иZоляция_хaoS (Глава 4)

Жлоб открыл не сразу. Честно говоря, я даже успел позавидовать его выдержке, ибо долбили мы в дверь так, что отваливалась штукатурка, а уж орали – на весь проспект слышно было. В какой-то момент решив, что дело гиблое, Вальтер смастерил из скрепки отмычку – в отличие от меня он владел менее варварским навыком проникновения в жилище. Затаив дыхание, он тыкал ее в замочную скважину вместе с заточкой.

Но замок внезапно щелкнул изнутри. Дверь со скрипом начала открываться.

Хозяин квартиры предстал перед нами в традиционном для мучающегося с похмелья мужика виде: на покачивающихся ногах, в широких пятнистых "семейках" и растянутой серой майке, плотно обтянувшей лишь выпирающее ближе к причинному месту пузцо. По себе зная, каково это быть в таком состоянии, мне его стало искренне жаль. Ведь последние силы у него уходили на то, чтобы удержать на плечах отяжелевшую, норовящую свалиться на грудь, голову.

На щетинистом лице остались красные вмятины от продолжительного обжимания с подушкой, зачесанные обычно назад торчали в стиле разкудорханного гнезда, а следы от засохшей слюны в уголках рта служили дополнительным тому доказательством – своим шумом мы подняли его с того света. Посему и смотрел он на нас, отразившихся в водянистых, обесцвеченных глазах двумя размытыми темными силуэтами, как на пришельцев, сошедших со старых киноплакатов. Мол, вы чего, орбитой попутались?

Жлоб пожевал язык, прежде чем вопрос и возмущение, взболтавшись в одном коктейле, выплеснулись в характерном "И чо надо?"

- Шоколада. Ключи от твоего грузовика, - предпочел сразу перейти к делу Вальтер, демонстративно чистя лезвие заточки о свои штаны.

- Всего-то? Я уж думал... – Странное дело, но ни сам Вальтер с брызгами крови на размалеванном теле, ни его заточка не воспроизвела на Жлоба должного впечатления. Может, решил, понт? Но скорее всего, он не воспринимал нас всерьез потому что проспал последние события.

Он провел рукой по лицу, ото сна избавляясь, бесцеремонно запустил палец в ноздрю.

- А как насчет куртки и очков, терминаторы?

- В следующий раз. Сейчас только машина.

- Так вы это… - он направил в Юрку указательный палец свободной руки, вроде как наводил орудие на цель. – Не шутите, что ли? Оба, - перевел палец на меня. – Не шутите?

- Не до шуток, Жлоб. Реально надо.

В общем-то я был уверен, что водила знал о своем прозвище, но вот не думаю, что кто-то обращался к нему так непосредственно, типа "слышь, Жлоб". А даже если и рисковал кто, то "зиловод" наверняка не молчал. Отвечал предельно дерзко, возможно, с угрозой, вроде: "ты кого жлобом назвал, сука? еще раз такое вякнешь – кровью умоешься, понял?". По крайней мере, это было в его гаражно-махинизаторском стиле. Он и сейчас ноздрю содомировать перестал, брови к переносице подтянул, услышав свою неблагозвучную кликуху. Но вот заявлять нечто подобное Вальтеру не стал. Похоже, прежде плотное похмельное облако над ним потихоньку рассеивалось.

- Послушай, - говорю я. – Мы бы рады шутить. Да только не смешно ни хрена. У нас в доме мухи роями, да и в вашем, уверен, не меньше. – Тут и вправду витал знакомый до наматывания кишок на вертел приторно-сладкий запах разложения. – Надо бы убраться. Поэтому нам нужен твой борт. Вместе с тобой.

- А-а, понял. Вы типа волонтеры, вместо этих… эсдеэса, да? Мертвяков хотите моей машиной возить… Понял-понял, да. Ну чего скажу… Это все очень интересно, мужики. Я с удовольствием выслушал бы ваши условия, но… блин, у меня б-башку ломит – на ногах стоять не могу, - болезнетворно закатил глаза Жлоб. – Так что чисто между нами, пацанами… дам совет: поищите-ка вы кого-нибудь другого для этой говеной работенки, ладно?

- Ты не понял, Жлоб, - Вальтер прекратил оттирать лезвие, бросил на владельца "зила" въедчивый взгляд. – Мы тебе не условия предлагаем. Тачку тебе придется долгануть. Если не дашь ключи, я ее и без них вскрою. Это не обсуждается даже. Базар о том, кто баранкой вертеть будет: ты или я.

В этот раз Жлоб задумался натуральней, что могло сойти за свидетельство того, что он трезвеет. Но прошло это быстро. Осмысленность на его лице стер очередной приступ мигрени. Лоб сморщил, ладонь к виску приложил, будто это именно мы были причиной его недомогания.

- Да вы че, потерялись пацаны? Сначала мне дверь чуть не высаживаете, угрожать пытаетесь, потом к сведению ставите, что машину угнать собрались. Вы вообще кто такие? И с хуя вы взяли, что я должен с вами тут что-то обсуждать? Может, я чего-то не догоняю? Может, вам бы лучше самим послаться к ебеням?

Проклял, видать, тот день, когда дверь покупал, наружу открывающуюся. Кабы внутрь – бах! – и гуляйте хороводами, волонтеры сраные. А так только за ручкой потянулся, я ногу под дверь и поставил. Не пошло.

- Э-эй! Ногу убери, – выпучил он водянистые глаза.

- Мы еще не закончили, - терпеливо объясняю. - Невежливо перед гостями дверью хлопать.

- Да ладно вам, мужики, - он неоднозначно махнул перед нами раскрытой пятерней, сморщил лицо. – Дайте отоспаться, бля. Или что – если я вам ключи не дам, вы чего, грохнете меня? Ради машины? Она у меня что, золотая, что ли? Или одна на весь район такая?

- Можно и грохнуть, - прикинув что в уме, ответил Юрка. – Одним больше, одним меньше. Ни на что не влияет.

Это оно. Проблеснул в глазах набуханного "зиловода" трезвый луч. Доходит что-то, небось. Еще чутка и, глядишь, дело пойдет.

- Да не напрягайся ты так, шутит он. Никто тебя не тронет, – говорю, а сам думаю: вот хрен знает, что будет. Юрка ведь на пружинах. В таком состоянии, что хочешь сделать может. Особенно, если Жлоб быковать начнет. Перо под ребро сунет запросто, даже не сморщится. – Машину вернем, когда закончим. В целости и сохранности.

- Точняк. Себе я ее не заберу, - дополнил Юрка. – Мне она и сейчас на хер не нужна. Обстоятельства требуют.

Жлоб снова потерял минуту на то, чтобы нас повнимательней рассмотреть. Заметил, наконец, подсохшую кровь на груди Вальтера, услышал шум со двора – после всего, что там творилось, набежало зевак.

- Это из-за вас там такой шухер?.. – угрюмо кивнул на ступени вниз. – Хотя, что я спрашиваю. Ладно, уговорили, считай. Только вот проблема – у меня соляры на километров пять осталось. А с заправками сейчас лажа полная. Если не доедем до "канав", чего, на тротуар выгрузим? Какой план?

- Это не твоя забота, - говорю, - задачу с топливом беру на себя. Твое дело баранку крутить и не бомбить лишними вопросами. Идет?

Жлоб потоптался на месте, прокашлялся.

- Ладно, - прохрипел. – Мне это… умыться надо, в порядок себя привести. Через пять минут спущусь.

- Я подожду, - говорю, не убирая ноги от двери.

- Послушай, как там тебя? Соломон, да? Или как тебя называют? Салман? Сказал же: спущусь. Дай спокойно яйца пополоскать.

- Он спустится, - заверил меня Вальтер, спрятав заточку в пояс штанов. – Он у нас человек слова. Сказал – сделает. Знает, что за базар отвечать надо, правда, Жлоб?

- Бля, да не жлоб я! – брызги слюны слетели с его языка. – Витей меня зовут, ясно? Ну, друзья еще называют Кастролом. Потому что я одно время маслами моторными занимался. Но какой, на хуй, "Жлоб"? Какой придурок это выдумал?

На языке чесалось что-то вроде "у соседей спроси", но не стал, конечно. Сарказм с нашей стороны сейчас неуместен. Молча убрал ногу и Жлоб, которого, оказалось, зовут Витя по прозвищу Кастрол, поспешил отделиться от нас оббитой коричневым дерматином дверью.

Я тоже, честно говоря, не думал, что он попытается сбежать или сыграть в прятки, подперев дверь шкафом, но все ж чувствовал бы себе менее одураченным, если б остался здесь. Хотя бы на площадке. Вальтер же, преодолевший половину лестничного пролета, оглянулся на меня в полном изумлении.

