Смута. Глава 1

- Подъезжаем! – с жизнеутверждающей улыбкой, в неполный комплект зубов, прогремел старикашка Кисляк, бледный, как будто из него выкачали пару галлонов крови, но все равно, оптимистичный, с гаечным ключом в левой руке и берданкой, стукающей о жестяной котелок на поясе.

«Бзынь, бзынь».

Максу было уже плевать, доехали они или нет. Свесившись через поручень мотовоза, он предавался физиологическому освобождению от скудного завтрака. Хлипкое постмирное здоровье давало о себе знать.

- Бабы, гляди – вон доходных нарожали! – оповещала о позоре Максима старая, видавшая еще ту – другую жизнь, бабка. Развалившись на нескольких вьетнамских клетчатых сумках, будто на матраце, она бурно жестикулировала руками, видимо, что бы обратить на себя внимание. – Кто же Родину защищать будет!

«Было бы что защищать» - мелькнула в голове Макса угрюмая мысль. «И от кого».

Из-за такой, скажем так, скользкой ситуации, мир бедняги Макса временно перевернулся с ног на голову, взгляд уперся в клепаный бок мотовоза, изучая многолетнюю ржу. А где-то там, в новоиспеченном небе, медленно полз на нерест гравий, и вертелись рыжеватые колеса.

Кто-то услужливо схватил Максима за капюшон брезентовой куртки, и слегка приподнял. Видимо, из-за того, что хлипкая оградка начала предательски скрипеть под, вроде бы, и не сильно большим весом подростка.

«Лишь бы ботинки не заблевать», - мелькнула страшная мысль. Ужасно жалко было дорогие кеды, купленные отцом на базаре. Просто мифические деньги – триста рублей. Кеды на момент покупки были абсолютно новые, красивые, черной джинсы, с белыми, просто невероятно белыми, непыльными шнурками, и такими же резиновыми носами. Мечта всех донских пацанов. А нравы там, преимущественно, как в Каменном веке: у кого цацка дороже, тому и респект, и уважение.

Мир вокруг доморощенного Макса играл новыми красками. Серые стены бункера сменились, опять же, серым небом, но теперь чувствовалась в этой серости не угрюмая обреченность, но какая-то грустная свобода. Макс своими глазами увидел сказку – Машинскую стену. Мать говорила, что когда-то давно-давно, когда на земле еще можно было жить, люди построили вокруг Города стену, да такую, что взгляда не хватить ее всю увидеть. Как в Китае, только о Китае Макс ничего толком и не знал, а теперь, знаете ли, и случая не предвидится, но Стену, сложенную вокруг почившей Посадской империи, хвала Тоннельному, ему удалось наблюдать. Да, реальность была несколько более прозаичной, но не сказать, чтобы теряла от этого некую толику апокалиптической романтики.

До деревни Машино, Макса подбросили челноки на мотоблоке. Ссадив его у блокпоста, они сразу же направились куда-то влево, наверное, через Чумной лес к подстанции «Ярцево». Повезли еду или патроны, кто их разберет, Макс только и мог, что догадываться, что было в деревянном ящике, на котором он сидел.

Машинский блокпост был действительно обширен. Но не настолько урбанистичен, как говорили родители.

Глазам Макса предстала стена. Действительно стена – железобетонный забор, ну, такой, «в шашечку», увитый и внизу, и по верхушке, несколькими витками колючей проволоки.

И так, и влево, и вправо, слева продолжаясь, насколько позволял взгляд, а справа, скрываясь среди деревьев в разросшемся лесу, стояло ограждение, напоминая сказки о Берлинской стене, рассказываемые Максу когда-то. На дороге же, покрытой паутиной треснувшего асфальта, стояли высокие кованые ворота, позаимствованные, похоже, из какой-нибудь давно уже развалившейся усадьбы.

Так Максима и встретила третья линия обороны Города.

