Мерцание в темноте

Дело было в семьдесят девятом. Я тогда тянул "срочку" в непривлекательном, полном гнуса и болот таежном уголке Красноярского края, на одной из полузабытых авиабаз, и отсчитывал последние месяцы до дембеля. В тот роковой для многих день, я мог остаться в части и спокойно дотягивать оставшийся кусок службы. Все, что произошло бы, произошло бы с другими. Но обычное пацанское любопытство тогда подтолкнуло меня к вещам, за которые потом пришлось отписывать сотни рапортов с одним и тем же текстом. Примерно одинакового смысла: ничего не видел, ничего не знаю, объяснить ситуацию не могу.

И главное ведь, что это не ложь. Потому что до сих пор, даже по прошествии стольких лет, я не могу спокойно думать о тех вещах, как и отыскать хоть какие-нибудь им объяснения – тому, что случилось с нами на берегу реки Мана злополучным мартом семьдесят девятого…

Я могу неправильно вспомнить название затерянного в тайге поселка, как и вообще много каких подробностей связанных с самим ЧП – в конце концов со мной тщательно поработали товарищи в черной форме с шевронами щита и двух мечей, напоминая о ценности держания языка за зубами, – но, думаю, это не столь уж важно.

Важность была в другом. В том, что я был молод, горяч, полон амбиций и грез относительно дальнейшей моей жизни. Строил масштабные планы на будущее и, казалось, стоило мне дождаться дембеля, как мир расстелется передо мной цветастым ковром. Но с высоты прошедших лет я могу сказать лишь одно: ничему из всего, о чем я мечтал, сбыться не удалось. Я никогда не сомневался, что именно тот март перечеркнет мои планы на будущее, превратит меня в параноика и отшельника, держащегося подальше от людей и городов. Но теперь я в этом уверен.

Впрочем, попробую все рассказать по порядку.

Всю жопу парково-хозяйственного дня на авиабазе может оценить только тот, кто на ней служил. Потому я не буду углубляться в особенности "уборки" в ангарах, натирки самолетов и чистки загрязненной после зимы территории базы, не считая полукилометровой ВПП. Скажу лишь, что это чертовски тяжело. На том чертовом ПХД мы набатрачились так, что с трудом разгибали спины, а потому старшина, который был всецело нормальным мужиком, разрешил дневальному отбить нас раньше обычного на целых два часа, то есть сразу после ужина.

Наверное, поэтому крик "Рота! Подъем!" спустя всего каких-то минут двадцать после отбоя, мы восприняли за шутку. Оказалось, никто не шутил. Оказалось, еханый бабай, прибывает "транспортник" с начальством из Самой. Такое здесь бывало нечасто, поскольку сказать, что наша отдельная захолустная база была малозначительной в лице могучих ВВС СССР, значило не сказать ничего. Ее-то и содержали тут лишь потому, что она служила некой "заправкой на трассе" на пути к следующему военному аэродрому (который мог принимать "транспортники" вроде Ан-26) в Иркутской области, тысячей километров восточнее. Наши пилоты выполняли так ничтожно мало налет-часов, что если бы имеющиеся у нас старые МиГи поднимались бы в небо хоть одним разом меньше, воинскую часть расформировали бы ко всем чертям, навесив на штаб бирку "запасной аэродром". Понятное дело, что батя наш ни коим образом этого допустить не хотел, а потому все время строчил доклады в округ, мол, как мы тут лихо управляемся и какие сложные задачи выполняем. Там, наверное, смеялись с этих писулек, но пока о расформировке речь не шла, все чувствовали себя комфортно. Мы – что не запасные, в штабе – что пока не нужно париться с реорганизацией и очередными кадровыми перемещениями.

И тут – на тебе, гости из Москвы. Причем не на дозаправку, перед дальнейшим полетом на Сибирь, а именно к нам. Ясное дело, шухер случился почти апокалиптических размеров. Батя в "парадку" нарядился, фуражку взял с золотыми венчиками, мы последний снег в спешке сдуваем с "посадки".

В общем, когда Ан сел, всю нашу почетную роту выстроили вдоль полосы что на чертовом параде. Как идиотов. Прибывшая офицерская делегация в составе примерно человек двадцати на нас не обратили никакого внимания. С трапа они сразу прямо-таки перебежали в подъехавший автобус. Самый же главный, какой-то генерал, вообще принялся орать на нашего батю "за ким хером он притащил сюда всех этих салабонов". После этого нам быстренько отдали команду разойтись, а ротный только и прошипел старшине нашему "Исчезни их быстро!".

Понятное дело, что мы не должны были ни о чем таком знать (по крайней мере, не так быстро), но на утро вся рота обеспечения – то бишь, мы, срочники, – знали, что прошлым вечером где-то на берегу Маны, примерно в километрах ста пятидесяти от нашей базы, потерпела крушение новая "сушка".

Что в ней такого важного было, я не знаю и по сей день (думал, может, ракеты я особенными боеголовками, но нет же), хотя ответ на сей вопрос беспокоил меня долгие годы. Но судя по тому, что происходило этой же ночью, она была просто ахренительно чрезвычайно важна. Ибо твориться начало следующее. Через пару часов прибыл еще один самолет из Москвы, что уже по умолчанию поднимало значимость ЧП на несколько ступеней. Тоже примерно человек двадцать, и они не были военными, больше напоминали заучек-инженеров, причем позже выяснилось, что интуиция нас не подвела. Затем притащились пару "камазов" с бойцами из соседней воинской части, сухопутчики какие-то, их командир долго сидел у нашего, что-то обсуждали пока мы, солдатня, обменивались опытом службы. Из Енисейска прибыли менты: пару легковушек и автобус с спецурой. Их, правда, бортанули быстро, мол, вы ребята не из нашей песочницы, так что тусуйтесь. Позже они таки сумели пробиться к месту падения (которое мы позже просто называли "местом"), размахивая соответствующими бумажками, но их, как и остальных, кто не имел отношения к минобороны, держали на расстоянии. Под утро прилетел еще один самолет, в этот раз всего с несколькими пассажирами на борту, но по важности такими, что даже генерал, что прилетел вечером, бежал вперед остальных с согнутой в локте рукой.

Так вот. А когда на утреннем построении наш ротный объявил о формировании взвода охранения "места", я вызвался одним из первых. Интересно было не столько из-за того, что самолет упал, как хотелось узнать, отчего же столько шуму? Ну, старшина меня и отобрал. Меня и еще человек двадцать из нашей и без того немногочисленной, единственной роты обеспечения.

Еще через час началась движуха. Нас распределили на борту сто тридцать первого "зилка", для начальства, ясное дело, снарядили единственный у нас тут имеющийся Ми-8, а ботанам подогнали гражданский "лаз". Этим-то как раз не повезло больше всего – "лаз" даже половины дороги самостоятельно не прошел, его периодически из болот вытягивал наш 131-й. Потом же, когда окончательно стало понятно, что для автобуса пути тут не предвидено, ботанов рассадили по армейским машинам и им пришлось до самого "места" на себе испытывать все тяготы и лишения солдатской службы.

Сухопутчики на "камазах" тоже выехали за нами, но остановились в километрах пяти не доезжая до этого самого "места". У них цель такая была: все дороги, что вели хоть примерно к обусловленному "квадрату", держать под контролем. Они и начали разворачивать кордоны по периметру. Дорога, если так ее можно было назвать, там была только одна, поэтому особо хитрить с блокпостами не было смысла. Но у нас так – в тогдашней стране – не было принято. Кордон, знач, кордон, даже на немногочисленных в здешних местах тропах заставы организовали.

Что касаемо лично меня, то я разочаровался. Уж не знаю, на что я рассчитывал, но "места", как такового просто не было. Самолет не падал горизонтально, а снижался постепенно, как если бы у него кончалось горючее. Помогли дефрагментироваться ему сначала верхушки елей, затем у него была жесткая встреча с голым холмом, после чего он, рассеивая детали, еще какое-то время пролетел по воздуху, но после очередных скачек по деревам, окончательно свалился на землю. Поэтому его обломки, растянуло по тайге на километра два, если не больше. У нас ушло несколько дней абы определить точные координаты начала и конца аварии. И, признаюсь честно, ни хрена интересного или увлекательного в этом не было. Вообще. Куски обшивки, отдельные фрагменты двигателя и еще какой неопределяемой для неопытного в этих делах человека хрени, валялись либо на каждом шагу, либо в сотне метров один от другого. Нашей задачей было находить эти самые куски железной пташки и, не вздумав к ним даже прикасаться, тыкать возле них в землю палочки с привязанными к ним красными лентами. Естественно, мы страдали такой херней лишь когда рядом плелся кто-то из старших. Когда же отрывались, то, конечно, группировали найденные запчасти в одном месте и тыкали возле них одну палку. Типа, так и было.

