Ночной кошмар. Глава из романа-сериала "Крысиные гонки"

НОЧНОЙ КОШМАР

Вовчик спал крепко. Рядом какое-то время шебуршилась Жоржетта // кролик П.Д.//, но в конце концов утихомирилась и она. Приучивший себя быстро засыпать на любом неподготовленном и некомфортном ложе, хотя бы и на незастеленном ничем полу, на надувном матрасике в палатке Вовчик чувствовал себя вполне по-домашнему, и быстро уснул.

Снился почему-то Новый Год, совсем давний, из детства. Мама тогда достала для него билет «на ёлку», в какую-то крупную, богатую организацию Мувска. Дома, на швейной машинке сшила маленькому Вовчику из коричневого и жёлтого фетра и байки новогодний костюм – «мишку». Смеясь, нарисовала ему на щеках усы. И вот теперь он, робея от такого большого количества людей, детей, стоял, взявшись за руки с такими же как он «зайчиками» и «снежинками» в одном из кругов хоровода вокруг большой, под потолок огромного актового зала, богато наряженной ёлки; и постоянно оглядывался на ободряюще ему улыбавшуюся, стоявшую у стены, маму.

Потом появился Дед Мороз, тоже в богатой, расшитой золотым галуном атласной шубе, с шёлковой бородой, с густым величественным басом – не чета тем, «уличным» Дедам Морозам, что развозили подарки или выступали в детских садах и на предприятиях попроще.

Затеялась игра, роскошный Дед Мороз позвал поучаствовать «мишек»; и сразу два мальчика в простых коричневых лыжных костюмчиках и с картонными масками медвежат радостно вышли к ёлке; а маленький Вовчик, как не шептала в ухо подошедшая мама «Иди, иди же, поучаствуй – ты же мишка!» так и не решился; так и остался стоять в хороводе…

Вовчик спал, и во сне улыбался, переживая вновь давно прошедшее; и было только немного обидно, что он тогда постеснялся, не вышел; а костюм у него был такой красивый! И приз от Деда Мороза достался тогда одному из тех, вышедших к ёлке мальчиков-мишек…

А потом Вовчика в палатке разбудил какой-то шум на поляне, смутно слышимый через полог палатки. Несколько секунд он поворочался на своём надувном спецназовском матрасике, балансируя между сном и явью, когда шум стал отчётливей: забубнило несколько голосов, из них явно несколько мужских; забубнило невнятно и вроде как угрожающе…

Борясь со сном, Вовчик уже почти проснулся, когда поодаль, у костра, там, где спали девчонки, Вовка, Вадим с семьёй, другие семейные, вдруг отчётливо, громко кто-то не то вскрикнул, не то взвизгнул; тут же женский истошный голос закричал «Помогите!! Помоги-и-ите-е-е!! Мили-иция!!!» - и тут же на поляне грохнул выстрел.

Сон слетел как его и не было; сердце мощным толчком бросило адреналин в кровь; Вовчик, крутанувшись в тесноте палатки, даже не заметив еле отпрыгнувшего в сторону кролика, оказался теперь на коленях лицом напротив входа в палатку, затянутого сеткой на молнии. Он не успел вытаращенными со сна глазами всмотреться в происходящее – на поляне ярко пылал костёр, кто-то бросил в него щедро, не экономя, почти все оставшиеся дрова и хворост; на фоне костра и за костром метались какие-то фигуры, - и яркие лучи нескольких фонарей как шпаги вспарывали темноту, когда…

Грохнул ещё выстрел! Злобный мужской голос что-то громко, повелительно закричал; Вовчик разобрал только «… всем лежать!!.» и «… всех кончим, падлы!!!» вперемежку с матерщиной. Тут только он увидел, что у нескольких мужчин, сновавших между лежащими и полувставшими фигурами на траве, в руках ружья.