Паспортный контроль пройти оказалось непросто. Сначала офицер в будке долго смотрел на Макса, видимо думая, пропускать малолетнего сопляка, или отправить восвояси. Потом придирчиво осматривал паспорт советского образца, полученный Максом из рук коменданта своего поселения два года назад. Видимо, таможенника заинтересовала треугольная печать на странице прописки, с глубокомысленной записью «Дон-2Н»

- Что же ты сразу в Москву-то не поперся, с такой пропиской? – насмешливо протянул офицер, буравя глазами несчастный паспорт. Максу шутка смешной не показалась.

Потом потянулась унылый досмотр. Пришлось выложить из рюкзака и карманов почти все, что туда вмещалось, а рюкзак Макс собирал с большим трудом, строя целые теории, как все уложить так, чтобы влезло.

На стол офицера были выложены: две зеленых пластиковых коробки ИРП-Б, Макс не планировал минимум два дня голодать, несколько банок тушенки, вилка, ложка, фляга довоенного образца с водой, миниатюрная коробочка с таблетками сухого спирта, три рожка патронов 5.45, на всякий случай, автомата-то у подростка не водилось, противогаз, гражданский дозиметр, желтая коробка из-под «Хэппи мила», похожая на чемодан, с плотно уложенными купюрами внутри. Деньги были разные: довоенные рубли, их более ранние аналоги, где каждая купюра прельщала особо жадных большим количеством нулей, советские ассигнации с лысым мужиком в профиль, видимо, их комендантом, а также, черт возьми, целых сто евро и пятьдесят египетских фунтов, хотя кто их примет – большой вопрос.

Патронами офицер был нарочито недоволен, а при виде денег, его глаза приняли слишком блестящий вид, так что Макс быстрым движением закрыл коробочку, дабы не соблазнять вояку. Тот, видимо, в отместку, сладким голосом спросил:

- А не несет ли сударь огнестрельное оружие на подконтрольную мне территорию?

«Отлично знает же, что несу», - подумал Макс – «Да еще и обзывается, гад».

Но все-таки послушно вытащил из кармана плоский пистолетик, больше похожий на игрушку для взрослых детей. Пистолет Самозарядный Малогабаритный, следуя неустойчивой армейской формулировке.

- Ты где же, школьник, волынку эту умыкнул? С мента мертвого подобрал? – офицер отстегнул от пистолет магазин, посмотрел на пулю, и, защелкнув обратно, констатировал – Комбинированный сердечник, такие органы пользовали. – и уже грозным, впрыснув железа в голос - Отвечай, личинка, откед ствол?

- От отца досталось, - огрызнулся Макс, попытался забрать пистолет, но вояка вовремя поднял руку.

- Ну, шкет, у тебя и родственники.

Майор разрядил ствол, ссыпав патроны разобранный рюкзак. Загнал обратно магазин, и только тогда протянул подростку пистолет, вперед рукояткой. Предостерег, что если начнет заряжать на блокпосту – схватит пулю от любого, кто расценит этот жест негласным приглашением.

Поставив на пустой странице паспорта штамп, отправил пацана восвояси – вглубь деревни Машино, к станции.

И думай после этого – что сие означало – было ли это негласное покровительство сопляку, или же демонстрация силы?

Так или иначе, Макс вернул пистолет в карман. И поплелся к станции

*

Деревня Машино вообще производила в крохотном Максовом мирке самое угнетающее впечатление. Покосившееся дома, стены которых давно уже обратились в многовековую труху, были пожраны разросшимися термитами или просто сожжены из огнеметов, когда в самом начале нового мира по этим местам прошлись вооруженные до зубов махновцы.

На главной улице сохранилось целыми не более трех домов. Проходя мимо покосившейся избенки, Макс заметил аборигенов – на скамейке сидел пожилой мужчина в ватнике и что-то жевал.

«Старожил», - всплыло в голове Макса.

А на редком заборе вокруг дома старика, кстати, красовалась надпись «Администрация деревни Машино. Глава поселения – (далее шла фамилия и инициалы, замалеванные наскоро белой краской, а поверх нее шел новый повелитель трухлявых досок) Житомирский Вячеслав Панкратович.»