В первый же день на широком берегу реки, у заброшенного, изрядно проржавевшего пассажирского причала, мы разбили лагерь – палаточный городок. Две больших палатки для офицеров и ученых, одна – типа лаборатория, и одна большая, в которой свои матрасы скинули мы.

На второй день нашего пребывания в тайге, к причалу подошел небольшой дряхлый буксир, пыхтящий из трубы черным дымом. Оказалось, гражданское судно, временно сотрудничавшее с министерством обороны, что явно не вызывало радостных эмоций у его капитана. На борту был еще какой-то вояка, который объяснил, что этот буксир будет прибывать сюда по мере необходимости. Вроде как подвозить провиант или еще что. Полевую кухню мы на всякий случай зацепили с собой из базы (задолбались с ней играться, когда приходилось отцеплять ее чтоб очередной раз вытаскивать из плена "лаз"), а вот с провиантом действительно просчитались. Нас ведь было тут в общем больше семидесяти человек, плюс еще сухопутчики на заставе питались не воздухом. Короче, пайками не обошлись – целый ящик убрали просто на глазах. Для штаба округа этот головняк был вообще не в жилу, раз гражданских речников поднапрячь пришлось, но важность миссии оправдывала меры – раз в два дня буксир таскал нам свежий хлеб, воду, мешки с крупами и вообще служил единственной связью с остальным миром по части чего там привезти-отвезти надо было.

Как уже можно догадаться, эта канитель вокруг "сушки" растянулась не на три дня. И даже не на десять. Следственная комиссия – все эти важные рожи с погонами и без – на добрых три с половиной недели оккупировали берег и старательно наполняли вырытые нами под сортиры ямы. Правда, к концу из всей их бражки добыли всего-то человек семь-восемь. Остальные, заполучив необходимую часть самолета или информации о нем, с определенной частотой отчаливали на буксире в Большой Унгут, где их уже ждали машины с нашей авиабазы. Самых же главных генералов, которые лишь указывали пальцами в какую сторону нам бежать, вертушка вообще убрала на третий день, когда были получены предварительные результаты расследования.

После их отлета, завертелась чертова карусель: вместо одних подтягивались другие, тем же буксиром периодически подтягивались менты, узнать все ли тут под контролем, прибывали спецы из непонятных узких областей, прибывали сотрудники лесхоза, экоконтроля, даже, епт, из комитета по надзору за водной средой, проверить не скидаем ли мы в воду какие либо химикаты! Понятное дело, к лагерю их не подпускали и на пушечный выстрел, кормили постной кашей с отговорками, типа "мы разбираемся", "никакого самолета", "военная тайна" и тому подобное.

Повезло, что в то время еще не существовало такого понятия как "независимая пресса", а зависимая, разумеется, даже в страшном сне не могла допустить разглашения тех обрывков слухов, что до них доходили. Правда, тогда были и другие, кто рыл информацию ради того, чтобы отстучать потом по рельсам, уходящим на Запад, но тогда, кажется, спохватились они поздно.

В общем, как-то так оно все было. Все эти три недели мы то и делали, что бродили по тайге, выискивали детали, что были незамечены нами в предыдущие разы, затем сносили всю эту рухлядь на машину и отвозили на берег. Там, после тщательного изучения комиссией, упаковывали детали в специальные контейнеры и погружали их на буксир. Каждый день по несколько контейнеров. Примерно в этом заключалась вся наша миссия на "месте".

Оно и с самого начала особого интереса в пребывании на открытом воздухе не было (кухня, уборка территории, постройка туалетов, брожения по лесу в поисках кусков железа, оцепление причала в случае появления незваных "гостей" и прочая лежали на нас), а уж потом и вовсе хоть волком вой. Все, что вносило хоть какую-либо разрядку в это унылое времяпрепровождение, была история с экипажем "сушки".

А именно загадка под названием "куда девался пилот?".

Дело в том, что штурман спокойно дожидался нас, свисая головой вниз с кедра, недалеко от места падения последнего и наиболее уцелевшего куска фюзеляжа – носовой части. Потом медики поставят диагноз, что он умер еще до того, как его парашют зацепился в кроне дерева. А вот куда девался пилот, многих вынудит озадаченно чесать репы и строить порой совсем нелепые догадки. Ведь он-то как раз не катапультировался, кресло осталось на месте. А еще фонарь был закрыт изнутри – это уже как раз та информация, которую мы узнали, рискуя своими жопами и подслушивая разговоры из лаборатории. Вот какая штука оказалась. Пилота этого мы искали потом целую неделю, ходили по тайге, зверей пугали, звали его. Майор Старостин его имя было, Сергей Иванович. Мы обошли всю округу, уперлись на северо-западе в непролазные дебри, плавно переходящие в болото, наткнулись на деревушку (к своему превеликому изумлению), находящуюся всего-то в километрах пяти от места нашей дислокации, западнее нашли заброшенные лесозаготовки и даже бывший лагерь. От него остались, правда, лишь несколько гнилых вышек, бревенчатые бараки, завалившиеся и поросшие травой в человеческий рост, да мотки колючей проволоки, но энергетика от местечка исходила не дай-то Бог. Впрочем, для пущей надежности, мы оглянули и бараки, но следов пребывания пилота там не обнаружили.

На десятый день наших скитаний командиры приняли решение о прекращении поисков. К тому времени основные работы с исследованием "места" были проведены и наступил этап расслабухи.

Когда же настал тот ожидаемый нами день, что в большой научной палатке, рассчитанной на тридцать человек, стало пусто, мы засобирались тоже. Сухопутчиков с кордонов сняли, их командир к нашему попрощаться только прикатил. Буксир же тогда пришел последний раз, он забрал последних "умников" и капитан наконец-то вздохнул с облегчением.

- Вы-то хоть своим ходом доберетесь? – крикнул тогда с причала.

- Куда ж денемся? – махнул ему старшина.

Тогда мы еще не знали, но нас ждал неприятный сюрприз. Как раз в эти минуты наш радист принял сообщение из штаба следующего содержания: взводу капитана Рамилева место расположения не покидать, имитировать проведение боевых учений, ждать дальнейших инструкций.

Наверное, в системе военных сообщений нет ничего хуже этого чертова приказа – ждать дальнейших инструкций. Бывалые знают, на самом деле их можно ждать сколько угодно. Месяц, два, шесть, год. Достаточно вспомнить миссии за пределами страны. Куба, Гондурас, Южная Африка, где отряды "ждали указаний" на протяжении года или и того больше. Кое-где таким образом в "местах расположения" вырастают целые отдельные воинские части, в ожидании когда же решат судьбу отдельно взятого взвода. В армии, несмотря на всю суровость, организованность и дисциплину, часто бывают такого рода зависания. Когда решение одной проблемы зависит от решения других, а те, в свою очередь, от третьих. И что делать неизвестно, а тот, кто должен решать, занят куда более важными вопросами. Бюрократия не имела преград даже в те года, свободно проникая и в обшитые бронью кабинеты.

Но, как известно, в армии вопросов не задают. Там выполняют приказы. Мы остались на вытоптанном береге одни, взвод охранения, которому уже нечего было охранять. С водой мы проблему решили – в деревушке решили черпать, той самой, что так удачно от нас пряталась, а вот провиант надо было экономить. Потому что неизвестно было, когда подойдет буксир с провизией и подойдет ли вообще.

Вот тогда-то все это и началось.

Вернее, началось оно неделей ранее, когда боец из второго отделения Олай Харкагиров, сам здешний, начал нам чепуху какую-то нести, стоя подолгу у края берега и глядя на ровную гладь тихой реки. Говорил, что слушает ветер, и что, мол, древние, отцы его, беду предвещают. Он долго мог стоять там и белькотать что-то на своем наречии. Сначала мы с этого всего смеялись, а потом, как только одни остались, отчего-то вдруг совсем не смешно стало. Непонятная тревога внутри засела, и ночи как-то необычно затянулись, по ощущению так на часа два длиннее стали, хоть и признаться никто не хотел.

Первая запись с жирным знаком вопроса появилась у старшины Рамилева в журнале уже на следующее утро нашего одинокого пребывания на берегу.

