях повсеместного сворачивания торговли, закрывания продуктовых магазинов, поэтапного вывоза провианта на север, когда все вышеперечисленное происходит в условиях всеобщей паники. Знал ли, что я стану мародерствовать? Знал ли, чего от меня стоило ожидать?

Ответ: да, знал. Стоило ли ему пробовать предлагать мне наем? Ответ очевиден. Он изначально понимал, что к службе в СДС я непригоден. Слишком уж трудно будет держать меня все время под прицелом. Для этого ему нужны другие люди – менее взрывоопасные.

Что до меня, то я все уже просчитал. Ментовское сообщество было мне отвратно до рвотных импульсов, уже не говоря о плотном сотрудничестве. Но. Я никогда не считал себя эгоистической мразью, как и не считал, что существую ради существования – эдакой цепочки поглощения, переваривания и незамедлительного испражнения всего, что пригодно для употребления. Может, я не из тех самоотреченцев, которые жертвуют своими жизнями ради спасения других, но перевести полуслепую бабушку через улицу никогда не считал чем-то постыдным. В отличии, прямо скажем, от десятков моих знакомых и даже друзей.

Вспомнилась сегодняшний случай в "инфекционке". Неприятно всплыл в памяти хруст, с которым грузное тело доктора соприкоснулось с асфальтом. Что в этом было лично для меня? Что я ощутил в тот момент, кроме приступа тошноты?

Гнев.

Да, чувство безысходности людей, которым поставлен смертельный диагноз, можно понять, но не позволять же им в такой, сука, способ вымещать свое озлобление на Фатум! Теперь комиссия приостановит свою деятельность на неопределенный срок и тысячи людей не смогут узнать ответ на самый важный для них вопрос: будут ли они жить? И все потому, что кучка озверевших "минусовых" решила выместить злобу на тех, кто взял на себя ответственность зачитывающих приговор Судьбы, не будучи ни его автором, ни исполнителем.

Смотрящие со стороны люди в таких ситуациях всегда делятся на два лагеря: те, кто решат, что это не их забота и продолжат свой путь далее; и те, кто не сможет устоять на месте, видя как беснующаяся толпа отбирает шанс у сотен больных людей.

Не знаю с каких пор я начал причислять себя к вторым. Может, с сегодняшнего дня?

Поэтому, невзирая на всю брутальность, грубошкурость и циничность моей натуры, благодаря которой, казалось бы, я как раз и мог без угрызений совести совершать безответственные поступки, я думаю о своей полезности. Нет, не ментам, хотя им, как централизованному государственному органу оставалось недолго, а своему родному городу и тем людям, перед кем я задолжал, получив печать в горбольнице…

Сделка. Это была сделка, выгоды из которой лично для самого Силаева я не видел. Наверное, это и было отправной точкой. Может, я слеп, но в этот миг майор для меня переродился. Гнилой солдат, опер и гэбэшник остались где-то в другой плоскости. Я не видел его личной заинтересованности и поэтому он казался мне честным, готовым работать на чистом энтузиазме. Не за деньги и не за власть. По крайней мере, мне так показалось.

Надеюсь, это не ошибочное впечатление. Потому что если он мня обманул…

09.10.12.22.44

Ваша оценка: None Средний балл: 7.6 / голосов: 46
Комментарии

Други. Это новая история. Приквел к опубликованной тут ранее "Изоляции". События происходят именно во время распространения эпидемии.

Надеюсь, что мутантов тут по-прежнему нет, напоминать не надо? :))

По-прежнему, многа букав. Кто осилит, будьте добры киньте соображения по поводу. Буду благодарен.

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Как всегда хорошо. +10

_________________________________________________________________

Война восхитительна только тому, кто не испытал ее.

нравится)

__________

Каждому свое.

Спасибы, друзья. Уважаемые, кто ставит оценки, не поскупитесь чиркнуть три матерных слова.

ГГ должен принять предложение или кинуть мусорка, обзаведшись оружием. Как считаете?

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Всмысле сразу отказать или чуть поработать , а потом кинуть незабыв захватить оружие с собой?

_________________________________________________________________

Война восхитительна только тому, кто не испытал ее.

Да. Но я думаю, что все ж согласится, иначе отказ потянет не самые благоприяные последствия. А гг у нас умный же :))

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Хорошее начало. Только не Ми-24 потому что это не десантный вертолет )))) Наверное Ми-8 имелось ввиду?

А так конечно 10.

Чт... Где? Ты невнимательно читал. Там нет нигде Ми-24...

(ПыС: Спасибо, исправил. Мозги кипели когда писал, вот и допустил)

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Класно написано, интирестно. +10

а как соседи собираются изолировать заражоную територию (всю Украину)? Стенка по всей границе?

Нет тут никакой изоляции (с) Матрица

Конечно, жопень наступит всем. Я позже дам понять, что пандемия продвигается с юга на север. Т.е. не волнуйтесь, братья славяне, и вам хватит. Просто пока покажем чо происходит у нас тут.

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Так он ведь тоже гарный хлопец из Донецка, или откуда-то там.

Хто из Донецка???

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Ver thik, her ek kom!

==============

Я

Чё сразу с Донецка? ))

Логика. Ты поддерживаешь Россию - следовательно западенцем ты быть не можешь, значит ты с Востока. Ты рабочий человек, а где на Восточной Украине больше всего рабочих? Правильно, на Донбассе. Значит ты живёшь где-то в Донецкой или Луганской области, Донецк это уже пальцем в небо, так как это самый большой город на Донбассе.

Логика не правильная :) Не все рабочие с востока поддерживают РФ. Во всяком случае далеко не во всем.

увидел что история изоляции получила продолжение очень рад)) перечетел несколько глав из первой части сейчас приступлю ко второй. надеюсь она тоже порадует

Рад тебя видеть, Алекс.

Только это не продолжение :)) Скорее, наоборот.

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

..ЗАВТРА НА РАБОТУ, НО ПОКА НЕ ДОЧИТАЮ СПАТЬ НЕ ЛЯГУ +10

как-будто сам в очерелди выстоял этой. Аж кишки закрутило. Хотя ниче особоеного и не написано вроде. Организму виднее. ставлю 10

Ver thik, her ek kom!

==============

7.3....

а че так мало в общем набрал?

Дочитал пока что до "палка бошка получать" и поспешил отписаться.

Пусть это не шедевр, но очень достойное чтиво! На фоне с.р.а.л.к.е.р.с.к.и.х. армад блещщит аки брульянт.

П.с. еще не решил 9 или 10.

А ты забыл, что ле? У нас звезды не только за творчество ставют ;)

____________________________________________________

Jedem das Seine

Ver thik, her ek kom!

==============

класс.

10.

Сюжетец слабоват, правда, но преподнесено прекрасно.

Ver thik, her ek kom!

==============

беру слова назад. Сюжет не самобытен конечно, но и не слабоват, как показалось сразу...

++++

Быстрый вход