- Ну ты чего? Я ж не шутил – сам замок вскрою, если он через десять минут не выйдет. В чем проблема?

- В какой, говоришь, школе тебя обучали? – Юморить мне не катило совершенно, но в некоторой разрядке мы нуждались оба. Поэтому даже та уклончивая ухмылка, что скользнула по Юркиному лицу, внесла свою лепту в ослаблении накаленной атмосферы.

- У тебя тоже были все шансы в нее поступить. Очканул же в свое время, нацик?

- Не брали, - отвечаю, шагая вслед за ним. – Сказали, характеристика плохая. Не годен, - развел я руками.

- Ну во. А моя везде годилась. А там, где не годилась, друзья, суки, помогали. Знаешь, как я первый раз на зону попал? Мне ж еще и восемнадцати тогда не было. На дискаре, кореша мои баклану какому-то наваляли, отлично поработали: переломы-гематомы, кровоизлияние в мозг. Меня даже примерно с ними не было, я в то время с девкой по кустам задницу кормил. А на утро тук-тук – петушок наш участковый приковылял. Спрашивает, за что бошку гражданину провалил? Тяжкие телесные, повлекшие смерть, - Вальтер остановился, в точку на стене засмотрелся. – Я в непонятке, мол, че за дела, мусор, какой такой гражданин? Друганов же слить не по понятиям. Ну он меня и принял. Это потом я узнал, как их родаки на кума вышли, как бабла сунули, типа не трогайте наших детей – вона этого возьмите. И как свидетелей нашли, чтоб показания подрисовали. Мне шьют, а я хули, гордый, своих крою. Братаны ж, бля. На суде в несознанку пошел, типа, не я, не признаю вины, а расценили все это как препятствование следствию. Так и на этап по малолетке попал: гордый, дурной и наивный. Потом, когда в мусарне свои люди появились, я узнал, как меня проиграли. А уже все, если закатился, назад – не-а, не получится. Так что… это тебе не толпой нигеров пиздить, Салман, и не кричать на всю глотку про белую силу.

- Чего сразу "толпой-то"? Всяко бывало. Иногда и от толпы отгребал. Ну и что друганы твои? Нашел потом?

- Да нашел, только хули мне уже с того? Одного отметелил, тот мусорам стуканул, меня снова тягают, долги только накручивают. Второй, услышав шум, как-то сам прибежал, извинялся такой, денег предлагал. Его батя в матерых бизнесменах ходил, автотранспортная компания, да и он там уже не последним рылом числился. Я бы хера с два к нему пошел, но пробиваю так его аккуратно, мол, на работу возьмешь? Ездюком или болтовертом. Интересно было просто, что в ответ булькнет. И чего, думаешь? Извини, Юрец, в натуре, взял бы, базару нет, но не я решаю эти кадровые вопросы, да и ты ж из мест, как я, мол, за тебя мазу держать буду? Слыхал, Салман? Из мест я. Короче, суки они все. Некому тупо верить, все люди – говно. Ладно, пошли.

Я придерживался, конечно, немного иной точки зрения, но вовремя вспомнил, что иногда во мне таки просыпается лютый мизантроп, который без тени сожаления загнал бы не один десяток уродов в газовую камеру, а потому возражать не стал. Каждый судит о людях в меру нажитого опыта и благополучности общения, взаимосвязи с ними. По наружке-то они все одинаковы, не разглядишь, кто есть кто. А копни чуть глубже, там и узнаешь, кто из какого теста слеплен. Из каких слоев его нутро состоит. Юрка, который с восемнадцати лет по кичам, вполне мог на оправданных условиях считать всех людей таковыми. На зоне люди вообще быстро выворачиваются потрохами наружу, сразу становится понятно, кто чем дышит. Меня же как раз от зоны спасла, без оговорок, доброта человеческая. Причем людей, которые не являлись ни моими родителями, ни даже родственниками. Так что все, да не все. Но многие, тут сложно не согласиться.

На первом этаже я остановился. У двери с золотистыми цифрами "24".

За ней были тихо, но я знал, кого оставил там, в полном одиночестве. Ведь это я занес ее на руках и уложил в детскую кровать. Я набрал лекарство в шприцы, заверив, что все будет хорошо. Она не знала, что в квартире ее соседки никто не открыл дверь. Она не знала того, о чем думал я, хотя ее безразличие ко всему могло облегчить мою участь.

Я не был уверен, что сделал все правильно. Как мне было поступить с замком? Защелкнуть, тем самым изолировав девочку, которая скоро будет неспособна передвигаться? Или не запирать на тот случай, если кто-нибудь решится ее навестить? Сделать укол обезболивающего, когда "африканец" с утроенной силой вцепится в ее бледное тельце! Но ведь я вернул ей "Реладиум". Не значит ли это, что люди, которые не погнушались забрать это чертово лекарство у нее раз, с легкостью пойдут на это снова? Не значит ли это, что кто-нибудь другой, зная о пяти гребаных ампулах, войдет в эту дверь с лихими намерениями?

Я защелкнул замок. Ей придется сделать инъекцию самостоятельно. Но сможет ли она? И если я просчитался, то не я ли собственноручно вынес ей второй приговор?..

- Глеб, - тихо позвал меня Вальтер. – Ты ей ничем уже не поможешь. Не ешь себя.

- Они вернутся.

- Ну? И что? Ты помешаешь им только если заменишь девочке отца, - сказал он. – Ты сделаешь это?

Жлоб не обманул. Он вышел из подъезда через минут пятнадцать, морщась от яркого солнечного света и придерживая болезненную голову рукой. Два трупа к тому времени кто-то из соседей догадался накрыть простынями, теперь уже пропитавшимися бурыми пятнами крови. Жлоб глянул на них косо, особо не рассматривался, будто боялся, что стошнить может.

Когда он подошел, я уловил ядреный мятный запах зубной пасты и лосьона после бритья. Однако. Витя Жлоб, несмотря на бурную всенощную, свой облик терять не собирался. По крайней мере, пока.

Глушителя он, конечно, так и не поменял, хотя как раз в добыче даже самых дорогих автозапчастей проблем не было. "Бычок" затарахтел и для людей, кучкующихся возле пятого дома, это послужило залпом "Авроры", означающий призыв к действию.

Это началось…

Как бы мне не хотелось этого признавать, оно оказалось в сто крат сильнее меня – миссия, которую я возложил на себя и себе подобных. Яркий запал, с легкостью толкающий меня поначалу на безумие, сникал. Ближе к полудню меня начали одолевать сомнения в правильности своего решения. Даже невзирая на то, что мне удалось поднять людей и, похоже, они верили в целесообразность своих действий, я чувствовал – что-то идет не так. Физическое истощение тут было ни причем. Душу отягчала вязкая чернота ошибочности, в которой терялся главный ориентир – моя цель. Очищение.

Что я делаю? Разве нет более цивилизованного способа? Зачем врываться в жилища людей, если они не открывают? Зачем осматривать все комнаты как это делали чертовы гестаповцы? Я уверял себя, что все делаю правильно, но как же тяжело становилось ее оправдание! СДС… но я ведь хуже их в сто раз. Они не выбивают двери ногами и не лишают людей права похоронить умерших родственников по-человечески. Даже если на это остается одно лишь право… без возможности. Я ведь отбираю и его.

СДС не сеет ужас! СДС выполняет работу.

Нам открывали далеко не в каждой квартире, а там, где открывали, больных и вправду прятали, как евреи прятали от нацистов во время облавы своих детей. В шкафы, под кровати, бабушка спрятала больную внучку в корзину для белья.

Что за роль я взял на себя, что люди, посмотрев в глазок, падали в углу на колени и начинали яростно креститься перед иконами? Почему я сеял страх? Я путал живых с мертвыми? Я отмечал квартиры с больными, обещая вернуться завтра? Я напоминал людям о "канавах", куда тела выгружают подобно отходам?

Возможно, все это в комплексе. Да скорей всего, зачем обманывать себя?

Мы ошибались. Мы долго стучали в дверь, и когда нам не открывали, мы пускали в ход монтировки. А внутри иногда оказывалось пусто. Ни мертвых, ни живых, ни больных. Когда люди придут домой, они застанут развороченные дверные замки и, возможно, ограбленные их же соседями, квартиры.

Что мы делаем?..

