Смута. Глава 2

Сергиево-Посадский вокзал был, конечно, местечком колоритным. И Максу было трудно во всем этом многообразии, только сойдя с транспорта, ориентироваться, найти себя, почувствовать толпу и быть ею принятым.

Люди. Много людей, конечно, относительно изрядно поредевшего населения, занимались тем, что больше всего умеет род человеческий: торговали и нервничали.

Макса это пугало. В «Доне» такого бардака не было.

Дорога, с приметами многолетнего асфальта, была со всех сторон укомплектована торговцами, став похабным базаром. На мотовоз люди смотрели как-то двояко: вроде бы с вполне осязаемой надеждой, что, если уж денег хватило на транспорт, то и тут что-нибудь купят. Но, с другой стороны, в выцветших глазах читался такая дикая ненависть, что Максу хотелось вжаться всем телом в свою одежду, скукожиться, стать воздухом, но только не проходить мимо этого сброда.

Поодаль, у массивных останков торговых центров, бывших современных красавцев из стекла и бетона, прямо на дороге, обросшей щетиной травы, стояли хлипкие домики, бытовки, даже просто палатки или навесы. Под навесами, вокруг бочки, в которой мелькали язычки пламени, жались бесформенные тряпки, от которых несло зловонием и безысходностью, даже на таком почтенном расстоянии. Правее, контрастируя с миром бедняков, стояли, о чудо, вагоны поездов, каким-то титаном вытащенные на асфальт.

Пассажиры мотовоза ступили на землю, дав Базару негласный сигнал к громким возгласам. Макс, от неожиданности, заткнул уши.

Громкие крики кавказцев, хриплые выкрики бородатых стариков, надрывный, нарочито жалобный, плач старух.

- Соколик, купи тушенку! Настоящая тушенка, только вчера ребята из-под земли достали!

- С ума сбрендила, дура, да твоя тушенка тут уже два месяца лежит, мало ли, чего она тут уже напиталась! Ты мою возьми, у меня и сертификат есть! – в лицо невысокому Максу практически сунули вонючий листок с выцветшими буквами – артефакт давно ушедшего мира.

- Патроны! Патроны!

- Инсулин! Подходите, правда, инсулин! Не та бодяга, которую коновалы в Лавре разливают, сволочи, а настоящий! Богом клянусь!

- Ты у меня, носок, сегодня огребешь, сука, со своим инсулином!

- Ой, что будет, бабы!

- Дозиметр! Настоящий! Можно воду проверять, ребят! Можно проверить, за угол только отойдем, у Машки дите спит, не надо пугать!

Макс ускорил шаг, но крики будто продолжили бежать за ним. Нагонять. Купи!

- Парень, купи ружье! Вертикалка, настоящая! Всего чуть-чуть не хватает, у меня уже десны болят! – кричал ему вслед старик в ватнике, размахивая руками и тыкая пальцами в промасленную бумагу на коленях.

Рынок двигался вслед за бедным молодым человеком, становясь все масштабнее, но, наконец, его гул начал стихать, и только тогда Макс понял, что почти перешел на бег, и всей грудью вдыхает холодный, пропитанный гарью, воздух. И остановился, всматриваясь в окружающие его Город.

Город, можно сказать, условный. Скорее, анклав, полностью отрезанный от всего прочего мира.

Улица, по которой когда-то отправлялись маршрутки и автобусы, была изрыта какими-то непонятными окопами, через которые вели деревянные трухлявые мостики. По траншеям сочились тонкие струйки воды.

Посмотри влево – и увидишь памятник сидящему человеку. Человек покрылся ледяной коркой, и ему это не нравилось. Чуть дальше – разрушенное здание вокзала, в котором, в одной из глазниц оконного проема теплился, мигая, костер. Дорога перегорожена бетонными блоками и остовами машин.

Такая же картина и прямо. Два здания, когда-то торговые центры, стояли, похожие на какие-то разлагающееся трупы, и среди бетонных остовов копошились люди, вооруженные караулы. У основания мертвеца стоял зеленый вагон без колес, с плакатом поверх первого окна: «Гостиница». Он выгодно выделялся на фоне своих собратьев, больше похожих на уродцев .У гостиницы стоял БТР, кто-то приехал издалека, может, из Хотьково.

Город.

Мимо прошла двое мужиков в промасленных фартуках и нелепых беретиках. Один из них громко матерился, клял какую-то шалаву Юльку, которая совсем охренела, а у него кошелек не бездонный. Собеседник только языком цыкал, и громко хрустел плесневелым сухарем. Оба направились в сторону «Ресторана» - еще одного вагона, выкрашенного в цвета давно исчезнувшей железнодорожной компании.