Просыпались мы по команде, но, понятное дело, не в шесть утра. Смыслу в этом не было. Пораньше просыпались лишь те, кто на кухню заступал, кому по дрова идти надо было. Так уж вышло, что в тот день выпала именно моя очередь. Нарубив в лесу веток, я уже спускался с холма к кормилице нашей КП-125, таща за спиной вязку, когда увидел капитана. Он остановился на полпути к причалу. На востоке только занялась заря, я видел его со спины, но даже на расстоянии ощутил его нерешительность и обвалившийся на него ступор. Я окликнул его, но он не оглянулся. Не знаю почему, я бросил вязку и побежал к причалу.

С холма за деревьями я не мог его видеть, но здесь, внизу он был четок, как на ладони. Чертов буксир. Первая мысль – знак! Он либо прибыл за нами (пусть Ванька сам трясется в своем 131-м обратно в Унгут), либо привез провиант, что тоже неплохо. Но потом мозг начал вылавливать в покачивающемся буксире что-то… ненастоящее. Да-да, именно так я тогда подумал. О ненастоящности причалившего к пристани судна. Что-то в нем было такое, что вынудило нас с Рамилевым таращиться на него, не в силах сдвинуться с места и даже пошевелиться. А выискивать, выискивать, вылавливать глазами, хвататься за каждую подозрительную деталь.

А на первый взгляд, все было в нем как обычно. Грязная палуба, мотки швартовых, отвалившаяся местами краска, неразборчиво проглядывающее с-под ржавчины название. Капитан стоял на корме, как обычно с люлькой в зубах, и держал руку в приветственном жесте. Он улыбался. И не шевелился. Все то время, что мы с ротным сверлили буксир одичалыми взглядами, он не шевелился. В мозгу вдруг посветлело. Я вспомнил. Это оказалось несложно, ведь за три недели капитан улыбался лишь единожды. И единожды он махнул нам рукой. И это было вовсе не приветствие. Он это сделал на прощание.

Вчера…

А потом буксир начал движение. И стало понятно, что никакой это не буксир. Тогда, в конце семидесятых, слова три-дэ не значили бы ничего, но сейчас я уверен – именно это мы видели с Рамилевым. Плоская картинка, которая как только пришла в движение, сразу выдала себя. Кусок фанеры размером с буксир, тщательно прорисованный до самих мелких деталей, каким-то чудом держался на воде. Капитан продолжал улыбаться, держа руку над головой.

Я видел нечто подобное. За шесть лет до этого дня я отдыхал с родителями в Сочи. Местные делки каждый день таскали на пляж примерно такого же "капитана" из фанеры. А еще пирата с попугаем на плече и русалку. Сфотографироваться возле них стоило два рубля. Но оно было просто жалким подобием того, что сейчас покачивалось на волнах у причала.

Когда псевдобуксир беззвучно пополз вверх по течению, повернувшись к нам ребром и превратившись в поблескивающий кусок стекла, Рамилев сказал:

- Ебаное средство.

Я думал, он имел ввиду то, что мы только что видели, но, оказалось, он так нелестно выразился о средстве от москитов. Мы обрызгивались таким по нескольку раз на день и когда делали это одновременно, тем кто находился в палатке действительно могло стать дурно. Капитан Рамилев то ли меня убедить пытался, то ли действительно верил в то, что причиной "глюка" могло быть средство, вот только я напрочь в это отказался верить. Я не мог объяснить, что видел, но оно не исчезло, как только мы заметили его. Это стояло у нас перед глазами минуты две, позволило рассмотреть его в полной мере. А, значит, никакой это не "глюк".

Рамилев приказал молчать, но это было лишним: я бы и без того никому не собирался рассказывать. Среди моих сослуживцев были хорошие парни, но друзей, кому бы я мог довериться – увы.

Запись в журнале напротив сегодняшней даты я заметил случайно. И увидел там вместо подробного описания выполняемого плана "учений" жирный знак вопроса. Капитан позже показался мне пьяным. Наверное, у него была заначка.

Впрочем, от всех утаить мне об утреннем не удалось. Олай подошел после обеда, выбрал момент, когда возле меня никого не было – я как раз чан вымывал у реки. Узкоглазый, широколицый, добрый по натуре, но до того проницательный, будто не он сам, а старец двухсотлетний из него на мир смотрит.

- Что с капитаном? – спросил, а сам через узкие щели свои, да мне в душу прямиком.

- А что с ним? – вродь как не понимаю.

- Вы что-то видели? Расскажи мне, что это было.

- Буксир, - загипнотизированный, отвечаю я. – Только не буксир никакой. Фальшивка какая-то.

- Ты думаешь, нас тут специально оставили? Эксперимент "умников"?

Это были не его слова и не его догадка. Это были МОИ слова. Я не мог спросить, откуда он об этом узнал, или предположить, что, быть может, мы догадались об этом одновременно, потому что я ЗНАЛ, что это не так. Якут меня прочитал, и мне было совершенно все равно, как ему это удалось. Я был даже рад, что он избавил меня от необходимости изъясняться словами.

- Что с нами будет, Олай?

Он пожал плечами.

- Откуда мне знать? Но ты успокойся, - он улыбнулся, и, видит Бог, у меня на душе от этих его слов действительно потеплело, - от судьбы ведь все равно не убежишь. Даже если начнешь бег прямо сейчас.

Тогда я впервые по-настоящему пожалел, что покинул базу. Даже самый суровый ПХД сейчас был бы не страшней домашней уборки. Зато знаешь, где ты и что ты. Что тебе делать, как закосить от службы и отоспаться пару лишних часов, как не попасться на глаза бате или его заму по МТО майору Кухару.

Здесь же, в ста пятидесяти километрах от родной авиабазы, оказалось, ты не знаешь ничего.

На следующий день мы отправились в деревушку, пополнить запас воды. Из техники нам оставили только капитанский "уазик" и наш родной 131-й, но грузовик мы не трогали. По лесу он не пойдет, да и солярки оставалось не так уж много, поэтому поехали мы "уазом". Дороги к поселку как таковой не было, поэтому продирались мы по тайге, петляя меж деревьев как фрицы на мотоцикле. Везло в том плане, что деревья росли не кучно, можно было без труда нарезать лыжню.

Еще забавная вещица: мы знали, что этой деревушки не было на карте. Вообще. Даже на самой крупномасштабной. А еще у нее не было названия. По крайней мере, где-нибудь официально обозначенного. Когда мы спросили у местных, нам сказали что-то вроде Талай-Тума, но насколько это соответствовало действительности, я не знал. Впрочем, это и неудивительно.

Люди, что там жили, всего человек около ста, выяснилось, не слышали ни о каком падении самолета и наше соседство для них оказалось таким же внезапным, как и ихнее для нас. Единственная дорога, что пристыковалась к поселку уводила на север, что еще раз нас озадачило: на севере, судя по карте, находились непролазные болота да и ближайший населенный пункт совсем в другой стороне располагался.

Но это нас тогда не сильно напрягло. Люди, преимущественно фермеры и лесозаготовители, отнеслись к нам с пониманием, мол, бедные солдатики, оставили нас самих нехорошие дяди в погонах. Проявили даже дружелюбие и готовность помочь, а поэтому мы набрали не только бочку водой, но и добрый мешок провианта: домашний хлеб, мясо, муки торбу на черный день, если вдруг самим придется хлеб печь. После чего раскланялись и отправились на свой берег.

Но. Пока мои однополчане вели диалог с местными, я заприметил одну девчушку. Симпатичная такая, фигурная, на личике красивая (хоть и, честно признаться, до того в раскосых этих не видел я особой красоты). Улыбалась так загадочно и застенчиво в сторонке стоя. Я подмигнул ей, рукой махнул, она ответила. Спешили мы тогда, не познакомился поближе. Позже, правда, мне это удалось…

Вода у них, кстати, была невкусная. Это мы сразу заметили. Илом отдавала или еще чем. Как и мясо, что мы приготовили вечером на костре. Что резину зиловскую жевать пришлось. И хлеб, Господи прости, такой же. Может, рецептура чем от нашей отличается? Или спецом подпорченное дали, чтоб поржать потом?

Но кому-кому, а мне истинную догадку скрыть было тяжело. Еще тогда у меня стрельнула в голове мысль, что лучше всего этому подходит характеристика… "ненастоящее", но отогнал от себя. С трудом отогнал. Воспоминание о вчерашнем утреннем явлении все еще бросало меня в пот.