Я пребывал в полушаге, чтобы бросить эту затею к чертям собачим. Чем глубже мы вгрызались в чуждую для нас сферу, проникая в обиталища людей и выламывая замки, тем тяжелее становилось бремя ответственности за собственную инициативу. В очередной квартире, которую мы с Вальтером вскрыли с помощью монтировки, оказалось трое напуганных детей, возрастом от четырех до десяти лет. Они забаррикадировались в детской, подставив под дверь кроватку самого младшего. Когда мы вошли в комнату, в руках они держали свои подтверждения, как встречающие на вокзалах держат таблички с именами людей, которых прежде никогда не видели.

Самый старший объяснил: их родители стоят в очереди для эвакуации.

- Нас проклянут, - сказал я, покинув квартиру. – Нас проклянут, Вальтер.

- А чего ты хотел? – казавшийся не подвергнувшимся душевным колебаниям, Юрка сунул в зубы сигарету. – Благословения в спину слышать? Люди с окон видят, чем мы занимаемся. Думаешь, ждут, когда ты к ним постучишься? Думаешь, видят в тебе избавителя? – Чиркнул зажигалкой, обволок себя сигаретным дымом. – Тогда я тебя огорчу, друг мой. Они молятся, чтобы Бог закрыл тебе глаза, когда ты будешь подходить к их квартире.

- Да причем тут это? Дети, Юра. Мы оставляем их открытыми.

Вальтер выпустил дым ноздрями, зыркнул на меня недобро.

- Знач, вникай, Салман. Ты меня подписал на эту тему, не я тебя. Я тебе поверил. Как и еще десять мужиков, что шустрят сейчас в четвертом подъезде. Хочешь объявить им, что нас проклянут? Хочешь увидеть их реакцию? – Он задержал дым в легких, выпустил сизую струю вниз, глянул на меня вопросительно. – Не вздумай сейчас тут врубить заднюю, понял? Иначе я сам тебя Жлобу на кузов вынесу. Попробуй только раскиснуть.

- Да причем тут это? Просто действуем мы как кучка долбоебов. Не открывают, значит, выламывать… без разбору.

- А поздно, батенька. Сразу кумекать надо было, пример показывать. Короче, Салман. Я шлифую свои ортопеды по этим ебаным ступеням только потому, что ты идешь впереди. Если ты сейчас тормознешь, мне пофигу, я уйду. А вот как ты будешь смотреть людям в глаза, Че Гевара вишенский? Подписал всех, а сам слился?

- А кто о сливе говорит? Сигарету дай.

- Травись на здоровье, - сказал он, протянув мне полупустую пачку, в которой нашлось место еще и для зажигалки. – Вдруг поможет.

- Помогло, - сказал я уже после нескольких затяжек.

- Ну вот и прекрасно. Продолжим?

- Да, пожалуй… продолжим.

Который раз убеждаюсь – все в жизни взаимосвязано. Перепутано невидимыми, но весьма ощутимыми, прочными нитями: едва ослабишь возле себя, как тут же с другой стороны ее кто-то натягивает до предела.

Они как будто почувствовали мою слабость. Те, к кому мы шли. Мертвые и живые. У нас оставался нетронутым один подъезд, но люди в нем как будто сговорились – не позволить нам добраться до чертова пятого этажа. Всякими способами – физического воздействия, ментального, ломанием психоблокады.

Началось все с бородатого-поцеватого патлача – гитариста какой-то подвальной рок-группы, ходящего под погонялом "Блеккер". Наверное, он никогда не выходил из образа, потому что сколько я его помню, он слонялся по городу исключительно с инструментом за спиной. Да и сейчас гриф брынчалки в чехле торчал над его головой. Он попытался преградить нам путь и объяснить, что мы занимаемся не своим делом, что лучше "не прикасаться к мертвым". Мы думали, отвлекающий маневр, пока детей прячут. Оказалось, нет. "Блеккер" жил на втором этаже с бабулей, явно стыдящейся испоганенной позорными картинками квартиры, но та оказалась живой-здоровой, что было заметно даже без подтверждения. В целом, с ним проблем не возникло – после того, как получил по бороде и грохнулся на жалобно взвизгнувший инструмент, он перестал втюхивать нам байду про проклятие "мертвых".

Но с него все началось.

Толстая женщина на отекших ногах с варикозными венами – торгашиха с "Урожая", – послушно открыла дверь после первого же нажатия на кнопку звонка. Но о гостеприимстве не могло быть и речи. Просто повезло вовремя просчитать ее. Парующий кипяток из ведерка, что должен был ударить мне в грудь, выхлюпнулся на площадку, брызги ужалили по голым лодыжкам.

- Прочь отсюда, нелюдь!!! – закричала она, хлопнув перед нами дверью.

В оцепенении я оглянулся на Вальтера. Его не достало, тоже успел отскочить.

- "Нелюдь"?

- Нелюдь, - подтвердил он, каким-то просто чудом сохранив после этого спокойствие.

В то же мгновение выйдя из ступора, я ударил по двери ногой, грохнул кулаком, эхо, прокатившись по пролету, ответило где-то под потолком пятого этажа

- Ты, с-сука, бля! – закричал. – Я тебе сейчас ебальник обгрызу! Нелюдь, бля! Открывай давай!

Злость в моем внутреннем градуснике враз подкатилась к прежней отметине. В таком состоянии я мог провести чистку в шестнадцатиэтажном доме, без перекуров. Эмоции тогда просто отключены, как опция. И основная цель наша, тащемта, тут уже была ни причем. Сука, я просто подумал, что попади эта струя на меня, что бы мне пришлось делать? В ожоговый центр поступать? Так кто ж меня там ждет? Вона пацана от гриппа не лечили потому что некому. Мазь Вишневского искать бы пришлось… вместо хлеба.

- Оставь.

- Да хуле оставь! Ни хера себе, сука!

- Оставь. Она защищает свой дом. Ты бы делал точно так же.

Это было непросто, но я отошел от ее двери. Было слышно, как она кроет нас матом изнутри, но кто-то стоял прямо за дверью и пялился на нас в глазок. От удара монтировки он взорвался мелким бисером, на дверном полотне из жести осталась вмятина.

- Нехер втыкать! – тут я совладеть с собой не смог. – Нелюдь, бля!

За соседской дверью на Юркин стук ответили яростным скоблением. Это была квартира слепого афганца. У него овчарка имелась, помню-помню – поводырь, союз ветеранов афгана помог с приобретением обученного питомца. Когда Вальтер позвал ее, вспомнив кличку – Атай, оттуда послышался лай. Просящий какой-то, что ли. Хозяин же молчал.

- Надо бы вскрыть, - гипнотизируя дверную ручку, сказал Юрка. – А то подохнет с голодухи.

- Ты хоть раз видел тварь эту? Кавказец тебе в пояс. Уверен, что в глотку освободителю не вцепится?

- Да в чем тут можно быть уверенным? Но жалко же оставить.

Я, честно говоря, этой жалостью не проникся. Люблю собак, да и котов люблю, но сейчас меня больше заботили люди, а не животные. Глядя же на Вальтера и памятуя о том, как он отзывался о людях, до меня начинало доходить, что пса он освободил бы с большей охотой, нежели человека.

Тем не менее, стоило ему начать ковырять замок, просящий лай сменился угрожающим. Вальтер в какой-то миг остановился, почувствовав перемену настроения по ту сторону двери, но жалость к животному все ж помогла преодолеть страх. Хлипкая дверь афганца поддалась с третьей попытки, из квартиры дыхнуло теплым смрадом гниющей плоти.

С афганцем все, по ходу.

А вот неблагодарная псина, как только проема оказалось достаточно для совершения броска, с ужасающим рыком набросилась на Вальтера. Я уж думал все, Юрке надо будет искать укол от бешенства и руку шить, но… черт бы меня побрал, зечок оказался к этому готовым. Он поймал Атая за глотку на лету, провернулся на ногах и швырнул его в дальний угол площадки. Изголодавшийся "кавказец" был голоден, зол и достаточно силен, но такой расклад его явно сбил с толку. Встав на четыре лапы, он зарычал, наклонил вниз морду, однако же следующий прыжок совершать не спешил.

- Не шевелись! – крикнул мне Юрка. – Не шевелись.

Сдавленная глотка давала о себе знать – пес сглатывал слюну, кашлял, будто в горле у него застряла кость. И все же не спускал с Вальтера глаз. У Юрки в руке была монтировка, за поясом заточка, да только применять он, похоже, не собирался ни первого, ни второго.

- Иди, - тихо сказал он, обращаясь к псу. – Ну. Иди же.