Смешное отчество.

А на земле ниже валялась другая доска, очевидно, сорванная летними московскими ветрами.

«Население – 3 человека. Гарнизон – 20 человек».

На двери был прибит щиток с информацией, обклеенный маленькими записками. Макс уже видел такой щиток дома, и называли его там не иначе как «Последний шанс». Шансом никто не пользовался уже лет пять, если не больше, просто некого в закрытом обществе, где нет выхода наружу, искать с таким остервенением.

«Ищу Мишеньку. Семь лет, волосы русые, стриженный коротко. Имеющим информацию сообщить…» Далее номер мобильного телефона, который не в состоянии ничего принять уже двадцать лет. Да и листочек давно пора срезать.

«На улице первой ударной армии (Сергиев Посад) обнаружен паспорт на имя Теплова Андрея Сергеевича. Вернем владельцу – обращаться в Лавру, спросить Петра» - это уже что-то новое, нашей эпохи.

Чуть поодаль от дома «администрации» стоит фонарный столб. Стоит ровно, видимо, за ним очень хорошо следят. Много указателей.

«Станция – 660 метров». Немного не хватило до красивого числа.

«Семхоз - 1км». Стрелочка перечеркнута красным. Снизу умелой рукой тонкими белыми буквами написано: «Прохода нет».

Семхоз года два как необитаем. Вообще. То есть, там и до того было достаточно мало народа, после всех трагедий, захлестнувших мир, но сейчас туда идти – смерть вернее, чем пустить себе пулю в череп. Все-таки, пистолет и заклинить может, и зарядить его ты можешь забыть, глупая голова. А в Семхоз пойти – так там все зависит теперь от Местных. А они – ребята наглые и очень неприятные. Даром, что не люди.

Отец говорил, что всему виной массовый гон зверья, которое прет от Москвы в менее зараженные районы. Все-таки, атом – он штука странная.

Вот вроде бы – ведь Город находится всего лишь в семидесяти километрах от Москвы. Что это для такой глобальной вещи, как радиация. Кажется, да сущие копейки. Но в Москве на поверхности жить нельзя, да и вообще, похоже, столица некогда огромной страны уже двадцать лет как абсолютно безлюдна. Никого нет на пыльных дорогах, кроме всяких тварей, живущих там, где раньше жили люди. Отец говорил, что за два десятка лет не может произойти такая мутация, но она есть, что недвусмысленно намекает: не только ядерными боеголовками лупили по первопрестольной. Было там что-то и похлеще.

На Сергиев Посад, каким бы важным центром он не был (а тут до войны и прицелы делали, и ГАЭС недалеко, и РАДОН, и даже в кольце ПРО он крепко завязан), этого самого «похлеще» пожалели. Рвануло где-то над грешными крышами домов, возможно, просто перелетело Краснозаводск. Северные районы города изрядно помяло, местами скосив целые ряды зданий, а уже в центре Лавра осталось целой. Кто знает, может добрый противник намеренно не захотел уничтожать объект наследия давно почившего ЮНЕСКО?

В Городе практически молятся на закон полураспада.

Минутка физики в условиях мира, где физика толком уже и не нужна.

Итак: перед вами взорвали бомбу. Что делать? Забыть об ипотеке, потому что, скорее всего, через пару секунд в вашем теле будет обнаружена достаточно крупная дырка, размеров с это самое тело. Иными словами, вас не станет быстро и качественно.

Через час, на расстоянии в метров пятьсот от эпицентра, уже можно ошиваться без опасности склеить модные кирзовые сапоги в одно мгновение. Проблемой остается пыль, которой вы будете беззастенчиво радоваться до конца своих дней, так что респиратор в зубы.

Итого, выходит, что уже через пару месяцев мы имеем пригодный для жизни фон, просто дичайшее количество радиоактивной пыли, и некрасивый пейзаж. Но жить, в целом, можно. Можно и долго, если очень понравилось.

Что там в Москву накидали – решительно неясно.