А ночью разбудил нас крик. Открыв глаза, я почему-то не сразу подумал о том, что прервало мой сон. Я сосредоточился на том, что мне снилось, хотел запомнить это как можно четче. И запомнил. На всю жизнь. Ведь я летал над тайгой… касался пузом верхушек кедров, парил над ними, сквозил между ветвей, но они не могли нарушить мой полет. Это было чудесно…

Когда же крик повторился, я сорвался с матраса и бросился к выходу из палатки. В одних трусах и майке, босой, заспанный, на ходу продирающий глаза. Крик был ужасен. Я даже не мог представить себе, что вынудило кричащего так драть глотку.

Я остолбенел, едва откинув на сторону полог палатки. Примерно в метрах десяти от меня, по центру вытоптанного нами берега, стоял человек в серой форме. Кровь в моих жилах остыла, тело пронизали тысячи острых иголок. Выкатив глаза, я пытался совладеть со своим языком, который то высовывался, то прятался обратно вглубь рта как чертов зверек из норки. Оглянувшись в палатку, я увидел, что ребята по-прежнему спят. Крик не разбудил больше никого! Но!.. Как?!!

- Ппац-ц-аны, - разлепляя дрожащие губы, промямлил я.

Человек не двигался, но я хорошо знал, кто он. В сером летчицком комбинезоне и шлеме с темным забралом. Это был пилот упавшей в тайгу сверхважной "сушки". Никакой другой, тут даже сомнений быть не должно.

Он не двигался, а потому движение начал я. К нему, в темноту ночи. Ноги сами шли, игнорируя команды мозга. Я приближался к нему, видя кровь на комбезе, рваную рану в области плеча, а когда подобрался еще ближе – то разглядел и паутинную трещину на забрале. Нижнюю часть лица скрывала маска с оборванным кислородным шлангом.

- Старостин?.. – спросил я.

От него пахло тайгой. Лесом. Мхом. Древесной гнилью. Будто он много лет был его частью. На его форме виднелись зеленые следы, как после падения на траву, в складках формы осталась грязь. Мои руки дрожали, но я не мог противиться себе – потянулся к пилоту и поднял забрало на его шлеме… На меня смотрел… я… Только ненастоящий. Неподвижная голограмма внутри скафандра… Лицо спокойное, даже слегка улыбающееся…

Тогда-то я и закричал. Отскочил от неподвижно стоящего пилота и закричал. Что-то щелкнуло в голове, катушки назад мотались. Назад-назад. Я понял. Понял, господи, понял… Глядя в свое лицо, ненастоящее, не мое, черт бы меня побрал, я понял…

Этот же крик, повторившийся дважды, меня и разбудил… Это кричал я…

Я…

Пацаны трясли меня за плечи, сержант Сафаров хлестал по щекам, но только когда якут, всегда знающий, что делать, хлюпнул в меня водой из кружки, я окончательно проснулся. Подумал – сон, сон все с пилотом-то. Да и пацаны в шутку лунатиком обзывали. Смеялись. Вот и я успокоился. А потом дошло, что валяюсь-то я на берегу, весь в грязи, мокрый от пота и с пораненным плечом. Рана неглубокая, но откуда?!

Капитану я ничего такого, конечно, рассказывать не стал. Выдумал, что поссать вышел ночью, поскользнулся и вырубился от удара. Он и другие мне вроде как поверили.

Зато якут от меня не отходил весь день. Ненавязчиво, но держался на близком расстоянии, как на подхвате. У парней же, которые, в общем и целом, не видели ни псевдобуксира, ни пилота, боевой дух тоже завис едва на ноле. Обсуждали что-то с озабоченными лицами, догадками и ощущениями делились. В основном, по части этого непонятного "ожидания дальнейшего приказа".

Не вникал, своего хватало.

Что все это могло значить? Почему у пилота было мое лицо, я ведь только в ангаре на базе мог у старого Мига-21 штурвал повертеть, и не более того. Может, в этом вообще не было никакого смысла или мне не дано понять?

После обеда пошел дождь. Лил, как из ведра. Костер, который мы потехи ради, развели на берегу, давно погас. Мы сидели в палатках, курили, рубились в карты и домино. Я же читал припасенную кем-то из сослуживцев поэму Шекспира. Не то, чтобы интересно было, но потребность занять мозги хоть чем-то вынуждала к таким нелепостям. Бегая глазами по строчкам, я совершенно не запоминал, что читаю. Мой мозг был занят другим.

- Ты заметил? – спросил меня рядовой Терешков, когда я вышел на перекур, кутаясь в плащ от дождя.

- Ты о чем? – спрашиваю.

- Как все сразу интерес к нам потеряли. То каждый день кто-то тащился сюды, а вот уже третий день – хоть бы хто! Ни рыбнадзор, ни лесхоз, ни менты. Чего это так?

- А что им тут делать? Поди знают, что комиссия отсюда съехала.

- А, может… - Терешков посмотрел на меня, будто его к расстрелу собирался отдать, - они вообще не знают, что мы тут есть? Может… никто этого не знает?

Он не спрашивал меня об этом. Скорее пытался объяснить. Наверное, чувствовал то же самое, что и я. Он обратил взор к реке, чьи волны охотно поглощали новую воду, льющуюся с небес.

На вечер немного распогодилось, тучи разошлись, показав, что небо все еще на месте. Мы пошли заготавливать дрова. Якут все так же держался поблизости, хоть и упорно продолжал делать вид, что получается это у него случайно.

- Олай, что ты думаешь о местных? – спросил я.

- Каких именно?

Сначала меня удивил его вопрос, но потом я вспомнил, что Харкагиров не был с нами в поселении ни в первый раз, ни во второй.

- Да я об этих, из Талай-Тума или как их там. У кого мы воду берем. Ты их так и не видел?

- А ты? - он снова заглянул в меня глазами старца. - Видел?

- Не понял. Что ты имеешь ввиду? Мы же дважды к ним катались.

- Разве это что-нибудь значит? Разве ты не понял, что теперь нельзя доверять глазам?

- Эй, да хватит уже тебе! - вспышка непонятного гнева ослепила меня. – Слышишь? Ты вообще как-нибудь можешь без этого?! Потомок шамана, блин.

Раздосадованный, я бросил дрова и потащился в тайгу. Надо было проветриться, упорядочить мысли. Надо было просто пройтись, хоть я и помнил приказ Рамилева не отлучаться никуда по одному. К черту приказы. Так и скажу, если что. А нет, пусть даст мне два наряда вне очереди. Так хоть чем занят буду, работа отвлекает от дурных мыслей. И спишь после как убитый, черть всякая не снится.

Я прошел метров сто по лесу, уже знакомыми, заученными тропами, когда повстречал ее. Она стояла между двух старых дерев и смотрела на меня. Она меня ждала – именно такой была первая образовавшаяся в голове мысль.

- Как тебя зовут? – спрашиваю, подойдя.

- Эшима, - отвечает, прислонившись спиной дереву.

- И что делаешь здесь, Эшима?

- С тобой говорю, - улыбнулась.

- И что, ты тут только ради этого?

- Этого мало?

Улыбнулась загадочно.

На ней был плащ из брезентовки, грубый и безпритязательный, как для девушки, на ногах тяжелые ботинки. Но ее естественную красоту, что не нуждалась ни в каком косметическом ретушировании, это ни коим образом не затмевало. Видимо, под дождь она попала лишь недавно, потому что влажными были лишь ее черные волосы и немного плечи.

Я вспомнил привкус мяса, которое мы заполучили в ее поселке. Жесткого и безвкусного, как резина. Интересно стало…

- Чего ты боишься? – спросила она, перестав улыбаться.

- Тебя, - признался я, хоть и вряд ли на самом деле выглядел испуганным.

- Чего именно?

- Того, что ты можешь оказаться…

- Ненастоящей? – догадалась она.

Меня это не удивило. Странное дело, но я вообще мало на чем был сосредоточен. Кроме как на выпирающих из ее брезентового плаща полусферах. Это то, чем женщина выгодно отличается от мужчины – у нее есть на что смотреть, даже если она не шибко удалась фигурой или лицом. Если же удалась и тем, и тем, то, можно сказать, она вооружена и опасна. А если еще и мозгами природа не обделила, то и подавно.

- Всего. Но этого тоже, - подтвердил я.