Атай поднял голову, зарычал, правда, как-то без особой злости. Проиграл, чувствовалось. Для собаки это значит многое. Не рисковал больше. После совсем удивил – вместо того, чтобы на свободу идти, медленно, выверяя каждый шаг, вернулся обратно в квартиру. Остановившись в коридоре, он оглянулся, ощерил пасть. Затем, опустив хвост, поплелся в комнату.

- Людям бы такими быть, - выдохнув, сказал Юрка. – Ладно, потом вернемся.

Дверь прислонил.

- Лихо ты с ним, - говорю. – В той же школе проходил?

- Ага, в той же. Не слыхал, как на зоне псов натаскивают? Чтоб беглецов брали? Там же этих… кинологов нет. А собачки ученые. Усек?

- Значит, в беглеца довелось играть? А верняк, даром не прошло.

- Играл, чего уж. Руку, - он показал короткие светлые рубцы на предплечье, похожие на те, что могли бы оставить собачьи клыки, - раз пять штопали. Карат – любимый друг нашего начкара, бычок чуть больше Атая, он на мне, суч-чара, каждый раз отрывался. Другие так себе, догнали, на землю свалили да и хватит. А этот – хрен там. Пока не оттащат, до кости мясо рвать будет. Мне полгода оставалось, когда я ему глотку пробил. В карцере, правда, десять суток за это отсидел. А даром не, не прошло. Там вообще мало что даром проходит.

Не имея, что ответить, я испытал даже некий конфуз, подобный, наверное, тому, что испытывают не служившие парни, когда их поздравляют с 23-м февраля. В подобной ситуации каждый второй, не сидевший, будет себя чувствовать таковым, будто совершенно не знает жизни. И, в общем-то, это будет недалеким от истины.

Переступив через лужу парующего кипятка, я постучал в следующую квартиру. Никто не открыл, Вальтер смерял меня вопросительным взглядом: и что, мол, оставим как есть? Нет, конечно, прошла сиюминутная слабость. Рулетка продолжала вращаться, ставили мы только на черное – цвет траура. Как бы бредово это ни звучало, но ценой вскрытой квартиры могло быть лишь остывшее тело. Если его там не было, значит, мы проиграли. Значит, испортили чужое имущество зазря.

Это был как раз тот случай, когда выпало зеро. Расковыряв замок, мы не застали ровным счетом никого. Из шкафов забрана одежда, из кладовок – провиант, на полу валялись горы ненужных бумажек. Видно, собирались в спешке, упаковывали самое необходимое. То ли эвакуировались, то ли так уехали куда подальше.

Радио в кухне сообщало о "достаточных превентивных мерах, принятых правительством…"

Квартира рядом тоже оказалась безжизненной. Безжизненной, но, к сожалению, не безлюдной. Шарик дважды попал в черную лунку. В гостиной стоял гробик. Накрытый крышкой, маленький. На столе рядом раскрытый на середине молитвослов, иконы, увядшие цветы. В комнате пахло горелым воском и… Да, это тот самый запах, что витал повсюду. Наверное, мы здорово вдышались, раз не тянуло блевать, но от самой мысли, что сейчас творится с воздухом, начинала кружиться голова.

Сам того не желая, я потянулся было к крышке. Не открывать, просто приподнять. Надежда взыграла: вдруг, пусто? Но Вальтер остановил меня.

- Иванко, первый класс вот закончил, - сказал тихим голосом. – Не знал?

Честно признаться, я со всего дома мало кого знал. Большинство так, узнавал в лицо, на уровне достаточном чтобы знать с кем здороваться на улице или в магазине, но не более того. Ни имен, ни занимаемых в обществе постов. Увы, но общительность и добрососедство явно не отличающие мою персону качества. Поэтому на вопросительный взгляд Вальтера я промолчал, и он объяснил:

- Еще дня три назад молодой пономарь какой-то отпел. Выносить уже пора была, когда мать в истерику впала… Нет, орет, не отдам. И не так, как обычно у людей бывает, а конкретно подвинуло ее. Пусть сыночек со мной, говорит, еще побудет. Так и не похоронили, - кивнул он на гробик, затем на меня глаза поднял. – Тема в том, что он не от "африканца" умер, у него грипп обычный был. Мать к докторам пробиться не смогла – никто на такую херь внимания уже не обращал. С аптеками тоже сам знаешь, что творится. У всех с этой лихорадкой нынче крышка подтаяла. Так что… пятый день, - кивнул снова, - не тревожь.

Второго покойника, мамку его, нашли в спальне. Она лежала лицом вниз, в руках под собой что-то зажала. Фотографию в рамке? Впрочем, какая разница? Посиневшие, опухшие ноги, рой мух над головой. Она умерла не от лихорадки – во всей квартире мы не нашли никакого подтверждения тому, что она была больна, – но устанавливать причину ее смерти меня не заставили бы даже под дулом пистолета.

Выйдя и переведя дыхание на площадке, я поставил мелом крестик на двери и цифру "2". Но потом подумал, стер и написал "1.5". Парни, что шли по нашему следу, должны понять, что это значит.

Не знаю как им там – носить тела в простынях, но для меня все это превращалось в то еще испытание на прочность. Сомнения к настоящему времени не просто терзали мою душу, они разбирали меня по болтику. Из высокотехнологичной машины – в хлам для свалки. Но стоило мне заглянуть в глаза Вальтеру и поймать в их влажном блике нечто неприкрыто срамящее, напоминающее взгляд старшего брата, взявшего на "дело" ботана, обещавшего быть стойким и непоколебимым, как моя цель становилась четче и упруже. Я начинал ощущать, ловить смысл ее необходимости и обретать в себе силы для ее завершения. Да, может, я и не видел столько трупов в один день, но хрена с два меня это остановит. По крайней мере, пока сей худощавый и помалеванный, начинающий лысеть с макушки сиделец вот так вот на меня смотрит.

- Наверх, - скомандовал я и Юрка, конечно, понял – отдал этот приказ я самому себе.

Второй этаж гостеприимностью тем более не блестал. Бабуля "Блеккера" открыла без проблем, предоставив на осмотр свою квартиру, но когда мы закончили, погнала нас громким матом и черенком от тяпки. Кому-нибудь другому сиделец бы ответил, как пить дать, но тут не стал. Замахнулся лишь растопыренной пятерней напоследок, рявкнул, та и отстала, дверью за нами громко бахнув.

Фуф. Чего ж так тяжело становилось-то?

В целом, второй этаж оказался этажом везунчиков – жители двух квартир, в том числе большая родня из трехкомнатной, оказались полностью здоровыми. И отреагировали на наше появление нормально, на стук отворили, на вопросы отвечали. Мы восприняли это как некое исключение из правил, не более того, но все равно с такими людьми было приятно работать.

А вот их соседка оказалась не настолько к нам добра. Даже не знаю, что ее бесило больше: то, чем мы занимались вообще или то, что именно я взял на себя роковую роль разделителя? Девочка Юлечка, которой я, в общем-то раньше нравился (сама мне как-то в этом призналась, когда я подвозил ее бухую), чуть не раскроила мне башку хрустальной вазой.

Поначалу вообще в невидимку играла, но когда Юрка монтировку под замок сунул, открыла. Оказалось, живут двое с младшим братом. Тот приболел, но не лихорадкой, так, желудок что-то прикрутило, таскал за собой ведро с-под шпатлевки.

Вонь в квартире стояла – куда там трупной браться.

Помню, подумал еще тогда, что малой, наверное, спецом бегал по комнатам без крышки – шаманил, чтоб мы мимо их квартиры прошли. Но мы-то так просто не сдаемся. Чтоб не выело глаза, прикрыли лица тряпками. Я только потом понял, что в качестве тряпки прихватил с кресла Юлькину мини-юбку. На скорость это, конечно, не повлияло – мы бы и без того не стали бы тут задерживаться. Бегло осмотрели комнаты, убедились, что больше никого нет. Я напоследок предупредил пацана насчет эджекта ведра в окно и он, похоже, меня понял. Угрюмо свесив голову, удалился в спальню.

В коридоре уже, стоя перед зеркалом на стене у Юльки спрашиваю: "Мать где?"

- Уехала, - отвечает, а сама так без палева типа к трюмо пятится. – Юбку верни.

Я отнял от носа "тряпку", сморщился от усилившейся вонищи и, решив, что уж лучше вдыхать запах прокладок, чем фекалий, а потому снова приложил ее к лицу.

- Верну, не волнуйся. Куда уехала-то?

- Какая тебе, на хер, разница? Нет ее здесь.

- Я это понял. Потому и спрашиваю: куда уехала? Чего ты истерить сразу начинаешь?

- По-моему, это не твое на хер дело! Проверил квартиру? Вали отсюда! Юбку не забудь оставить.