Людей на улице, как не посмотри, а было мало. Плюс, они как-то инстинктивно кучковались. Базар, толпа собутыльников, три женщины в спецовках идут в сторону фермы – загона с довольно мычащей коровой.

У импровизированной детской площадки, поставленной рядом с жилым вагоном, гуляет сильно постаревшая мать с ребенком. Ребенка маленький, и лежит в скрипящей, взятой с помойки коляске, но не это пугает Макса. Макса пугает то, что ребенка фактически не видно, он, такой маленький и беспомощный, почти полностью скрывается крупным мужским противогазом с зелеными фильтрами. Резиновый демон закреплен на теле ребенка кучей пестрых обрезков ткани. Ребенок плачет.

Это смотрится так дико и дешево, что Макс оказывается в глубочайшем ступоре.

Сзади под зад парню прилетело тростью:

- Что встал, малахольный! Ворон считает, а! – опять завела волынку бабка с тюками – Встал, людям пройти не даешь.

Макс только в недоумении оглядел неимоверное количество пустого места вокруг себя. Вспомнил анекдот, который пацаны у костра рассказывали.

«- Сынок, уступи место бабушке.

- Да весь вагон мест – садитесь куда хотите.

- А у тебя нагретое!»

Всем смеяться…

Глядя на ковыляющую в сторону автовокзала, пожалуй, единственного здания в анклаве, которое еще сохранило презентабельный вид, бабку, Макс впервые оказался лицом к лицу с насущным вопросом, а именно, как ему теперь быть.

Уходя из «Дона», он как-то и не думал, что будет делать в Городе. Главное для него было просто оказаться как можно дальше от проклятой «недостроенной пирамиды»

*

Макс родился и вырос в восьмом чуде света.

К моменту, когда он увидел лицо военного фельдшера капитана Сернинского, взрывы над Москвой, да и всеми остальными городами планеты, давно стали историей, делами минувшими.

Он рос в самой крупной на планете радиолокационной станции, раньше именуемой «Дон 2Н», а сейчас просто: «Пирамида Хеопса», в честь навеки потерянных красавцев Гизы.

«Дон» построили в девяносто шестом, сделав космическое пространство над Москвой, да и над всей европейской частью России заодно, практически осязаемым. Отец рассказывал, что когда-то наши ракетчики поспорили с американскими, чей локатор круче, и наш запечатлел, в отличие от остальных, как летает вне атмосферы пятисантиметровый металлический шарик. Наш новый временный спутник.

Потому Макс и задавался с самого малого возраста вопросом: почему же его большой дом, красивая, будто недостроенная пирамида, такая сильная, что могла ловить на орбите одинокий шарик, допустила то, что допустила? Почему она не уберегла тот мир, который он видел на картинке в фотоальбоме?

Когда Макс стал куда старше, отец рассказал ему эту историю. Рано утром, все смены «Дона» были подняты по тревоге. Отец был дома, в Софрино, когда ему позвонили на сотовый, и приказали вместе с женой прибыть на место службы. Их счастье, что отец всегда держал при себе экстренный чемоданчик, а женившись, подготовил такой же и для мамы. Да, это паранойя. Но, возможно, если бы они опоздали где-нибудь на полчаса, выезжая из города, то они бы так и остались там. До ударов было еще минимум двенадцать часов.

Согласия в военной сфере страны никогда не было, и, похоже, уже никогда не будет. Потому что некоторые менее расторопные сослуживцы отца выбраться из города, перекрытого мотострелками, уже не смогли, и, скорее всего, остались там со своими семьями. Бардак в стране начался задолго до конца света.

«Дон» работал на полную мощность, и выключать его для офицеров никто не собирался, так что пропускали всех через бетонированную кишку, берущую начало за защитными экранами. Угроза от излучающего локатора для организма была зверской.

Военная часть готовилась к худшему. Грузовики загнали в «Красную площадь» - огромных размеров подземный плац, бомбоубежище набили провиантом со складов, солдатам выдали оружие.

Еще с утра на мировой арене творилось что-то очень нехорошее, отец не вдавался в подробности, так и не сказав Максу, кто же был виноват во всем этом ужасе. Зато он рассказал, как весь тот мир, где мы жили, стал медленно рушиться, с молчаливого его согласия.

Первые боеголовки шли куда-то в южное полушарие, без прямой угрозы стране.