Макс перебирал ногами по полю в сторону станции. Трава доходила ему, среднего роста молодому человеку, почти до шеи, что влекло за собой возможные опасности. В траве мог подкрасться неведомый московский зверь, или просто одичавшая собака, и отгрызть что-нибудь необходимое. Поэтому Максим шел быстро, иногда зигзагами. Вдали, за еще одним поселением, абсолютно мертвым и сравненным с землей, и была заветная станция.

*

Станции у деревни Машино отродясь железнодорожники строить не собирались. Это было просто нерентабельно – рядом, и километра нет, была станция «Семхоз». Но теперь станция «Семхоз» была, как и одноименный район, небезопасна.

Посадские железнодорожники, кто еще остался в живых к моменту замонстрячивания Семхоза, смогли наладить железнодорожное сообщение от Машино до Города. Рельсы пришли, конечно, в непотребное состояние, пришлось снимать материал с параллельной линии, и, в итоге, железячники справили до города годную дорогу. К тому моменту уже настала зима, и рельсы схватил крепчайший лед. Только к весне мотовоз МПТ-4 смог делать периодические рейсы.

Станция выглядела так, будто до Макса на ней побывали гунны. Деревянный настил прогнил, ступая по нему, был большой шанс провалиться. Неверно вступил на прогнившую доску – и все, считай, нога ушла. В лучшем случае, просто будешь долго пытаться высвободиться из этого капкана. В более худших можно лишиться парочки зубов или даже жизни.

В центре, на бетонной стеле, утащенной с мемориала погибшим на прошлой войне, и увитой новогодней гирляндой, видимо, включали в темное время суток, если позволял жужжавший под настилом дизель, висело расписание.

Мотовоз ходил раз в день. Если набирался хотя бы десяток человек. Сейчас на платформе не было никого, но поодаль, в жилом вагончике, обшитом нержавейкой, с гордым названием «Станционный смотритель», горел свет.

Дверь бытовки была обшита дерматином, и покрыта толстым слоем жира. Чуть повыше нашелся железный молоточек. Макс и постучал.

Внутри что-то глухо упало. Потом шаги. Ближе и ближе, наконец, голос:

- Кто?

Максим замялся. Действительно, а кто?

- Простите, а когда поезд будет?

С той стороны двери щелкнуло, дверь распахнулась от ветра, чуть не огрев подростка по уху.

Максу в этом путешествии очень везло на стариков.

Наверное, потому что детей в этом мире было мало. «Бабы, не рожите детей», - сказал герой одного очень-очень старого фильма про войну. И он прав: незачем детям расти во всем этом вязком, как смола, мире, откуда нет спасения иного, кроме как заряд дроби.

А пожилые, те, кто родился еще до всего этого, просто доживали свой век.

На выходе из бытовки стоял мужчина, седой, как Дед Мороз, только волосы не длинные и пышные, а редкие и очень короткие. Лицо морщинистое, через лоб проходит не одна глубокая впадина. Зато форма-то. Форма настоящая.

Он был в военной шинели зеленого цвета, еще дореформенной. Красивой и мощной. На плече, ниже погон лейтенанта, нашивка – серая, с колесом от паровоза, и крылышками. Железнодорожные войска.

- Простите, - Макс вжал голову в плечи – а когда будет рейс до Города.

Старый лейтенант слегка подался туловищем вперед, выглянул из-за двери, осматриваясь.

- Ты один что ли, парень?

Почему-то это всех очень удивляло. Даже в мире, где сиротство нормально, а всей семьей не ездят в Город за покупками.

Макс энергично закивал.

А смотритель, все время державший правую руку за спиной, Максим поставил себе в голове жирный минус, за то, что не заметил это сразу, щелкнул, опустив курок. И дернул головой, мол, входи.

Макс и зашел, из холодного лета, потрескивающего инеем на лужах, в душную, разгоряченную, пропахшую махоркой, и тесную, к тому же, бытовку.

Народу тут было – завались. Макс быстро пересчитал всех – девять.