Могу поклясться, что когда она подошла и присела прямо передо мной, я не знал, чего ожидать. До тех пор я еще не бывал с женщиной, а в то время, напомню, ежели самому еще сложилось потрахаться, о том, как это происходит на самом деле, можно было и не знать. Ни соответствующих фильмов, ни фотографий, ни журналов с эротического характера рассказами в семидесятых и быть не могло. Вся "срамота", что я видел до тех пор, заключалась в голой заднице моей бухающей соседки, когда она через скамью перевалилась ну и несколько вырезок из журналов "Здоровье", где если б топлесс женщина повернулась бы чуть-чуть больше на камеру, было б видно одну сиську. Поэтому я не лгу – когда Эшима встала передо мной на колени, я думал о чем угодно, только не об ЭТОМ. Понятие "минет" мне станет знакомо только годом спустя. По натуре я был довольно храбр, но когда она запустила свои руки мне в штаны, я был в полушаге от того, чтобы броситься наутек. Страх и предвкушение чего-то ранее неизведанного коснулось моей плоти. А потом я бы отдал все, лишь бы она не останавливалась.

После того случая, в тайге, у меня будет много женщин. От каждой из них я в порыве страсти буду требовать доставить мне те же ощущения, но… нет. Даже примерно. Каждый раз, когда я проделывал это с очередной девушкой, я закрывал глаза и видел ее.

Эшиму.

- Ты где, блядь, был?!! – вопил Рамилев, когда я притащился на берег.

А я и ответить-то не мог. Я испытал настолько мощный оргазм, что мой мозг нуждался в перезагрузке. И отдыхе. Поужинав холодной перловкой – четвертью порции, тем, что ефрейтор Кальков сумел наскрести в пустом чане, – я поплелся в палатку и вырубился, не дожидаясь отбоя. Мне было все равно, что будет после того, как я проснусь. Пусть капитан накажет меня перед строем, по всей строгости устава, но это завтра.

Так я думал. И всецело на то уповал.

Проснулся же я от того, что кто-то дергал меня за руку. Капитан. Черт, решил все же построить меня? Ладно, пусть, оно все равно того стоило. Но я ошибся. Рамилев разбудил меня не для того.

- Который час?

- Ш-ш-ш, - Рамилев приложил палец к губам. – Тихо, - сказал шепотом. - За мной.

Я посмотрел на часы, было около трех. За окном ночь, все бойцы мирно спят, насвистывая однотонные мотивы и затягивая храпливые песни.

- Что случилось? – с тревогой спросил я.

- Сейчас увидишь. Только не шуми. Прошу, - реально попросил он.

Капитан выскользнул наружу, обернулся ко мне, вытаращив глаза и приложив палец к губам.

- Ни звука, - даже не шепотом, мимикой передал. – Смотри, - указал в тайгу.

В темноте я не сразу разобрал, на что надо смотреть. А потом заметил. Наш 131-й висел в воздухе. Черт бы мать его побрал! Я думал, у меня челюсть отпадет. Его ничто не держало. Никакой трос, прикрепленный к никакому вертолету. Слегка покачиваясь, он висел где-то на пятиметровой высоте, почти целиком сливаясь с таежным массивом. Затем перевернулся на бок, что-то в нем брязнуло металлическое. Еще на бок, почти полностью вверх тормашками стал. Снова что-то в нем стукнуло и звякнуло. Ящики с-под провианта, бочки. Затем он по диагонали перевернулся, продемонстрировав свой другой бок и грязное днище.

- Только что то же самое было с "УАЗом" – сказал мне на ухо капитан. – Они, - он поднял глаза кверху, – рассматривают…

Наконец-то. Я понял, наконец-то, какую ассоциацию все это у меня вызывало. Рассматривание. Ну, конечно, ведь это очевидно. Рассматривание. Так ребенок изучает подаренную ему новую игрушку. С любопытством, но бережно, боясь поломать ее с первого же раза.

- Кто они? – задаю дурацкий вопрос я.

- Они… это они… - прошептал Рамилев, пребывая в какой-то нелепой задумчивости. – Их тут нет… Тут есть только мы. Понял, Саш? Только мы. Никого больше.

Я посмотрел вверх. Там было темно. Ни луны, ни единой звездочки, даже самой крохотной. Даже светящейся точки. Черный беспроглядный купол, плотный и почти осязаемый. Казалось, протяни руку – погрузишься в его превратную материю. А потом я заметил слабое мерцание. Высоко-высоко, дальше, чем обычно висят звезды. Мерцание… в темноте. Мерцание. В полнейшей, зыбкой темноте.

Глаз Смотрящего, - пришло в голову.

Тем временем, караульный, что спал у почти затухшего костра, зашевелился, открыл глаза. Капитан к нему ринулся, руку перед собой выставил. Молчи! А тот как назло – увидел чудеса с "зилом" сразу же. Буквально. Глаза круглые стали, рот открыл, рукой в воздух тычет.

- Ебать, что это за хуйня?! – закричал.

131-й рухнул с пятиметровой высоты в ту же секунду. На бок. Сука. Я пожалел, что этого долбоеба, ефрейтора Дуранина, им не привалило.

- Какого ты хуя орешь?! – поняв, что сеанс окончен, закричал к нему капитан. – Ты, блядь, кто, на хуй? Солдат, бля, или баба?!

- Виноват. Прошу прощения, - зачесал репу Дуранин, - товарищ капитан. Я не понял, что это было!

- Магнит! – выпалил Рамилев. – Ясно? В земле тут магнитное поле. Физику учить надо было, а не курить, блин. Эффект взаимоотталкивания. Случается после "тунгуса", говорят, раз в несколько лет! От притяжения с Луной связано – поднимает любые металлические предметы, что оказываются на поле. Понял? А ты заорал, поле и нарушилось.

Я был удивлен тому, насколько быстро капитан сумел придумать обоснованную легенду нашему новому явлению. Эрудированный, стало быть. Правда, будь такой эффект в действительности – взаимооталкивания, – сомневаюсь, что на него мог бы подействовать крик продравшего глаза Дуранина. Но для него, сына агронома откуда-то с-под Омска, наверное, сойдет.

- А-а, дык это… я же не знал. Думал, воруют.

- Балбес!

На шум из палатки выбежали остальные пацаны, уставились на опрокинутый 131-й, на Дуранина смотрят так, будто это он его перевернул. Водитель "зилка", сержант Заин, за голову взялся. Не знает, кому предъявлять, на капитана вопрошающе смотрит.

А тот спокойно так:

- Всем отбой. В палатку, живо! Утром будем разбираться. Ну, кому сказал?! Бегом-марш по койкам!

Меня потом к себе подозвал, за палатку отвел.

- Понял, что говорить, если что, будем? Магнитное поле.

- Это только для них сойдет, - киваю на палатку.

- А другим и знать не надо.

- Докладывать не будете?

- Сдурел? – поднял брови Рамилев. – Что докладывать? Что у нас "ЗИЛ" на небо хотели утащить?

- Нам надо отсюда убираться, товарищ капитан.

- Утром запрошу штаб округа. Знакомый там есть, разузнает, что к чему и какого мы тут черта пасем. А сейчас все, иди спать.

- Ага. Только хрена с два я теперь усну.

- А ты постарайся. Постарайся. И никому не треплись, понял?

В палатке кое-кто попытался меня к стенке прижать, порасспрашивать, да только хрен что у них вышло. Я вообще по жизни человек скрытный и довольно принципный, особенно что касалось тайны. Уж тайна – то тайна, от всех. От матери, брата, друга. Что уж говорить о том, что пришлось видеть пару дней назад и этой ночью. Капитан протравит байку про "эффект", но пусть это сделает сам и завра. Я же ничего не видел, и не понял. Отвалите от меня, на хер.

Думал, сон и вправду теперь не возьмет. Думал, до утра прислушиваться к нелепым догадкам солдат буду. Агашеньки. Только через минут пятнадцать максимум я уже храпел громче остальных. Снилось мне что-то доброе, сладкое, домашнее какое-то. Вот только что именно – не припомню.

А утро приготовило для нас первую настоящую беду. Теперь уже никакой к черту не глюк и не "эффект", все о перевернутом набок "зилке" напрочь забыли. Сначала масштаба беды никто не понял. Сначала оно удивило и отыскалось в нем даже в нем что-то веселящее.

Ночного героя Дуранина увидел весь взвод. Он кричал и размахивал руками. Все бы смешно, если б он не кричал бы к нам, находясь… на противоположном берегу реки. Разделяло нас примерно семьдесят метров холодной воды и полное непонимание происходящего. Он вопил, как угорелый, бегал туда-сюда по берегу. Без бинокля мы видели, что одежда у него сухая, но как он туда попал – мы откровенно не понимали. Никакого плавсредства и в помине поблизости не нашлось. А даже если бы и был, то какого черта Дуранину понадобилось на том берегу? И не в этом ли причина его нервного срыва, что он точно так же этого не понимает?