Потом радары окрасились красным, командир части бросился звонить министру обороны, со всех стороны поднялся жуткий вой сирен Гражданской обороны.

Ракеты, стоящие на дежурстве в непосредственной близости от пирамиды, почти сразу вывели из строя атом, предназначенный «Дону», оградив его от таких тяжелых ран.

Еще пять минут потребовалось, и военная часть «Сергиев Посад – 15» срезала ракетами ближнего и дальнего поражения несколько боеголовок, идущих к Москве. Потом Софринские ракеты подстригли волну еще на несколько боеголовок.

Потом еще. Потом еще. Но локатор ничто без действительно мощной системы обороны. А дыр в ней после развала Союза стало непростительно много.

Ночью локатор получил засветку от ядерных взрывов, потрясших Москву. Генштаб отвечать на запросы перестал. Электричество перестало поступать извне: «Дон» изнутри окрасился красными аварийными фонарями. Аккумуляторы переключились на экономический режим.

А ракеты все летели по назначенным адресам. Еще несколько минут поступали почти в темноте сведения, мол, ракета такая-то сбита, такая-то цель потеряла, матерились из рации командиры воинских частей.

А потом упало близ Софрино, причем вообще не со стороны врага. Отец не удивился бы, если просто одна из российских «Газелей», давно устаревших, просто потеряла курс и грохнулась на свой город. Такое близкое волнение привело датчики «Дона» в истерику, и он вышел из богатырского боя, до тех пор, пока не угаснут волнения софринской бомбы.

Отец сказал, что генерал, командир части, после потери Москвы просто сдался. Сдался, как черт знает что. На вопрос, что же теперь делать, он лишь ответил: «Больше ничего. Расходиться по домам». И ушел к себе в жилой отсек. Где и хлопнул через несколько минут выстрел.

А потом, с молчаливого разрешения поникшего «Дона», ракеты накрыли и азиатскую часть страны, и Европу. Самый мощный локатор на планете, как ослабевший мамонт, смотрел на то, как рушится этот мир.

Вообще, начало войны отец описывал как-то сумбурно, будто и сам не очень понимал, что творилось в эти рваные полдня. Оно не мудрено.

Три недели затворничества. Волна самоубийств, как среди рядовых, так и офицерского состава. Длительные вахты у мерцающих мониторов в командном пункте, бесцельные, ловящие только помехи отгремевших взрывов. Дезертирство, причем бездумное, через главный вход в комплекс. Беглецы, даже при полной форме, просто не добегали до защитных экранов в паре сотен метров, а сваливались на пыльную землю. Даже слабая активность «Дона» может быть смертельной на таком расстоянии.

Еще пара недель. Первые экспедиции до Софрино. Выжженная пустыня, с кратером почти в самом центре городка. Выживших даже искать нельзя – просто негде. Здания схлопнуты, будто и не было их. Возможно, где-то под завалами, в бомбоубежищах, еще кто-то остался, но разгребать все это нет техники. Встали у окраины, и шумели: включали сирену, стреляли из пулемета в воздух, подавали по мегафону голос, спамили в эфир. Но ничего.

Чуть позже оперативная группа поехала на юг – в Сергиев Посад. Там все лучше, по крайней мере, живых людей много, и армия порядок наводит. Но на окраинах, особенно в стертых с лица земли районах микрорайона «Северный», процветает мародерство и полная анархия. Стреляют часто.

Мэра нет, вся власть у коменданта – полковника из военной части неподалеку, но и та чисто номинальная. На центральной площади города расстреливают. У Лавры толпы обожженных и просто обездоленных людей – просят милостыню, молятся, пытаются найти родственников.

Полковник «Донским» оказался не рад – кричал, плевался, матерился, бил по столу кулаком, пробирая командование пирамидой, называл всех трусами. Потом плакал. Потом приказал убираться, чтобы век не видели на землях его людей «Донских ублюдков». Дело молодое, как говорится, ушли, насильно мил не будешь.

В Москву сунулись гораздо позднее: через полгода. Отчасти, из-за того, что практически точно знали, что ничего там больше нет.