Какая-то женщина, и молодой человек, видимо, сын, сидели на продавленной пружинной кровати. Рядом коротал вечер кавказец в кожаной куртке. Напротив него, на табуретке, приземлился солдат, прислонивший к колену оружие, они с кавказцем играли в подкидного.

Левее, на немыслимом количестве клетчатых сумок возлежала старушка такого преклонного возраста, что Макс поразился: куда ее несет вообще?

Четверо сидели за столом и пили чай. Отец семейства, бомжеватого вида цыган, в цветастых тряпках, его жена, и стая говорливых ребятишек.

Еще в углу стоял фикус, прямо как у коменданта, дома, только этот был какой-то пепельно-серый.

Появление нового постояльца вызвало в сообществе двойственные чувства. Бабка на тюках воинственно закричала, что тут и так места мало, что тесно, что задохнемся ночью. А кавказец, от него юноша даже не ожидал, наоборот, справедливо заметил, что на одного больше – и шансы уехать уже завтра растут.

- Прости, пацан. Сидячих местов более нет, - развел руками лейтенант. - Спать придется либо на улице, либо на полу. Выбирай.

- На полу меня устроит.

- Еще бы тебя что-то не устраивало, - заржала бабка.

Потом пошли разговоры не о чем. Спрашивали, как зовут. Спрашивали, откуда. Макс сказал, что приехал из деревни Кудрино, что близ Хотьково, так, на всякий случай. «Донские» пользовались дурной репутацией на всех постпосадских землях. Их называли психами, фанатиками, и, это из нового, Сектой Атома. Не потому что вырезали целые анклавы, подобно махновцам, но из-за своей приближенности к ракетным войскам и любви к затворничеству. Ну и ракетчиков не любили, все-таки, на них лежал камень вины. Не уберегли.

Потом лейтенант-железнодорожник поил всех кипятком. Кормить не стал, поэтому ли все то, что принесли с собой. Макс допустил большую ошибку, вскрыв военный сухпай. Отец и Мохнатый говорили: к цыганам нужно относиться хорошо, но держать руки «на карманах». Цыганские дети, как воронята, почти сразу оставили его без варенья, и пакета с «Живчиком». Но банку с перловой кашей удалось отвоевать.

Бумажку, на которой было написано, до какого года годен сухпай, Макс предпочел смять и выбросить в огонь буржуйки. Меньше знаешь – легче спишь.

На часах было уже полвторого ночи, когда пестрая компания пассажиров начала отходить ко сну. Лейтенант отпер сейф у стола, достал винтовку – старую, повидавшую, наверное, уже не одну войну «Мосинку». Закинув ее себе на плечо, железнодорожник осторожно коснулся плеча Макса:

- Парень. Пошли, выйдем. Покурим.

- Так я это… Не курю.

- Все равно пошли, - настаивал станционный смотритель.

В жилах парня на мгновение застыла кровь. Винтовка за спиной лейтенанта навевала нехорошие мысли. Патроны, покоившиеся на дне рюкзака, так и оставались там, и до ствола не добрались.

Но делать была, увы, нечего – нечем крыть. И Максим поднялся на ватных, затекших ногах, поплелся к выходу. За ним закрылась дверь.

Было холодно.

Недолгое молчание.

- Ты что ж наврал-то? – сказал голос из-за спины.

Макс молчал, пытаясь выдавить из себя хоть какие-то звуки. Получалось… Не получалось.

Лейтенант чиркнул огнивом, запахло мерзкой махоркой.

- Кудрино еще лет пять назад, как Ангелы пожрали. Даже пепелища не оставили.

Опять молчание.

- Так откуда ты взялся на мою голову, а?

- «Донской» я.

Лейтенант, наверное, изменился в лице. Докурив папиросу, он отправил останки в траву.

- Однако. И как там?

Макс пожал плечами.

- Ну, так. Жить можно, мне не с чем сравнивать.