Рамилев начал трясти рядового Щепкина – тот сменил Кольку Дуранина ночью, но он лишь руками разводил и головой мотал: ничего не знаю, мол, он ушел спать в палатку и больше оттуда не выходил. Капитан, понимая, наверное, что все это как-то связанно с ночным происшествием, отдал приказ рубить дерева для сооружения плота, а сам развернул на столе карту местности. Искал мост, хотя отлично помнил, что ближайшая отсюда переправа в двенадцати километрах вниз по течению, и чтоб пробраться к ней на машине, нужно сначала добраться до дороги, проходящей в километрах двадцати юго-восточнее переправы.

Сооружение плота было единственным эффективным вариантом, но задание сие было утопично. Я уж умолчу о том, что мы все, включая Рамилева, имели нолевой опыт по части конструирования подобных вещей. А даже если бы плот у нас имелся, то черта с два мы сумели бы справиться с его управлением. Особенно при таком паводке, что случается с Маной в период весенней оттепели. Течение снесло бы нас на несколько километров и не факт, что вообще прибило бы к берегу.

Наверное, Дуранин понял это. Потому что вдруг начал сбрасывать с себя все одежды. Мы драли глотки, силясь заставить его остаться на берегу, но это было бесполезно. Он плакал. Я это видел так же четко, будто он стоял вот здесь. Его будто бы что-то напугало. Что-то, что невидимым зверем бродило за ним по берегу. Оно толкало его в воду, и он не видел иного выхода как подчиниться.

Он отплыл от берега на метров двадцать, когда впервые скрылся под водой.

Судорга. Температура воды пять градусов. Внутренние течения и водовороты.

Я оглох от криков моих сослуживцев, да и сам верещал так, что немели связки. А когда его голова ушла под воду, мы вдруг умолкли. Кажется, даже командирские часы на руке Рамилева перестали тикать. Такая тишина, только волны шумят, хлюпаются об каменный причал. Ненадолго он вынырнул, в метрах десяти правее того места, где нырнул, взмахнул рукой и мы заорали ему снова, чтоб возвращался. Но он вновь ушел под воду. Теперь уже окончательно. Рамилев бросился с причала прямо в одежде. Трое прыгнули за ним вслед, назад вернули, при этом один из них сам чудом не утонул – плавать-то не годен, а плюс одежда ко дну потащила.

Дуранину же так никто и не помог.

Забрала Мана…

Я только часом позже одну вещь понял: взвод рвал глотку не в полном составе. Кого-то не хватало. В такие минуты ты о том не думаешь, и только потом, когда нервные струны ослабнут, анализировать начинаешь и замечаешь то, чего не заметил сразу. Олая с нами не было. Он не толпился на причале, не нависал над водой и не кричал Дуранину чтоб тот не вздумал плыть. Все это время Харкагиров спокойно курил "Приму" без фильтра, держась от нас подальше.

Я не контролировал себя. После того, как мы установили 131-го на колеса, я не мог найти себе места. Поэтому, дождавшись момента, я подошел к якуту, схватил его за глотку и прижал к стене. Не знаю, откуда во мне тогда появилось столько силы, но его ноги оторвались от земли. Я держал его одной рукой.

- Что ты об этом знаешь?! – закричал я к нему. – Говори! Как он та оказался?! Говори, бля, шаман, а то самого отправлю кормить рыб!

Да, я был в отчаянии, а потому и настолько безумен. Даже когда Рамилев вмешался и не без труда оторвал от его глотки мою руку, я был в полушаге от того, чтобы бросить якута в Ману. Я не совсем понимал, что творю, а потому, вполне возможно, отправил бы вслед за ним и Рамилева.

- …ш-штаб не отвечает! – кажется, именно эти слова вынудили меня отпустить начавшего задыхаться якута.

- Что? Как не отвечает? – спросил кто-то солдат, и я разжал пальцы.

- Так. Ни один сигнал не проходит, - сказал Рамилев. – Однообразные помехи только, и все.

- Но ведь этого не может быть, товарищ капитан... Может, с рацией что-то?

- С рацией все нормально. Коренюк два раза разбирал, все работает.

Колпак… - вспомнилось. – Невидимый, прозрачный колпак с мерцанием в самой вышине. Смотрели на "зилка" сначала, теперь нас рассматривают. Топят, как котят.

Олай не злился и не обижался на меня. В его взгляде, скорее всего, отразилась жалость. Мне жаль, что ты так и не понял, - говорили его глаза.

О чем?

Рация больше не отвечала. Будто Дуранин спер транзистор перед тем, как отправиться в свой подводный круиз. К вечеру между пацанами возникла потасовка. Даже несколько. Капитан дважды встревал, но в последний раз ему недвусмысленно намекнули, мол, отойди-ка, дядя, чтоб случайно самому не отгрести, и он перестал. Слишком быстро у нас рухнула иерархическая зависимость. И ведь, что самое главное, капитан понимал это. Раз он не владеет ситуацией, значит, не помогут ему звезды на погонах удерживать начало. Тут уже не строевая. И не полигон, куда нас возили раз в три месяца. Тут черт-те что творится, однополчане тонут, непонятно каким хером оказавшись "а на том берегу". И Рамилев-то ни в зуб ногой. О смысле миссии не ведает, штаб ему не отвечает, продовольствием не снабжают, машины кто-то переворачивает… Вывод один. Рамилев такой же слепой котенок, как и мы все. И если ничего не сделать, то утопят его точно так же или еще более исхищренным способом. В свою только очередь.

Все это чувствовали. Не могли объяснить словами, но чувствовали. Впрочем, это уже было неважно.

Нам бы впору было сворачиваться, пока до греха не дошло, но Рамилев боялся. Ему ведь был приказ "дожидаться дальнейших инструкций", как он мог его нарушить? Страх перед начальством был куда сильнее страха перед необъяснимым. Даже потеря бойца не сказалась на его решении. Ждать – вот был его приказ и доблестный офицер не мог его нарушить.

Если б только ему тогда знать, как же он ошибся…

Питьевая вода закончилась на следующий день. Вернее, не закончилась – завонялась в канистрах. В Талай-Туму отправились четверо из второго отделения. Как обычно, "уазиком". Дорога занимала примерно часа полтора, это если ни с кем из местных языком не зацепляться. Рамилев приказал перед выездом – не задерживаться, по возможности в диалог не вступать, но кто теперь его слушал? Ребята не вернулись и через два часа. Еще через час с горем пополам была снаряжена поисковая группа. Трудно далось выполнение этого приказа. Почему-то лишний раз ступать в тайгу теперь не хотелось никому. У нас утонул сослуживец и НИКТО (!), кроме нас, об этом до сих пор не знал. Мы стали словно невольными хранителями страшной тайны и что делать с этим грузом на душе совершенно не знали. Но боялись, это без всяких сомнений. Боялись теперь уже всего, а упомянуть даже нечаянно о так и не найденном пилоте значило обрушить на себя проклятия всего взвода. Со всеми вытекающими.

От одного воспоминания о пилоте бросало в дрожь.

"Уазик" поисковая группа нашла через минут сорок. Исправный, но пустой. До поселка, похоже, те четверо даже не добрались. Хотя причин этому мы так и не нашли. Зато обрели другое.

Слово "паника" – это ничто, если попробовать объяснить, что у нас началось.

Пропавших надо было искать, и все мы это понимали. Но никто не решался на это. Даже будь у капитана ствол – никого бы он не принудил бы шагнуть в лес. Доходило до истерических криков, убегания в палатку и заворачивания в одеяла с головой. Из цивилизованных комсомольцев, наследников великих вождей и партийных активистов, мы вмиг превратились в кучку суеверных, напуганных до смерти первобытных людей. Мы начали бояться всего: звуков леса, умертвляющего шума волн, случайных бликов на потолке палатки и теней, крадущихся вдоль берега. Даже самые стойкие начинали напоминать атеистов в доме в привидениями. Пожалуй, все, кроме одного. Но иногда мне казалось, что и он лишь умело прятал свой страх внутри.

Поисковой группы Рамилев так и не выслал. Ни в этот день, ни на следующий. Он-то настаивал, да только кто ж ему подчинялся? И в этот раз мне не показалось – он действительно имел запас водяры, чем не побрезговал воспользоваться.

А парней я видел. Этой же ночью проснулся, покурить вышел. А они все тут. Молча стоят и смотрят на меня черными провалами на бледных лицах. Странная вещь, но я не испугался, хоть и было все это жутко до мурашек по спине. Они были ненастоящи. Поэтому нечто подобное я испытывал к ним. Ненастоящий страх, чужой, а оттого не такой пронзительный и холодный.