Оказались правы: город, хоть в большинстве своем, и остался целым, но весь пропитался безнадежностью. Сразу на въезде столкнулись с ошеломительной пробкой из покореженных автомобилей, от которых пахло сладковатым запахом. Дальше и не поехали, нагляделись. И на людей в машинах, раздувшихся, похожих на студенистую массу, и на мумий обглоданных крысами, лежащих у дороги в просто не мерянных количествах. Особенно, отец говорит, страшно было, когда рассказывали уже на базе про мертвых детей. Во многих машинах лежали маленькие трупики, закрытые пледами или одеялами, будто их родители, а может, и просто посторонние люди, накрывали их, еще живых или уже умерших, чтобы защитить от всего этого ужаса. Когда хоронить нет времени и сил – это, возможно, единственный способ хоть как-то попрощаться с ушедшим, не оставить его тело на съедение крысам.

Еще несколько лет прошло, и небо окончательно затянуло свинцовой пеленой, дав власть бесконечной ночи. А из Москвы стала лезть в сторону севера всякая дрянь, которой место разве что в фильмах ужасов, но никак не в реальном мире.

Много говорили о том, что радиация не в состоянии за такой малый промежуток времени породить таких уродцев, но факт оставался фактом: уже к восемнадцатому году в руководстве «Доном» собрали подробную информацию и о бродяжках, и руканогах, и суррикатах, птичках, да что там, даже о странных крылатых существах, именуемых ангелами, даже о них собрали какую-то картотеку, которой делились практически со всем районом, со всеми оставшимися воинскими частями.

Сейчас мы уже говорим о деятельности так называемой Посадской империи. И название она получила не зря

Государство, просуществовавшее от силы десять лет. Оно строило экономические отношения, росло в границах, захватывая, поглощая поселки с выжившими, облагая их данью. У него была армия, символ, религия, суверенитет. Все было.

Но как у каждого Ахиллеса есть пятка, так и у каждой империи, даже локальной, в истории есть момент, когда она разрушается. Римская империя когда-то тоже пала.

Макс уже учился ходить, когда банды махновцев, до того выжигающие разве что маленькие деревеньки, напала на Сергиев Посад, выжгла три анклава, а людей угнала в рабство. Тогда агонизирующая Империя строит великую Машинскую преграду, окаймляющую поселения с севера, и, частично с Юга. Стена должна была защитить границы от махновцев, и, заодно, от нарастающего давления со стороны Москвы - в начале двадцатых Посад столкнулся с Гоном – ежегодным весенним нападением существ, порожденных Моквой. Сначала, их было немного, ученые империи удивлялись их существованию. Потом, с каждым годом, количество голов, участвующих в Гоне, неуклонно росло. Стена на несколько лет становится идеологическим символом умирающего государства. А «Дон-2Н» выходит из состава империи. В Локаторе, на уроках полит воспитания, говорили, что руководство демократического Дона более не желало мириться с произволом «императора», который держит свободный народ Российской Федерации под своей пятой, опираясь на поддержку церкви и армии. Мохнатый же говорил, что все это пафосная шелуха – дело в другом. Стена просто не закрывала сам Локатор, он как бы находился вне всего остального государства. Почему так сделали – не хватило ли материала или просто сыграла свою роль неприязнь к ракетчикам, но «Дон» оказался не защищен от Москвы. Эдакая буферная зона.

Ну, вышли. Имперцы поплевались немножко, ну, повоевали – отправили на Дон несколько грузовиков солдат – присоединить заблудшую провинцию обратно. Но закончилось все малой кровью. Дон, можно сказать, получил независимость.

А потом развалилась и империя. Эпоха Содружества Сергиев Посад наступила.

Потом случился исторический документ номер 4.58. По которому, цитата, «наверху для «Дона» России более нет». «Дон» ушел в добровольную изоляцию, задраил люки и гермодвери бомбоубежищ. Макс не помнил неба. И считал, что это совершенно нормально.

А в начале лета тридцать третьего года, умер отец.

*

Он умер как-то внезапно, по локатору пошли слухи, что крепкого мужчину всего лишь пятидесяти лет банально отравили. Кто это мог сделать, и главное чем – оставалось загадкой.

Отец лежал в цинковом гробу, чистый и подтянутый, в своей форме, на которую комендант, зайдя и пожав Максу руку, повесил значок, изображающий комплекс. И, перекрестившись, вышел.

Потом были похороны.

Отец Мефодий прочитал молитву, окропил отца святой водой, и солдаты запаяли гроб. Макс и его мать, стоя у изголовья, крестились. Мать щедро и часто, а юноша – скорее для соблюдения традиций.

Покойная команда доложила, что склеп готов. Хоронили прямо в бомбоубежище, в одном из неиспользуемых отсеков. Сколько там уже скопилось цинковых коробок…

Пришли и сталкеры – солдаты группы разведки, единственные, кто выходили раз в месяц за пределы комплекса. В ОЗК, с противогазами и автоматами: им сразу после захоронения тела отправляться в поход.