- Ты только другим не говори. Про Кудрино, вроде бы, новостей нет. Одни слухи. Так что, может, и прокатит. А скажешь, что «Донской» - сразу повесят. Разъяренная толпа – она такая. Хотя, что я тебя учу. Иди, пацан, спать. А я еще постою.

Макс, кивнув, вернулся в бытовку. Храпел солдат. Бабка на тюках злобно зыркала, маясь бессонницей. Парень думал, что не заснет после такого насыщенного дня. Но Морфей победил.

Проснулся он только ближе к полудню, когда округу огласил уверенный баритон мотовоза.

*

Мотовоз напоминал машины из фильма про «Безумного Макса», которые показывал юноше отец. Железные листы обшивали кабину. Сзади, на подиуме, под которым покоился мотор, жрущий просто неимоверное количество солярки, стоял станковый пулемет. Вроде бы Дегтярев, убойная игрушка. На стрельбище Максу давали стрелять из него по клеткам со всяким наземным зверьем. За проезд содрали целый рожок патронов – деньги не принял.

- На что мне эта бумажка? – улыбнулся он, почесав щетину. – Костер ей топить или подтираться?

В полдень, мотовоз отправился в путь.

К пассажирам добавился пришедший к самому отъезду солдат с блокпоста. Также пришел из деревни старый весельчак Кисляк, путевой обходчик. Мотовоз ехал медленно, а Кисляк шел перед ним, и осматривал рельсы. Нет-нет, да и остановит движение, осмотрит придирчиво шпалу, или гайку, да махнет рукой: черт с ней. Едем дальше

Когда проезжали Семхоз, второй машинист зарядил пулеметы. Кисляка посадили в кабину, а мотовоз заметно набрал скорости. Пролетая мимо станции, Макс ощутил такой ужасный, сладковатый запах гниения, что его далеко не крепкий организм дал слабину.

*

К городу подъезжали в два часа. Сначала мотовоз прошел рядом с разрушенным заводским комплексом, потом слева показались гаражи. От гаражного товарищества шел черный дымок – кто-то жег костер.

Потом был железнодорожный мост, который заставил Макса, да и многих других, понервничать. Только бабка с сумками была все также невозмутима и невежественна. Мост ремонтировали разве что в двадцать пятом, да и то спонсировали все это дело тогда еще бедные посадские купцы. Так что, проезжая по мосту над сотнями стоящих в пробке мертвых машин, все слышали, как мост постанывает, как молят о помощи под ним деревянные подпорки. Внизу, между брошенными машинами, стоял БТР, поднимался сизый дым. Еще один блокпост, смотрит, чтобы ничего не приперлось из лесов на юге. Проводили мотовоз взглядами, кто-то приветственно вскинул руку.

Мотовоз едет по насыпи. Слева стоят мертвые хрущевки. Справа – нефтебаза, шумящая десятками генераторов – что-то перегоняют. Вдали, прямо на насыпи, стоит красное кирпичное здание. На верхушке его висит флаг города: белые кирпичные стены, голубое, которого никогда Макс не видел, небо, купол церкви и золотые секиры. Еще одним свойством флага можно назвать то, что он перевернут вверх ногами. Отец говорил, что так передают сигнал SOS корабли. В здании несет дозор взвод железнодорожников. Стоит пулемет. Провожают взглядами, но как-то отрешено.

Макс встает с настила, держась за решетку. Открывается просто убийственной красоты вид. Вдали, медленно-медленно, приближаются к мотовозу золоченные купола. Может, они и не настолько яркие, как были до катаклизма, но и сейчас они не совсем утратили свою яркость.

Макс ловит себя на том, что стоит, и глупо улыбается.

«Добрался», - думает он.

2.

Пашка Мэйер свою фамилию жуть как любил. Кстати, немцем он не был, и потому любовь к фамилии была еще более ильной. Все: Ивановы, Петровы, даже Кулибины, смотрели с завистью на паспорт, в котором красиво было выведено: Мэйер. По крайней мере, ему так казалось, ну, потому что, как можно не позавидовать такой красивой и звучной фамилии. Под звуки ее так и хотелось встать, вытянуться по струнке, будто повинуясь неведомой немецкой военщине, да и остаться в таком положении, пока ноги держат.