- Да ты поосторожней, детка. Это испарения на тебя так действуют, что ли? Хоть окна открыли бы.

- Я спокойна, - ответила она, и я заметил, что за спиной она прячет что-то увесистое. – А вот по какому праву вопросы ты тут задаешь? Самовольничаешь?

- Ну и чего ты фыркаешь? - говорю. – Я же с тобой по-моему нормально говорю?

- Так я ж тебе и отвечаю нормально... – Хрустальная ваза, наверняка отлитая еще в век советской щедрости, полетела в мою сторону. – Уехала, бл-ля!

Нас разделяло метра три, с такого расстояния тяжелый кусок стекла наверняка сделал бы трещину в моей кручинной головушке. Я втянул башню в плечи, отклонился в сторону, и ваза ударилась в стену прямо надо мной. Осколки брызнули во все стороны, больно кольнули по лысому черепку.

Охренеть миссионер доброй воли…

Отшвырнув в сторону красную "мини", я бросился к Юльке. Она вскрикнула и метнулась в комнату, но не успела закрыть за собой дверь. Я поймал сзади за волосы, назад потащил. Она закричала, вцепилась руками за тюль у двери, сорвала вместе с карнизом. Бросив ведро, из соседней комнаты ко мне побежал ее брат.

- Отпусти ее! Отпусти! – запищал ломающимся голосом.

Я с удовольствием одел бы ведро ему на голову. И Юльке за такое, как минимум, затрещину врезал бы, но… Поглотил энергию взорвавшейся внутри себя бомбы. Челюсти сжал, ноздри раздул. Все на том. Отпустило. Ведь холодной частью мозга понимал: кто тут кому враг? Кто к кому силу применять вправе? И чья радикальная реакция есть оправданной? Моя – самозваного инвайдера? Или ее – в чей дом без всякого основания вломились две наглые, безцеремонные держиморды?

Вальтер молча наблюдал за мной, стоя на площадке. За его спиной в глазок за всем наблюдала бабуля "Блеккера". Самому Юрке не было любопытно, чем все закончится. Верю, насмотрелся. Да и позицию его насчет этого всего я знал: она защищает свой дом; ты бы тоже так делал.

Поэтому когда я отпустил Юльку, он перестал морщить лоб. При другом раскладе сказал бы тихо: "Молотком!", но не стал. У людей, подобных ему, после отсидки слова похвалы автоматически убираются из лексикона. Молодцом он скорее назовет того, кто мусорам западляну оформит, чем того, кто девку ударить откажется. Я, скорее, по понятиям поступил, а потому лишь удержал, как говорится, лицо в его глазах, и ничего более.

Погладив себя по лысому черепку, я прошел мимо него. Незаконченное хуже не начатого. Никто нас не принуждал, но нам просто необходимо было продолжать следовать вышеуказанному вектору.

Площадку с Юлькой делил старый одинокий отставник, бывший легавый. Приоткрыв дверь, он убедил нас, что у него все в порядке. Видит Бог, даже если бы это было не так, проверять нам его не хотелось. Александр Васильевич олицетворял человека, чью карму не испоганила служба в ментовке. Задорный, несмотря на седую голову, острый на язык, но честный и справедливый, он подал рапорт об отставке в девяносто втором, когда милиция из органа правопорядка превратилась в конкурирующий бандам источник добывания бабла. Людей, способных оставить привилегии ради принципа, осталось слишком мало. Поэтому я всегда уважал его. И не сделал бы ничего, что противило его воле.

Зато на третьем этаже нас поджидали новые сюрпризы.

Мужик с нервно подрагивающими кустистыми бровями и заросшими черной щетиной щеками, начал общение с нами с яростных ругательств. Мол, кто такие, какого черта шарите здесь? И наотрез отказался пустить нас внутрь. Ситуация была каверзная, если б можно было избежать… У него болела жена, и на наши зычные требования убраться с пути по-хорошему, отреагировала плачем, стоном и криком. Ясно, что доведенный до отчаяния муж имел все основания, чтобы наброситься на нас с кулаками прямо с порога. Что нам было делать? Не дать же настучать себе по физиономии. Пришлось его стукнуть и скрутить, хоть и чувствовал я себя при этом последним уродом.

Но стоило нам успокоить его, как наступило время для проявления соседской взаимовыручки. Соседка по площадке – худощавая, всклокоченная а оттого еще более некрасивая маникюрщица, – не дожидаясь, пока мы к ней постучимся, сама выпорхнула из своей квартиры. Осложняло ситуацию то, что в правой руке она сжимала здоровый кухонный нож. И вот тут-то впервые в моей голове по-настоящему загорелась тревожная лампа. Клыки собаки в сравнении с ножом в руке психически неуравновешенной маникюрщицы казались просто детской забавой. Я удерживал мужика, прижав его лицом к покрашенному полу площадки, когда Вальтер наклонился за уроненной монтировкой. Уж не знаю почему так, но сегодня куда больше внимания почему-то уделялось именно его нескромной персоне. Может, рисунки на его теле так действовали людей? Типа, из нас двоих он – преступник отъявленнее?

- Стой, бля! – крикнул он.

Но девка не Атай в своей бескорыстной преданности. Ее рука с ножом резко и хаотично замельтешила справа-налево: туда-обратно, туда-обратно, быстро, как у гребаной психопатки. Я отпустил мужика, соскочил вниз. Вальтер последовал за мной и наше отступление ее немного успокоило. Остановилась на краю верхней ступеньки, еще больше побледневшая, волосы во все стороны торчат, глаза одни на пол-лица.

- Уйди! – закричала, перемешав крик с плачем – Глеб! – на меня посмотрела. – Забери его! У-уйдите отсюда! – завизжала, вдруг с силой приложив обе руки кулаками ко лбу и закрыв глаза. – Видеть вас не могу! У-уйдите, мр-рази, пока не поздно!

Ею лихорадило? Да, только сейчас я это заметил, по трясущимся рукам, по сливово-синим мешкам под покрасневшими глазами, по исполосанными трещинами губам. Она из "минусовых", точно. Скорее всего, недавно хватанула, может, дня три назад. Но шиза овладела ею куда прочнее лихорадки. Шиза. Наверное, именно в ней, как в источнике животворящей воды, Надежда черпала силы – любимый десерт "африканца", с которым он обычно расправлялся в первую очередь. Шиза держала ее на прямых ногах и она же живила ее истощенные мышцы, подготавливая пустеющий разум к отчаянному прыжку.

Мужик, неподдельно удивившись внезапной помощи, явно пребывал в растерянности не меньше нашего. Он осторожно поднялся, громоздкий такой на фоне тощей маникюрщицы, стряхнул с себя пыль, и аккуратно, как вор, попятился в свою квартиру. С "заступницы" округленных глаз не сводил, будто ожидая, что нож в любую секунду может повернуться в его сторону.

- Уходите! – закричала она нам. Сдавила челюсти, встряхнула липкими волосами. – Ну почему?! Ну почему вы еще здесь?!

Кому-то из диванных героев могло бы показаться, что баба с кухонным ножом это скорее хохма, чем угроза, но на самом деле это не так. И тут даже ни при чем заложенная природой особенность женщины быть ближе к истерическому порогу, напрочь блокирующему мозговую функцию самоуправления. В том состоянии, в котором она пребывала, она могла не отделаться запугиванием. С трудом верится, что ее остановила бы и отрезанная голова.

Так что… это было опасно, но мы продолжали стоять на ступенях.

- Надюш, послушай, - вкрадчивым голосом заговорил с ней Вальтер. – Тебе нужно успокоиться. Никто тебя не тронет, обещаю.

Сразу же тревожной сиреной взвыло в голове: ошибка, код красный! Из собственного опыта знаю, что нет ничего хуже, чем предложение "успокоиться" для человека, который с трудом балансирует на грани безумия. Говори ему что угодно, кроме "тебе надо успокоиться", эти слова для него как толчок детонатора. Не подумав, брякнешь – тут же взорвалось.

- Завали ебало ты, зекарь, бля! – брызжа слюной сквозь зубы, прошипела она. – Я сама знаю, что мне нужно. Ты меня не вынесешь! Понял?! Не вынесешь! Вон отсюда! Вон!

- Пожалуйста, - я продемонстрировал прозрачность своих намерений, подняв руки, – просто послушай. Мы не хотим причинить тебе вреда. Мы не станем тебя беспокоить. Позволь нам пройти дальше.