Комната 165/А. Кафель белый и холодный. Две лампочки у входа. Внутри – темнота. На двери, блестящей, словно серебряной, повещен православный крест. Ниже закреплены заламинировнанные листочки плотной бумаги, маленькие такие. На каждом из них имя, звание, годы жизни, и, если есть, нарисована какая-нибудь медаль.

Табличек шестнадцать. Сегодня добавят еще одну.

Мать плачет, Макс громко сглатывает слюну, только и думая, что о том, как не расплакаться.

Двое из похоронной команды открывают дверь, берут гроб, и неторопливо заносят его в камеру. Возвращаются, плотно закрывают дверь. Макс и мать медленно вращают рукоятки тяжелых замков – последняя дань усопшему, вроде как кинуть в могилу горсть земли.

Офицеры обнимают мать, жмут руку юноше. На его лице застыла маска безразличности, хотя в реальности его грызет огромных размеров червяк.

Кто-то дарит Максу часы. Настоящие, офицерские. Почему-то флотские, но это неважно.

И последним от кладбища уходит именно Макс. Прощаясь с отцом, он вешает ручку замка ненужные часы. К чему ему они в этом мире, где в главном коридоре всегда светят красные электронные цифры.

В главном зале пирамиды, в так называемой «Красной площади», накрывают огромный стол. Комендант читает речь. Говорит о том, каким отец Макса был хорошим человеком, исполнительным офицером, просто другом. Люди за столом кивают, хотя, юноша знает, среди них есть множество недоброжелателей, которые теперь счастливы. Поговаривали, что у коменданта рак, в том числе обуславливая это и его абсолютно лысым черепом, а значит, недолго ему осталось. И теперь место правителя комплекса «Дон» вакантно. Еще более вакантно, когда ушел из жизни главный претендент.

Потом едят. Уплетают. Жрут, суки. Ей богу, жрут, как свиньи. Макс больше не может этого терпеть.

Он тихо, будто в шуме чавканья можно различить шаги, сползает с табурета назад, и пытается уйти. Мать хватает его за запястье, но юноша вырывается. Отстань, надоело.

Только я знаю, с кем я хочу поговорить.

Вверх по служебной лестнице, игнорируя часового на входе. И сверлит глазами, сверлит. Потом налево, еще одна лестница. Высокая и крутая, мое почтение. Наверх, наверх, еще наверх.

И сразу влево, будто проваливаясь в неведомую дверь. Она, дверь, правда невидимая, спрятанная от глаза красным бархатом начинающейся стены. Ни один разумный человек не стал бы сейчас просто туда ломиться, он же разумный. Тем более, вот, ты уже поднялся, еще шаг, и ты ступишь в помещение бывшего музея.

Стены нет – есть хорошо натянутая бархатная тряпка. Если ее хитро отогнуть, можно попасть в темный претемный тоннель, светящий в конце тусклой лампочкой.

Там и обитает местный юродивый. Практически псих по кличке Мохнатый.

О, о Мохнатом можно говорить долго, а все рассказано все равно не будет. Но можно постараться раскрыть суть этого человека.

Начнем с того, что он, не смотря на давно заброшенную лицевую растительность, Мохнатым вовсе не кажется. Оно вообще неизвестно как к нему прилипло. Кто-то, может, обронил в курилке, что, вот, мол, опять Мохнатый тот учудил. Оттуда наверняка и пошло.

А история такая.

Мохнатый пришел на Локатор в ту пору, когда махновцы уже вовсю жгли Сергиев Посад огнеметами, а московский Гон достиг своего весеннего пика. В такие дни даже на танке лучше за пределы комплекса было не выезжать. Несколько раз на дню приходилось поднимать тревогу и отстреливать мутантов, набежавших из окрестных лесов на территорию. Радиоволны, от которых у человека в черепной коробке мозги кипели, им были, что слону дробина. Утром, днем и вечером, специальные группы зачистки сначала с крыши «Дона», а потом уже на земле, стреляли всю нечисть. Девать трупы – целые стада суррикатов и тушканчиков, парочку птиц и обожженных крестоносцев – было просто некуда. Так что ночью прямо на территории комплекса, в метрах двухстах от «недостроенной пирамиды», начиналось великое пиршество, иногда прерывающееся разрывами – солдаты активно ставили растяжки.

К утру все повторялось.

И вот, в один из таких дней, когда «Дон» боролся за свое выживание в море тварей, пришел он. Мохнатый.