А потом они развернулись и ушли.

В тайгу.

На утро Рамилев, под давлением личного состава, принял решение сворачивать лагерь. Рация по-прежнему не отвечала, а ситуация усугубилась. И уже недостаток провианта тут был ни при чем. Рядовой Елкин вскрыл себе вены. Повезло, что кто-то из солдат это вовремя заметил. Пацана спасли, но он потерял слишком много крови и теперь валялся без сознания. Третий инцидент – это даже для стойкого капитана оказалось слишком много.

Палатки мы не собирали. Спасибо капитану, придумал отмазку: вдруг начальство возвращаться скажет, чего, снова разбивать будем? Пусть стоят, потом кого-нибудь пришлем, соберут. Молодец. Знал же, что мы и минуты не захотим потерять, оставаясь на берегу.

И тут появился Олай.

- Нет, - заговорил он просящим голосом. – Сейчас туда нельзя, - указывая на путь, которым мы сюда прибыли. – Нельзя. Смерть там. Нельзя. Останьтесь здесь.

Он подошел к каждому бойцу, никого не минул. И всем вторил: "нельзя, нельзя".

Рамилев тогда сказал, мол, правильно Харкагиров говорит, нужно в лагере оставить кого-то, на всякий случай. Не помню как это случилось и что на самом деле побудило меня слезть с борта 131-го, но остался я, Щепкин, белобрысый Маланько и Олай. Четверо.

Сейчас я думаю, что он меня загипнотизировал, якут этот. Я был вне себя, когда спрыгнул с машины. Потому что никакая интуиция и никакое дурное предчувствие относительно дороги на Унгут не заставили бы меня остаться в лагере, который посещался мертвым пилотом с моим лицом, четырьмя пропавшими сослуживцами и таинственным мерцанием в вышине. При полном отсутствии провизии, утопшем Дуранине и совершенном непонимании происходящего. На трезвую голову – никогда бы в жизни.

Но я спрыгнул, а машины уехали слишком быстро. Никто даже сказать нам ничего не успел, только болото полетело из-под колес. Наверное, они были рады, что избавились от нас. И никого в тот миг не заботило, что они оставляют нас почти на верную голодную смерть.

Впрочем, они ошибались.

Провиант нам не нужен был. Мы не нуждались в пище. Мы просидели у костра до вечера. А потом и до утра. Было тепло и совершенно непонятно почему уютно. Никакого страха. Никаких забот и дурных предчувствий.

Удивительное, счастливое спокойствие.

Мы пили чай, подкладывали дрова в костер и смотрели, как пламя охотно берется за новую работу. Олай играл на губной гармошке, стучал в бубен. Не знаю, говорили ли мы о чем либо или молчали все это время. Лично мне было все равно.

Под утро появился капитан Рамилев. С ног до головы в грязи, лица не разобрать, руки сбиты до крови. Мы не расспрашивали особо, сам рассказал: утоп 131-й, в болото угодил, на бок завалился. Парни пешим ходом пошли, километров семьдесят надо будет к базе нашей топать. По тайге…

Мы выслушали его, а потом Олай убрал бубен и решительно заявил: "Пора!". И мы пошли. Вчетвером, капитан же остался у затухающего костра. Не знаю, почему он не последовал за нами. Мы уже прилично углубились в зеленку, когда услышали его вскрик. Но на берег не вернулся никто.

Дальше я мало что помню. Эшиму помню, как пошел за ней. Сам один, потеряв визуальный контакт и с Олаем, и с остальными двумя ребятами. Отделившись от них, я шел за ней. Почти в бессознательном состоянии, в наркотическом трансе, не видя ни деревьев, ни земли. Потом понял, что не ощущаю усталости. Не ощущаю ног. Будто бы парил над землей, а не шел по ней. Как долго – не помню. Мне было хорошо идти за ней. Звал ее по имени, она оборачивалась и дарила мне улыбку. В ней я питал энергию. Как же я хотел догнать ее, но так и не смог…

Подобрал меня водитель лесовоза через две недели после того, как мы покинули лагерь. Я лежал у дороги в клочьях, отдаленно напоминающих солдатскую форму, подыхая от жажды и обезвоживания. Оказалось, вышел из тайги в ста двадцати пяти километрах южнее нашей базы. Потом Олай спросит, улыбаясь: сбился? за юбкой пошел? А я отвечу радостно и возмущенно: ни хрена себе сбился! Это и будет наш последний разговор с якутом.

Я на всю жизнь запомню его взгляд. Мудрый, учтивый, уважающий. Я ему жизнью обязан.

До самого дембеля в часть я так и не вернулся. Сначала пару недель в госпитале, потом еще столько же – в изолированной палате (чуть ли не камере) и допросы-протоколы следаков из военной прокуратуры и КГБ, а потом – досрочное увольнение и приказ о неразглашении. Что я и совестно делал до сего времени.

Официальной версии нашей истории я так и не узнал. Слышал, что шороху было много, но гриф "секретности" тогда был не пустым словом. По слухам знаю, что из личного состава взвода капитана Рамилева в живых осталось четыре человека. Все они в разное время и в разных местах вышли к населенным пунктам. Самым последним – Маланько. Он бродил по хвойнику около месяца. Судьба остальных солдат – неизвестна, хотя мой лечащий как-то проговорился, мол, повезло тебе, пацан, а вот остальных твоих однополчан медведь оприходовал. Было ли это так или все они просто бесследно исчезли, я не знаю. Как и не знаю, что случилось с капитаном Рамилевым. Как и вообще не знаю, какого черта мы тогда делали?

Иногда я просыпаюсь посреди ночи и нахожу себя там, на берегу Маны. Я смотрю вверх и вижу то далекое мерцание. Вспоминаю Эшиму и понимаю, что все, произошедшее с нами в тот злополучный и такой неповторимый март семьдесят девятого, было связанно невидимой нитью. Олай знал, а мы нет.

От меня был утаен истинный смысл вещей, но всю жизнь разгадываю я иное: а так ли нуждался я в нем на самом деле?

Ваша оценка: None Средний балл: 8.1 / голосов: 80
Комментарии

Мне понравился рассказ. Только так я и не понял - что это было (НЁХ).

Я так понял, автор сам не в курсах ))

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

А мне повезло, жанр не требует объяснений что за НЕХ )))

Похоже на

НОРМАЛЬНО, ЕСТЬ О ЧЕМ ПОРАЗМЫСЛИТЬ. ПОБОЛЬШЕ ТАКИХ. ЗАЦЕПИЛО. А ТО В ОСНОВНОМ БЕЗУСЫЕ МАЛОМЕРКИ ЗАНИМАЮТСЯ СЛОВОБЛУДИЕМ!

Предлагаю отправить в бан того, кто поставит меньше 10!

Создаётя впечатление, что автор годами вылизывал этот текст.. всё идеально )

Нет, не годами )) В двадцатых числах декабря начал.

Спасибо ))

полукилометровая ВПП это как???, какие такие Миги на нее сядут или взлетят, не говоря уже про транспортные АНы, даже для АН-2 мало, и когда это полковые драили взлетку, для нее обычно аэродромная рота есть, из батальона обеспечения, ну а "рота подъем", как то в других войсках применяется или в учебке, обычно "Полк подъем", либо если отдельная эскадрилья соответственно. С описанием реалий даже захолустной авиабазы, (кстати какой американский термин, для отечественных обычно употребляется авиа гарнизон), такие вроде бы реальные подробности, а на деле туфта полная. Далее, постоянно употребляется слово рота, так где ГГ служит непонятно, Если ОБАТО (отделный батальон обслуживания). куда в сущности и входит аэродромная рота. то то их дело взлетку пи..ть они там и живут в с своих машинах, к самолетам этих воинов не допускают никогда, да и для поисков в случае падение есть ПСС-ПДС по карйней мере у нас в полку когда было ЧП с поиском упавшего самолета, то бегали полковые авиамеханики, технари и летчики, привлекали для прочесывания леса погранцов, далее только технари и участвовали, а "воинов" из ОБАТО вообще не привлекали никогда. Автор и близко не знает реалий авиаполка, даже с точки зрения срочника. У нас обычно такие байки повара или свинари рассказывали, которые самолетов и в глаза не видели (типа пишу тебе письмо сидяижу на крыле самолета на высоте 5000 м). Сам служил срочную в авиаполку авиагарнизон г. Тапа Эстония дембель 1983-1985 гг., летом 1984 пришлось (в самом начале участвовать в поисковой операции) все было организовано не так, по рассказам о прошлых. И повторюсь рот в в авиаполку нет, он состоит из эскадрилий, и ТЭЧ, есть батальон ОБАТО, со своим командиром, в него входит аэродромная рота, вся техника (не самолеты) склады, рота охраны, инфрастуктура, и дивизион освещения и радиообеспечения (полное название за давность лет и не упомню) у них все приводы, станции наведения, точки, метеослужба и освещения взлетки. И между собой эти службы персекаюся мало. Т.е. солдат из эскадрилий ни при каком аврале не посылают чистить взлетку,и наоборот никогда аэродромщики или другие сами не могут подойти к самолету или в ангары. Все работы на авиатехнике проводятся под личную роспись. Да и солдат из полка на машины кислородные станции на точки и т.д. никто не допускал. Командир полка является начальником авиагарнизона, но командиры дивизиона и батальона достаточны автономны. Солдат в полку во се времена было мало, основной состав офицеры, что летчики что техники.