Задумалась. Дышать ровнее начала, глаза немного сузила. Тишина, только слышно как бьются в окна мухи. Глядишь, и обошлось бы. Если б не…

- Да гнать их надо! – мужичок, высунувший голову из квартиры, был похож на злого карлика. – Они же нас всех на кузов кинут! Ко всем хуям гнать!

По лицу взбешенной маникюрщицы скользнула тень. Она на мгновенье задумалась и, видимо, решив, что в словах соседа есть смысл, затряслась в бешенстве. Ринулась к нам, перепрыгивая сразу через несколько ступеней, замахнулась ножом с лезвием, м-мать, шириной в женскую ладонь. Всадила бы мне его в шею? Да запросто. Она же как Ленка, только не под штыревом – ей реально бошку снесло.

Рассчитывала, вероятно, что мы попытаемся удрать, но Вальтер внезапно рванул к ней наверх. Не ожидала. Тяжелая монтировка угодила ей в висок. От удара маникюрщицу едва не перекинуло через поручень. Под треск черепной коробки, она закатила под лоб глаза и рухнула на колени, покатилась кувырком вниз. Выроненный нож ударился в стену и звякнул по ступеням.

Снова тихо, навязчивый зуд мух в подъезде. Я поднял нож и присел возле девушки. Вальтер продолжал стоять с монтировкой, его грудь часто вздымалась, а глаза в напряжении лезли из орбит. Таким же отрешенно-психопатическим он выглядел после того как воткнул заточку в шею инкассатору.

Приложив пальцы к шее, я не ощутил слабых толчков.

- Готова, - говорю едва слышно.

- Зекарь, - зачем-то повторил Юрка. – Они что, всем домом так меня называют? А? – он обернулся и посмотрел мне в глаза, словно иглы воткнул. – Всем?

- Зачем спрашиваешь? – Почему-то подумалось, что не зря я держу эту хреновину для резки мяса в руке. – Я с ними на скамейках у дома не сидел.

Фыркнул, сквозь зубы сплюнул на сторону, решительным шагом направился в квартиру убитой. Нас сегодня мало что способно было удивить, но вот что в квартире окажется бойфренд девушки… Он глушил водку на кухне, хотя по понятным причинам градус ему не помогал – он напоминал загнанного в угол зверька. Неопасного, но до смерти напуганного. Тощий, как стебель, высоколобый, с глубокими залысинами. Заурядный и невзрачный до тошноты, с очками в толстой оправе, стирающих с его лица последние признаки мужественности. Завидев нас, он резко подскочил, опрокинув стул, поднял руки, как в плен сдавался.

- Я… я ей говорил… я не хотел… Что с ней? Ребята… - он метал слегка помутненный взгляд то на меня, то на Вальтера. – Что с ней?

Заметил нож со своей кухни в моей руке, хапнул ртом воздух, как рыба.

- Любовник, блядь, - Юрка брезгливо сплюнул на сторону. – На кухне шхеришься? Бережешь свое очело?

- Так я же говорил ей, – зачем-то заглушил голос он и приложил ладони к груди. – Бля буду, мужики, говорил! Не встревай! Просил… Мы с ней тут из-за этого повздорили.

- Значит, мало говорил, - сказал я, и сглотнул прибывшую слюну – остаток водки в бутылке вызвал непреодолимое желание отхлебнуть.

Он затряс головой, вроде как соглашаясь, осторожно так протиснулся между нами. Я сгреб его за воротник, повернул харей к себе. От него штыняло водкой, губы все еще были жирными от холодной картошки, которую до нашего прихода он вылавливал с тарелки.

- Сам-то какой?

- У меня все нормально… - при слове "все" он брызнул слюной, облизнул губы. – Я здоров. Нормально.

Ур-род.

Нож я бросил в мойку лишь после того, как окончательно решил, что наследовать пример своей подружки этот классический прообраз занудного бухгалтера точно не будет. При всей годности образа, пословица о "тихом омуте" была совершенно не о нем.

Он гладил по волосам и называл ее по имени, положив окровавленную голову девушки себе на колени. Я ожидал услышать проклятия в свою сторону, но ничем подобным парень бросаться не стал. Лишь когда мы на площадку вышли, задержал на нас искаженный душевной болью взгляд. Не злобный, скорее с обидой, непониманием. Ему, наверняка эмоциональному от природы, было трудно сдерживать в себе то, что рвалось наружу, поэтому как только мы начали подъем, он зарыдал во всю грудь.

Четвертый этаж встретил нас двумя пустыми квартирами с распахнутыми настежь дверями (кто-то бывал здесь до нас, ибо замки взломаны "нашим" почерком), одной квартирой с бронедверью, которую нам не под силу было взломать (ковыряли такие в предыдущих подъездах, да так и оставили, времени не было), и одной, которая раньше сдавалась студентам. В ней мы нашли разве что учебники, компьютер и недорисованную стенгазету.

Зато на пятом нас снова ждал сюрприз. Усатый лысоватый дядька, терапевт из нашей районной поликлиники, сказал "Открыто!", когда мы постучали в дверь. Вадим Семеныч вроде его звали, улыбчивый, приветливый обычно, то ли по привычке – ради того, чтоб сказать что-нибудь, – то ли действительно погодой интересующийся.

"Не слыхали, на завтра дождь не передавали? – всплыло в голове. – А то я на дачу думаю поехать… как бы не хлынуло".

Я, вошедший было в комнату первым, не сразу понял, что происходит. Доктор в домашней пижаме стоял посреди комнаты, вроде как лампочку вкручивал. Я еще и подумал: нах она ему далась, днем-то? Потом он качнулся, табуретка под ним опрокинулась, но он не упал. Я хотел было крикнуть: "Осторожней!" Но он повис. Язык высунул, закряхтел, ноги выпрямил.

- Еба-ать! – сбоку Вальтер.

Я понял, что он собирается выдернуть заточку, чтоб веревку срезать, и поймал его за руку. Назад потащил. Ком поднялся к горлу даже невзирая на все то, что пришлось пережить этим утром. Я видел кровь и раны раньше, но никогда не видел, как происходит удушение петлей.

Думаю, такое забудется не сразу.

Вальтера мне пришлось тащить из комнаты силой. Я поскользнулся на гладком паркете, упал, и ком таки достиг апогея. В последнее время я больше пил, нежели ел, а потому спиртовая бражка выплеснулась из меня одним толчком.

Тем не менее, я не дал Юрке возможности обрезать веревку. Почему? Потому что вовремя вспомнил, как лет десять назад "спас" чувака, что собирался сигануть с железнодорожного моста. Шуму тогда было… Репортеры местные за мной по пятам бегали, типа, блин, как себя ощущать героем? А я-то и героем вовсе не был, я наоборот говорил ему тогда: ну, собрался прыгать – прыгай, чего сопли жуешь? В результате, пацан все равно прыгнул. Только через месяц после того, как моя рожа засветилась на обложках местных газет. Бред получился.

Поэтому сей урок я усвоил напрочняк: если человек решил свести счеты с жизнью, нет смысла его в этом отговаривать.

Вальтер вырвался, конечно, но было уже поздно. Семеныч перестал дергаться, его язык посинел, а расширенные зрачки замерли в одной точке. Мухи, что накручивали кольца вокруг люстры, принялись обследовать новое поступление.

- Башню заклинило вообще, что ли? – зыркнул на меня Вальтер. – Я мог его стащить.

- Кто ж спорит? Но зачем? Или ты думаешь, что он по неосторожности на табурет влез?

Я по глазам его прочитал: понял он, что бессмысленно это, понял. Рефлекс его в спину толкнул. Мозг в такие минуты отключается. Человек на твоих глазах умирает, и не в мгновенье, а на протяжении минуты или около того. Даже если головой понимаешь, что он сам того хотел, а все равно стремишься его голову из петли вытащить. Не раз мы еще после этого ночью просыпаться в поту будем и руки в темноту тянуть, сгребая в кулаки воздух.

Доктор замер окончательно, Вальтер достал сигареты. Я отказался – во рту дурной привкус был.

Жена Вадима Семеныча в домашнем халате, бледная, подпухшая и местами посиневшая, лежала в постели, в спальне. На свисающей руке множество черных крохотных точечек – следов от уколов. Она была больна, разумеется. Об этом свидетельствовали пузырьки с лекарствами на прикроватной тумбочке. Множество, узнаваемые, в основном, пустые. Но причиной смерти стал не "африканец", хоть этого стоило ожидать неизбежно. Ее голова была раскрошена по подушке в кровавое месиво. На обоях засохли багровые потеки, подушка целиком пропиталась кровью. На другой половине кровати, в облитой чем-то желтым простыне валялся окровавленный молоток.