В этот день Павел проснулся поздно. А значит, не прозвенел будильник. А значит, выходной. Один из множества выходных в жизни манагера, который Мэйер называл «Субботами». Не факт, что сегодня действительно суббота, но он отдыхал. И ему было плевать, будние дни ли это, когда толпа стремится на работу, или выходной, когда город отсыпается. Все равно. «Суббота».

Проснувшись только к полудню и приведя себя в порядок, Мэйер всерьез задумался, как провести этот скучный день. Направить его просто на бессмысленный истомный сон? Или придумать что-то более щепетильное? К примеру, сходить покатать шары по зеленому сукну. Или зашпилиться в покер с коллегами в клубе.

Но, пытаясь дозвониться до них, Павел столкнулся с проблемой: американский смартфон, не соизволил видеть сеть. Звонить возможности не было. Домашнего в квартире Мэйер не держал, считая его пережитком старой эпохи. А жаль, похоже, сейчас пережиток бы пригодился.

Попытался выйти в сеть через ноутбук, но вот незадача: будто сговорившись с оператором связи, провайдер тоже отрезал Павлу возможность зайти в социальную сеть.

Манагер был зол, на себя, на провайдера, на оператора, на общество потребления в целом.

Поэтому, он принял самое логичное решение, которое только могло родиться в его голове, а именно, съездить в какой-нибудь ресторанчик поесть.

Под домом, Павла ждало его благословенное кредитное ведро. И соседский двоечник, Дима, ученик технического училища.

- Курить вредно, матери все расскажу, – пожурил парнишку Мэйер. Но бес толку, вдогонку за одетым в отутюженную рубашку успешным общественным паразитом, чумазая личинка, горе семьи, показал средний палец, злобно оскалив зубы, держащие цигарку.

Павел Мэйер этого не заметил. Да и какая разница?

День прошел в хлопотах. Сначала заехал перекусить в забегаловку, потом смотался на другой конец города, где шло строительство нового магазина фирмы. Куда-то делись деньги, потому не хватало на оплату строителей. Прораб, сука, разворовал, не иначе. Глазки блестят, машину себе купит.

Потом заехал за друзьями. Никого дома не оказалось. Телефон по-прежнему не ловил, хотя Павел уже и выключал его, и чего только не делал.

На улице было много полицейских. Патриарх опять наведался? Зачастил он.

Возвращаясь домой, на Вознесенскую улицу, в большие красивые дома, не из дешевых, Мэйер очень удачно смог проехать центр. Дело в том, что в Москве, к тому времени, уже было объявлено военное положение, и на кольцевых улицах уже появились первые танки.

Через несколько минут, когда черный «Форд» благополучно миновал Блинную гору, и уже подъезжал к подземной стоянке, со стороны рынка уже вышла военная колонна. Еще полчаса, и город перекрыт.

Что-то происходило в этом мире.

Павел уже спал, когда в черном ночном небе, появились в избытке яркие кометы.

*

Спасло Мэйера то, что он, было жарко, не закрыл окно в спальне. Сирена Гражданской обороны, начав орать, что твоя сигнализация, вытянула Павла из сна.

Сначала, спросонья, в голове вертелись какие-то мятые мысли. Сирену могли включить для профилактики, или, может, кто-то машину неправильно припарковал – всякое случалось, новости смотрим.

Но потом разум немного прибрал беспорядок. На часах одиннадцать вечера, время детское, но ставить сейчас профилактику, конечно же, никто бы не стал. Павла пробил сильный озноб.

На уроках в школе говорили, что надо делать во время сирены. Надо включить телевизор, что-то там делать, куда-то бежать.

Заместо всего этого, Мэйер поступил практически по животному. Паника, захлестнувшая его, вдруг сменилась каким-то уж совсем звериным инстинктом. Не было, кажется, никаких оснований. Никто не говорил траурным голосом за окном сакраментальное «Это не учения».