У-у, ты всегда так серъезен?

Я не служил в авиации. Но если ты не понял, то рассказ кагбэ не о том. Рота, ротный и чистка впп - это условности. Но что я тебе рассказываю? Ты ведь не за этим сюда пришел, так ведь?

Да нет хотелось просто реализма, детали тоже важны, просто по факту срочники в батальоне и в полку сильно различаются. Был случай на боевом дежурстве с подобной чертовщиной, когда над дежурным звеном(все происходило в разгар холодной воны, в сутки по дав раза поднимались самолеты по тревоге ) зависла хрень на самом деле непонятная, как в звездных войнах, и ни кто ничего не понимает, оперативный дежурный сообщил с КП сидите и не дергайтесь, я хотя был свидетелем этого, потом таких баек наслушался от аэродромщиков которые вроде были также неподалеку . Говорилось о полностью усыпленном БД похищенных самолетах и т.д. хрень. Поэтому мне казалось важным уточнить от чъего имени велось повествование. Если обидел извини.

Думаю, на этом сайте на самом деле мало людей, которые прошли твой путь. Тут и служивших не так уж и много. Я, чесно говоря, тоже заметил слабую сторону рассказа именно по части соответствия армейским стандартам. Но вот что подумалось в защиту автора. Для реально служивших сериал "Солдаты" - полная чушь. Там и на 10% не показано реалий армейской службы. Так, лулзы собраны и байки, которые может быть случались с кем-то в действительности. Но кто целевая аудитория? Ясно же - кто служил. Кто сам в цирке был. Лично я знаю нескольких отставников, которые не пропускали ни одной серии, а каждое утро начинали с обсуждения сериала. Шматко, легенда. Я спрашиваю: вы че, верите, что такое может быть? Они: а чего... - и понеслась. Мы-то понимаем истинное назначение подобных сериалов - уменьшить число косильщиков, но вот попав на службу, парни сразу понимают - ничего общего с кино. Вообще. А потом приходят на дембель и все равно смотрят "Солдаты" )) Так что, я думаю, неточности по части ввсных порядков автору можно простить.

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

helgu, в интересной истории самое интересное - история. Если история фуфло, то как бы меня не консультировали бы авиаторы, на точностях службы я бы не вытянул сюжет. А если история интересная, то столь уж важно рота там или эскадра? Я ж не отрицаю что да, выдумал.

Death_, на самом деле я тоже смотрел "солдаты", все сезоны. Другое дело это то как я к ним отношусь. Конечно не серьезно. Просто интересно было следить за располагающими к себе героями. На самом деле я считаю больше того, что прапор Шматко есть почти в каждой части, имя только у него другое. И понятно же что это все ради юмора снималось. Как и кадеты. Так что мы за мир ))

Эммс, а с каких это пор 131й зил у нас на соляре работает? Бензиновый там двигун, однако ;)

А рассказик неплох, понравился.

Бляяяяя. Какие еще придирки будут?! Сушка над тайгой не летает, может? Задрали, хер что больше выложу.

У меня на базе (пожарной) стояли пять 131-х с дизельными двигателями. Ну извини, не зашел на википеда и не посмотрел, что выпускались с дизелями они после 86 года.

Ваще тема. Каждый третий здешний автор строчит рассказы про зомби и выдумывает собственные правила баллистики. И ниче, все круто. Вау - в комментах, плещут в ладони. овер 100 лайков. Тут пробуешь сочинить ченить хоть немного правдоподобное и тут начинается то не так, это не так. Задрало блин.

Так ты не обижайся, просто если какой-нибудь дурик выкладывает очередную хрень про зомбей - там НЕ-ЧЕ-ГО сказать, ибо не цепляет. Уж не знаю, кто там им лайки ставит.

А вот если цепляет - тут уже начинаешь вживаться в произведение, сопереживать герою, вдруг бац, и находишь явный ляп, огорчающий до невозможности.

Собсно, это я к чему: автор всё равно не может быть спецом во всех областях сразу, но если он прислушивается к голосам людей, которым небезразлично его творчество и которые хотят помочь ему отшлифовать произведение, сделать его реалистичным, то на выходе можно получить шедевр =)

Ну и по-любому спасибо за отличный сюжет, извини, что был немного резковат в комменте.

Пис)) Меня вчера еще начальство завело, я поэтому на взрыве был )) Ладненько, в след раз пострарюсь сверяться с оригиналами, прежде чем пользовать зилы и базы ввс ))

Прочитал, понравилось (как и предыдущее произведение). Поощрил десяткой. Рассказ написан качественно, в отличие от большинства выкладываемого на сайте "творчества".

Заметил только одну небольшую неточность:

"Megaton" пишет:
Помогли дефрагментироваться ему сначала верхушки елей...

Процесс деления на фрагменты вообще-то называется фрагментацией, а дефрагментация - это обратный процесс. Например, сборка паззла - это его дефрагментация.

Хотя можешь и не исправлять - зануд типа меня, которые такое заметят, по пальцам можно пересчитать :))

По техническим моментам вопросов нет - уровень достоверности для в общем-то мистического рассказа достаточен.

P.S. НЁХ, однозначно :)))

Для мистического рассказа главное - это атмосфера таинственности и безысходности. Автор сумел грамотно преподнести столкновение человека с потусторонним - за это десятка.

У нас в части уже 84-85 130-ые ездили и на авиационном керосине (не знаю что за переделка мне тогда было интересно в кабине согреться зимой, а все шоферские базары пропускал мимо ушей), и на соляре были с дизелями, в частности кислородная машина (для заправки самолетов кислородом) которая закреплена была за группой АО (авиационного оборудования) с ней приходилось постоянно контактировать, поэтому помню точно. А атмосфера рассказа выдержана хорошо, хотя и персонажи не везде прописаны. Повторюсь атмосфера выдержана, достаточно реалистично, особенно момент когда в лагере Гг столкнулся с существом женского пола, ощущение срочника который обнаружил женщину там где ее не должно быть, полностью и для возраста и для времени похоже, у самого когда на боевом дежурстве стояли было, во время караула обнаружил местную девчонку в ангаре возле самолета, когда все просматривалось был такой же мандраж, чуть не взял, грех на душу, потом оказалось все банально, ее шоферюги в ангаре в задних помещениях прятали и пользовали, а ей скучно было и она вылезла. Вообще за рассказ 10

"helgu" пишет:
хотя и персонажи не везде прописаны

Изначально "Мерцание" было на страницу больше. Там были описаны столкновения солдат между собой, когда одни хотели покидать локу, а капитан всех пытался удержать. Но некто с нижним пробелом_, кому я так уж получается, отсылаю свой текст на редактуру, сказал, что это напоминает рядовой фильм ужософ, где тинейчеры обязательно должны стать перед выбором разделиться или остаться и я удалил эту сцену )) А там были раскрыты характеры и капитана, и гг.

Спасибо всем, кто читал.

"Megaton" пишет:
_

палево detected

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Я лично в полном а*уе о_О

давно здесь ничего настолько интересного не было. Автор, а раз критикуют - так значит, читают же. Причем внимательно

О критиках: Именно те, кто ничего не умеет делать в какой-либо области, становятся величайшими авторитетами в этой области.

Если бы написанное выше не являлось напыщенной чушью, мне было бы страшно жить в этом мире. Особенно страшно было бы по части атомной энергетики, авиации и прочей ерунды.

З.Ы. Знаю, что кормлю тролля, но не могу удержаться... Они такие милашки, эти тролли...)

Ага. Критиковать - это показывать автору, что он сделал не так и как бы сделал я, если бы умел.

--

Чем больше узнаешь, тем меньше веришь в бога (с)

Быстрый вход