Все это случилось сегодня утром или, может, ночью. В любом случае, к тому времени, когда я орал на детской площадке, бросаясь кирпичами в окна, она уже остыла.

Привет изнутри. Тошнотный комок внезапно подтянулся к горлу, неприятно надавил на миндалины. Я отвернулся к окну. Мягкие игрушки на подоконнике: зверюшки, известные сказочные персонажи. Стариков часто навещали внуки: две девочки и пацаненок лет тринадцати, раньше они каждые выходные проводили здесь.

Я разглядывал двор, еще вчера спокойный, наполненный детским смехом, пока не попустило. Пока комок не ушел на достаточную глубину, откуда я перестал ощущать его тошнотный прилив. Оглянулся, прикрыв нижнюю часть лица рукой. Вальтер стоял у тумбочки, крутил перед глазами пустой пузырек.

Да уж. Закалил чувак нервы, дальше некуда. Спокойнее него рядом с обезображенным трупом мог находиться разве что паталогоанатом.

- Он накачал ее "нитразепамом", прежде чем забить молотком. - Вальтер бросил ампулу и она покатилась под кровать.

- Ага. Гуманист, епти, - отвечаю.

В квартиру зашли трое: лбы мокрые, лица лоснящиеся, на уровне подмышек темные пятна, повязки на шее. Не от хорошей жизни – в них воздуха не хватало. Соседи из нашего дома, вошедшие в на скорую руку сколоченную под моим началом бригаду зачистки. Инженер с химзавода Арсений в клеенчатом хирургическом переднике (у него батя хирургом был) и Авдевичи: строитель дядя Миша с сыном – выпускником школы. Последнему, казавшемуся таким уставшим, будто покорил Эверест, эта работенка явно давалась нелегко, за что я автоматом ощутил на себе вину. Перестарался, блин, с призывом.

Дядя Миша тормознул малого его в коридоре, завидев болтающегося над опрокинутой табуреткой, поскрипывая веревкой, терапевта. Но пацан все равно заглянул в комнату… и сразу же назад дернулся, заметил лужицу моей блевоты, ускорился по направлению к туалету. Не успел – прямо на пороге его вывернуло.

- Отпустил бы ты парня, - оглянулся Арсений. – Который раз это уже его?

- Так я и не держу, - ответил дядя Миша. – Сам говорю, чтоб домой шел. Так не хочет же.

- Все хорошо, бать, - сплевывая, махнул рукой Авдевич-младший. – Я в норме. Наверное, схавал что-то не то.

На этаже осталась последняя непроверенная нами квартира. Однокомнатка под заключительным семьдесят четвертым номером. Приложившись ухом к жестяной поверхности двери, можно было расслышать смех, говор, звон бокалов, даже, кажется, играла музыка. Мы слышали это еще как только поднялись на этаж,нНаверное, поэтому мы отложили свое недоброе вмешательство напоследок. Что-то неестественное в этом было – радостном смехе и торжественной музыке, – никак не вяжущееся в общую картину за окном.

На повторный стук Вальтера никто не ответил. Говорящий, по манере риторики напоминавший провозглашающего тост, не запнулся. Стало ясно: телевизор. Дядя Миша без особых усилий взломал дверь. Перекрестился только перед этим, губами беззвучно что-то прошептал. Я же тогда подумал – мысленно себя по лбу ударил! – что зря мы так же с Юркой не делали. Хотя у него вона крест на плече, а у меня и деревянный на шее давно не висел…

В квартире было светло и убрано, что казалось несколько непривычным после того хаоса, что мы чаще всего заставали в жилищах. Порядок на кухне, с коридора виден стол с двумя фужерами и початой бутылкой совиньона; распечатанная, но так и нетронутая коробка "Вечернего Киева"… В единственной здесь жилой комнате тоже никакой суеты. Все по местам, нет следов спешки, проявлений стеклобойного психоза, в этой обители никто не предпринимал попытки собрать вещи и не лелеял шанс на долгую счастливую жизнь.

Хозяева были тут…

Лежали в постели, обнявшись. Мухи и жара проделали над ними работу, хотя тела были предоставлены им не ранее, как день или два назад. Молодые, лет по двадцать, он – в сером, лаковом костюме с бордовым галстуком, она – в свадебном платье, но без фаты. Они продолжали смотреть друг на друга, но уже безжизненными, потускневшими глазами. Он бережно положил ей руку на щеку. Должно быть, вытирал слезу.

Тост был доверен отцу невесты – средних лет, высокому, важному на вид мужчине с побитой сединой шевелюрой и аккуратно профилированными усами. Желал счастья и любви на долгую жизнь, что-то говорил о детских улыбках…

Вальтер нашел пульт и dvd-проигрыватель прекратил вращать диск, экран телевизора стал синим. Воцарилась тишина, как это подобает дому, в котором дожидался своего часа покойник.

Они приняли что-то и Вальтер, конечно же, нашел отраву на тумбочке. Они выпили ее из одного фужера. Юра упомянул даже название ядовитого вещества, но я не запомнил. Меня убило другое. Я заметил два бланка с печатями еще до того, как Юра показал их мне. Тот, кто простоял дни напролет в изматывающих очередях в поликлиниках, сразу поймет, что это. У них были подтверждения. Синие печати, подтверждающие право на эвакуацию… Право на жизнь.

Глядя на эту пару молодых мертвецов, я не мог не вспомнить притон, с которого началось мое сегодняшнее утро. Сергей и Ленка, они ведь тоже недавно поженившиеся. И тоже оказались "плюсовыми". Вспомнились их до отвращения расслабленные лица, покрасневшие от накура глаза и компания их. Не случайно ведь у них дома оказались отбросы. Они же их сами пригласили, с доброй воли впустили в свое жилище. Затем всего лишь, чтобы провести остаток своих дней в нирване наркотического блаженства, погрузиться в болотистую пучину собственной гнусности и самопрезрения. А другие, имевшие аналогичную возможность и право на жизнь, предпочли умереть в чистоте и невинности, под торжественную музыку Мендельсона и тысяч поздравительных слов...

Выбор между жизнью и смертью – это обман. Из этих двух состояний, пока что вечно лишь одно. Другое временно, иногда даже слишком коротко. Посему из колоды, предоставленной под срез Судьбой, вытащить можно лишь счастливую карту с продолжением бытия – более длительным или менее, как повезет. Но каждому свое, и кто-то сознательно отказывается от этой счастливой карты. Даже когда сама Судьба милостиво подкидывает таковые одну за другой.

Видишь, - снова заискивающе спрашивает Она, - не все зависит от меня. Кое-кто выбор делает самостоятельно.

- Нет. Ты просто сука, - ответил я, лишь потом, по реакции присутствующих, поняв, что произнес это вслух.

Позже я понял – это было зря. Ведь день, такой неизмеримо долгий и непредсказуемый, даже не думал заканчиваться. И что нам предстояло пережить еще, не знал никто.

Кроме.

Блядь.

Нее.

04.01.13.13.42

Ваша оценка: None Средний балл: 8.1 / голосов: 40
Комментарии

Аднака. За что ты людей так не любешшш? О_О Все жещо и жещо. Страшна прецтавить что будет в середине росказа и чем все закончеццо. Это ты так спецом?

Дисятко не ставлю за проявленную сулейманом слабость. Было довольно нудно четать эти его тяжкие думы о цели. Он типа чо не знал, к чему приведет его инициатифко? Если знал то риально не должен пузырить, а есле не знал то значед у ниго юношиский моксимолизмЬ.

Советую продвигаццо дальше . Нам жо ынтиресно знать что там за пределами дома а то собитийа произходют только в одной плосткости ))

"Megaton" пишет:
людей так не любешшш?

Да ты чаво? Я люблю людей. Обожаю просто ))

"Megaton" пишет:
Если знал то риально не должен пузырить

Ну он же живой человеееееек! Простой. Ну хулиган немного. На зоне не был, смерти не видел (контраст я ведь показал - Вальтера в противовес поставил, которому и убить проще, и вообще он морально закаленней больше).

"Megaton" пишет:
Советую продвигаццо дальше

Есть продвигаццо дальше :))

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Поставил десятку. Жги Жестче, не иди на копромисс с человеческим началом, прояви свою темную сторону :)

Жду продолжения, as usual

люди не могут быть настолько припездеными поголовно, чтобы жить с трупами в одной квратире. Они ж когда гнию т не только воняют, онож протекает этажа на два вниз!!! Это жилью конец внатуре.

Да они как бы и не живут. Они умирают. Лишь в одном случае я описал, кажется, что бабуля за супруга не сообщила. Может, недостаточно ясно выражаюсь?