В прихожей лежала сумка. Кожаная, дорогая. Схватив его, направился на кухню, открыл холодильник, и даже опешил от его неожиданной пустоты. Павел уже давно питался в кафе и ресторанах, не думая о покупке продуктов.

В буфете обнаружились три пакета быстрозавариваемой лапши, не удивительно, если лежащей тут уже полгода. В сумку.

Из холодильника извлечены три вспотевших бутылки минералки. В сумку.

Аптечки в квартире не нашел. В машину.

А машина в подземной стоянке.

Только тут Павел понял, что, вообще-то, абсолютно не одет. По привычке натянул на себя брюки, рубашку и пиджак. Потом плевался, что не допетрил взять из шкафа спортивный костюм, или хотя бы пару сменного белья.

Но это потом. Сейчас бежать.

К машинам, на подземную стоянку, можно было попасть по лестнице. Мэйер, весь лохматый и неухоженный, таща за собой сумку, выскочил на лестничную клетку.

Закрывая дверь, уронил ключи. Пока корячился, соседская дверь отворилась:

- Паша, это что же происходит? – возопил Дамир Астахович, бизнесмен широкого профиля, когда-то рэкетир, а сейчас так – интеллигент с высокой пенсией.

- Не знаю, - лаконично сказал Мэйер. И, не дожидаясь ответа, побежал вниз.

У выхода на улицу, свернул вправо, где за пластиковой дверью была еще одна лестница, поглубже.

Замигав, погас свет. Павел полез в карман, чтобы достать телефон. Разрекламированный экран светил как-то тускло, и Мэйер два раза споткнулся, пока добрался до погруженной во тьму стоянки.

Машина обнаружилась на своем месте – в дальнем углу, под номером сорок три.

Радио не работало. Ни единого сигнала. Телефон продолжал молчать. Видимо, капризная техника еще с утра почувствовала неполадки связи, а к вечеру, когда, наверное, еще и линия перегружена, шансов не было вообще. Так Павел и провел последние минуты существования мира, который он потом станет с каждым годом все сильнее забывать.

И тут засветилось. Даже в подземном гараже, где машина Мэйера стояла у стены, в левом ответвлении, вспышка была настолько абсолютна, что не спасали ладони, которыми Павел закрыл глаза. Кажется, свет проходил сквозь сам бетон, через каждый атом, делая мир прозрачным.

Это дошла до города вспышка московских бомб.

Потом, словно запоздалый гром, бахнуло где-то сверху. Да так, что стекла машины задрожали. Стены гаража как-то ненормально себя вели: осыпалась штукатурка, местами, как и на стекле, пошли мелкие паутинки. Стены танцевали. Внушительный кусок отделочного материала грохнулся на капот, застелив вид белой пылью.

Мэйер, контуженный всей этой какофонией, распластался лицом вниз, левую ногу, при падении вправо, зажало педалью и вывихнуло. В закрытых глазах стоял салют, уши звенели, а все внутренности, казалось, перестали быть единым целым, и просто адски болели. Но комариный визг ушах стал медленно, медленно, затихать. Машину трясло мелкой дрожью, убаюкивая хозяина.

*

Мэйер очнулся, когда в рукаве гаража уже было темно. Такой жгучей темноты, Павел не видел, кажется, уже много лет. Неразбавленная абсолютно никаким светом: даже звезд. Просто концентрированная, можно сказать, густая, темнота. Хоть глаза вынимай и клади на полочку – до лучших времен.

Мэйер пытался включить освещение в машине, но кнопка на потолке, втопившись с хрустом, желанного результата не принесла. В бардачке был карманный фонарик, но и он не дал человеку вожделенного света.

Чего уж там говорить о телефоне. Дорогая штатовская игрушка кикнулась. Даже часы на руках Павла, коих он не видел из-за темноты, перестали тикать.

Сколько времени прошло?

Ваша оценка: None Средний балл: 9.7 / голосов: 6

Быстрый вход