Отец рассказывал: выдался перерыв. Вроде бы ничего не лезло на территорию, и разведчики, воспользовавшись моментом, ушли обедать.

А когда вернулись, на мешках с песком, выстроенным в баррикаду, сидел среднего, нет, скорее даже неопределенного возраста человек. Он не был однозначно молод, но и точно не стар. Такой неопределеныш. Он был одет в джинсы и драное пальто, из перекинутого через плечо вещмешка выглядывал противогаз с фильтром, а в другой руке странный человек держал палку.

- Ты кто же такой? – спросили у него разведчики. А он только пожал плечами.

- Не местный я. Не подскажете, где тут можно поесть чего?

Ну, его схватили под белы рученьки, и к коменданту. Так и так, как же ты, братец, до нас добрался? Со стороны Посада махновцы каждый метр дороги контролируют, все что движется сразу жгут до хруста. А в лесу еще хуже – вся нечисть московская на прогулку сезонную вышла. Как ты сюда добрался?

А он улыбается. Черт, говорит, знает, чуть в болоте не утоп, но добрался. Ну, так есть чего покушать?

Комендант за сердце схватился, звонил в Город, рассказывал.

Сначала Мохнатого называли Следопытом. Но не прижилось. А он прижился. Так и остался жить в «Доне».

Когда Империя дала дубу, а донские показали норов, закрывшись от внешнего мира, Мохнатый только покачивал головой. К тому моменту, он уже стал неформальной легендой «Дона». Одни относились к нему позитивно, другие с неприкрытым негативом. Одни верили в него и утверждали, что встречались. Другие считали Мохнатого сказкой, ни разу не встречали его ни в отсеках бомбоубежища, ни на Красной площади, ни в санузлах. Но среди детей этот странный мужчина стал практически светочем, кладезью информации. Истиной религией, а не тем поклонением кресту, которому обучали родители. Не в обиду кресту будет сказано.

Еще больше стал известен Мохнатый своим походом в Посад двадцать седьмого года. Совсем недавно, считай. К тому моменту Макс уже завел дружбу с этим странным человеком, набираясь у него жизненного опыта, впитывая его философию жизни.

В двадцать седьмом, во время плановой работы Локатора, а каждый месяц он запускался, чтобы прощупать пространство вокруг себя, вдруг, кто объявится, Мохнатый ушел. Ушел прямо так, по земле. То есть, поднялся в здание из бомбоубежища, пошел к выходу, открыл дверь…

И ушел. Прямо под неусыпным оком «Дона», которое должно было просто испечь его серое вещество. Но тело его не было найдено. Все, кто верил в него, считали, что ночью его останки утащили лесные звери. Но черта с два, Мохнатого просто так не возьмешь.

Он вернулся через полгода, когда Макс и другие дети, не говоря уже о взрослых, перестали верить и ждать. Он просто подошел ночью к главному входу и постучался в него! Восхитительный человек. Под надзором караула, он прошел в свою комнату – технический закуток на лестнице, ведущей в музей. И просто упал на кровать, будто устал после долгого рабочего дня. На следующее утро, спокойно пил чай и отвечал на вопросы о внешнем мире кучи детей. Правда, куча-то заметно поредела – не все родители отпустили к Мохнатому своих детей. Вообще, если раньше о нем говорили в большинстве своем хорошее, то теперь, появилось поверье, что Мохнатый – демон, ходящий из «Дона» через сожженные земли в Чистилище и обратно. Доверять такому детей – нет уж, увольте.

Прошли годы. Мохнатый для многих детей стал чем-то вроде Деда Мороза – в один момент он исчезал из жизни человека, будь то ребенок или взрослый, и все – он становился воспоминанием. Со временем, свидетель существования этой личности начинал сомневаться, что тот реально существовал. А потом, и вовсе относился к нему как к поверью. Макс, похоже, единственный, кто постоянно составлял юродивому компанию. По крайней мере, все друзья Макса, с кем он когда-то вместе, раскрыв рты, слушал сказки Мохнатого о ТОМ мире, более не верили в него. Возможно, такова была воля самого Мохнатого. Не знаю, был ли он волшебником, порождением ядерной войны, демоном или святым. Одно верно на сто процентов – он был феноменален.

Ваша оценка: None Средний балл: 9.5 / голосов: 17
Комментарии

На мой взгляд, хорошо. Атмосфера чувствуется.

Держись от греха подальше, но не теряй его из виду!

Быстрый вход