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Все понравилось. Сейчас автор описывает как герой стал тем Салманом из первой части. Не состыковка в тексте: "Но замок внезапно щелкнул изнутри, и дверь поползла ВНУТРЬ." ... "Проклял, видать, тот день, когда дверь покупал, НАРУЖУ открывающуюся. Кабы внутрь – бах! – и гуляйте хороводами, волонтеры сраные. А так только за ручкой потянулся, я ногу под дверь и поставил." Но это все мелочи - 10.

Немного подправил стилистику, некоторые моменты чуть ярче подкрасил.

____________________________________________________

Jedem das Seine

Ею лихорадило? Да, только сейчас я это заметил, по трясущимся рукам, по сливово-синим мешкам под покрасневшими глазами, по исполосанными трещинами губам. Она из "минусовых", точно. Скорее всего, недавно хватанула, может, дня три назад. Но шиза овладела ею куда прочнее лихорадки. Шиза. Наверное, именно в ней, как в источнике животворящей воды, Надежда черпала силы – любимый десерт "африканца", с которым он обычно расправлялся в первую очередь. Шиза держала ее на прямых ногах и она же живила ее

Бля, да любой абзац берите - это же просто дичь! Дима, ты говоришь, что есть редактор, который это печатать будет?! Никогда! Никогда! Это не будет напечатано! То что ты пишешь - просто ужасно!!!! То что ты пишешь - нельзя печатать!

Какой пиздец, а? Какой пиздец! Любому из этих ушлёпков : Диме, Дрейку, Серёже, Металлисту, Диме,Паше Дартсу, да всем остальным - по жизне скажи: "Ты, чё блять сука - охуел что ли?!" И все же загонятся! Но зато в Амагеддон они рулить будут! Типа Армагеддон - это когда лохи впереди! Кто был ничем - тот станет всем!

Ну давай я тебе скажу, где можно со мной встретится хД приедешь, попробуешь сказать мне

"mer" пишет:
"Ты, чё блять сука - охуел что ли?!"

Или что, только в сети мастак пиздеть?)

И где? Я в Красноярске - приезжай, чёрт закатайский! Дрейк, я реально сто килограмм весом и ростом - метр девяносто! Я тебя не пугаю - готов? Жена там ребёнок, чё ты в свои 22 года нарулил? Типа сможешь? Пришибу щенка на хуй!!! И сержанта твоего до кучи! Давайте вдвоём черти! Это же прикольно!

Бу бу) а я 191см и 100кг весом, чё ты меня пугаешь-то?)))) и почему я должен к тебе ехать?) Ты же за базаром не следишь, а не я) пиздаболка тупорылая)

Здоровяки аднака )) Обоим не мешало бы на стадиончик хоть изредка заглядывать )) А у меня рост хоть и 160 и вес 65, но я вас тоже обоих уделаю. У минэ разряд по вольной борьбе))) юношеский правда)))) но я ниче не забыл)))

А ты, чем похвастать можешь, кроме веса?

А я разве хвастал весом и ростом? Наоборот, показал солнечному другу что его вес далеко не редкость. А у меня в роду такие пропорции в норме, все мужики такие. Высокие, коренастые, здоровые)

Чем похвастаться? Жму сотку от груди. Могу сходить в автономной двухнедельный поход по гористой местности. Пойдёт?) А на твой разряд мне, если честно, по свисту)

Бля, да причем тут ты?))) А нащот сотки... я бы посмотрел, если честно ))

Урааа!!! Бокс по переписке!!!

Самый доставляющий раздел спец.олимпиады! Жгите, поцоны!

Не в этот раз))

Пичалька (

Ты обламываешь старого анонимуса (

В этом весь цимес хД

"Megaton" пишет:
Бля, да причем тут ты?))

Лол, написал под моим коментом и мне же говорит при чём тут я. Жжошь напалмом!

Жена Вадима Семеныча в домашнем халате, бледная, подпухшая и местами посиневшая, лежала в постели, в спальне. На свисающей руке множество черных крохотных точечек – следов от уколов. Она была больна, разумеется. Об этом свидетельствовали пузырьки с лекарствами на прикроватной тумбочке. Множество, узнаваемые, в основном, пустые. Но причиной смерти стал не "африканец", хоть этого стоило ожидать неизбежно. Ее голова была раскрошена по подушке в кровавое месиво. На обоях засохли багровые потеки, подушка целиком пропиталась кровью. На другой половине кровати, в облитой чем-то желтым простыне валялся окровавленный молоток.

Все это случилось сегодня утром или, может, ночью. В любом случае, к тому времени, когда я орал на детской площадке, бросаясь кирпичами в окна, она уже остыла.

Дима, а ты сам свою писанину в слух читал? Подпухшая говоришь? Ты труп хоть раз видел? Поэт?

Говорящий, по манере риторики напоминавший провозглашающего тост, не запнулся.

Дима! Прочитай это вслух! Так писать нельзя!!!! Это же бред!!!

Выбор между жизнью и смертью – это обман. Из этих двух состояний, пока что вечно лишь одно. Другое временно, иногда даже слишком коротко. Посему из колоды, предоставленной под срез Судьбой, вытащить можно лишь счастливую карту с продолжением бытия – более длительным или менее, как повезет. Но каждому свое, и кто-то сознательно отказывается от этой счастливой карты. Даже когда сама Судьба милостиво подкидывает таковые одну за другой.

Ну почему вы говорите, что я ушлёпок! Вы вот это почитайте! Ницше отдыхает! Ну и Маркс с Энгельсом тоже! Украина рулит! Карты, бля... Как свежо, а? Кто-то отказывается от этой счастливой карты... Дима, это ты что ли, лохопед, отказываешься? Может приведёшь примеры из жизни - кто отказался? Каждому своё... Ёбаный покос! Латынь и концлагерь оставим я надеюсь, а если бы я там рядом с вами был? Я же существую - вопреки! Давай свежак и реал - как бы ты меня с Вальтером убивал? Даже когда сама Судьба! Охуеть! Некоторые дятлы прям просят продолжения, а я понял. что предъисторию читать не надо...

Четвертый этаж встретил нас двумя пустыми квартирами с распахнутыми настежь дверями (кто-то бывал здесь до нас, ибо замки взломаны "нашим" почерком), одной квартирой с бронедверью, которую нам не под силу было взломать (ковыряли такие в предыдущих подъездах, да так и оставили, времени не было), и одной, которая раньше сдавалась студентам. В ней мы нашли разве что учебники, компьютер и недорисованную стенгазету.

Ибо замки... Дима тебя прорубает слово "ибо" - блять над ним ещё Бендер стебался! Бронедверь - чё это за хуйня?!!! Стенгазету - ну чего ты пиздишь? Сейчас никто никаких стенгазет не рисует! Ковыряли, но времени не было! Куда торопились-то? Я с помощью лома и кувалды могу взломать любую дверь, если чё стену пробью, только если время будет!

Нам открывали далеко не в каждой квартире, а там, где открывали, больных и вправду прятали, как евреи прятали от нацистов во время облавы своих детей. В шкафы, под кровати, бабушка спрятала больную внучку в корзину для белья.

Что за роль я взял на себя, что люди, посмотрев в глазок, падали в углу на колени и начинали яростно креститься перед иконами? Почему я сеял страх? Я путал живых с мертвыми? Я отмечал квартиры с больными, обещая вернуться завтра? Я напоминал людям о "канавах", куда тела выгружают подобно отходам?

Это, Дима, реально себя сюда путает... Он типа страдает и мучается... Надо, надо уже поговорить за литературу, Дима - он протагонист, он главный! Это ему мы должны сочувствовать, даже слово такое есть - аутентичность, да и по фигу даже суггестивность... Но не хочется, я вот не эмпатирую! Дима, он же смешон в своём нелепом катарсисе! Ну и конечно, как всякий релаксирующей интеллигент - он притащил уголовника! Круто, мля... Но, Дима, считает, что он охуенно оригинален и никто до этого - ничего подобного не делал! Какое убожество!

Автор, а продолжение-то будет? Как бы уже 2 месяца прошло, а его всё нет и нет :( Вы один из немногих авторов, которых я читаю тут. Не хотелось бы видеть Изоляцию заброшенной, как это получилось с Выходом 493...

Все движется. Заминка получилась из-за того, что первую изу возвращали на доработку, месяц с ней игрался. Пятая глава хаоса на подходе.

Спасибо.

____________________________________________________

Jedem das Seine

Хорошая новость, буду ждать новой главы :)

10

Ver thik, her ek kom!

==============

интересно.

Только из-за меня)))

Быстрый вход