Переход от сна, в котором была ещё жива мама, был Новый Год и ёлка, к действительности был слишком резок… Лицо искалеченной гопником возле магазина женщины встало мгновенно перед его мысленным взором; лицо в выбитыми зубами; казалось, смотрящими в разные стороны глазами, залитое кровью… Ощущение беспомощности и неотвратимости страшного. Что-то мучительно сжалось у Вовчика в животе, чья-то как будто ледяная рука скомкала в теле все внутренности, сделав затруднённым дыхание; затряслись руки, мгновенно став холодными; зато жар бросился в лицо, так, что на лбу выступила испарина. Трясущимися руками он вцепился в сетку-полог, собираясь не то расстегнуть её, не то просто чтобы не упасть с колен навзничь…

На поляне плачуще-рыдающе закричало несколько женских голосов, кто-то завизжал. Всё происходило очень быстро, Вовчиков мозг успевал только фиксировать происходящее, но не успевал ни осознавать, ни принимать решения, ни отдавать команды на хоть какие-то осознанные действия. Стремительная тень метнулась в свете костра; кажется это был друг Вовка – и тут же один из мужчин коротко и точно ударом приклада опрокинул его… Подскочивший другой ударил с размаху ногой. Девичья фигурка метнулась в сторону кустов – её отшвырнули обратно, к костру; упав навзничь, она приподнялась – выросшая тут же рядом тёмная фигура взмахнула рукой – и в руке коротко взблеснула сталь, короткий вскрик - и девушка упала на траву.

Их, казалось, было много, очень много; они были повсюду; как дьяволы во сне они казались вездесущими – теперь Вовчик увидел, как две фигуры, отчётливо хэкая, бьют кого-то ногами и прикладами у шалаша, где устроилась семья Вадима.

Вовчик оцепенел. И тут… Он отчётливо это видел: женская фигура; полная, не девичья, истошно крича побежала от костра в сторону его палатки; но успела пробежать меньше половины расстояния – стоявший перед костром, чёрный силуэт вскинул ружьё, - грохнул опять выстрел, отчётливо даже на фоне ярко теперь пылавшего костра сверкнула вспышка, - и женская фигура, раскинув руки, полетела лицом в траву… Раздался одновременный вскрик нескольких голосов.

- Беги, беги, Вовчи…к!.. – послышался какой-то дикий крик Вовки, резко оборвавшийся.

Мозг был в оцепенении, но какие-то древние, пещерные инстинкты самоспасения теперь сработали почти мгновенно: Вовчик крутанулся на коленях на 180 градусов, в руке как сам собой оказался клинок; одним движением от верха до низа он вспорол заднюю стенку-полог палатки; и рыбкой, как прыгая с тумбочки в воду бассейна, нырнул в образовавшийся прорез… Кувыркнулся; хрустнули ветки, и что-то больно царапнуло ухо и щёку, но он уже нёсся в темноту; подгоняемый первобытным ужасом; как грибник, провалившийся в берлогу к медведю; как кошка, ошпаренная кипятком; как голый ребёнок, преследуемый роем разъярённых пчёл…

Он нёсся вглубь леса, чуть огибая поляну; ему казалось что только там, в лесной тьме, вдали от ярко пылающего костра и творящейся возле него жути, он будет в безопасности; и он бежал, спотыкаясь, босиком, почти наощупь и наугад; спотыкаясь и падая, едва успевая вытянутыми вперёд руками отстранять несущиеся навстречу ветки и сучья.

Он упал, и больно ударился коленом. Невольно вскрикнул, сжав ушибленное место ладонями. Из груди с хрипом рвалось подожжённое ужасом дыхание. Десяток секунд он пытался, не двигаясь с места, продышаться. Для чего? Конечно, для того чтобы бежать дальше, дальше, ещё дальше; как можно дальше от того ужаса, который он испытал на поляне, когда на его глазах (в этом не было сомнений) только что убили женщину. Не избили, не искалечили – на этот раз всё было предельно ясно: её убили. Выстрелом в спину.

Он вскочил, чтобы бежать дальше.

Но адреналин в крови уже был сожжён бешеной безоглядной гонкой вслепую через ночной лес. Мучительно болело колено, саднили исколотые босые ступни и исхлёстанные ветками предплечья.

Он ещё тяжело дышал, но дыхание уже восстанавливалось. И тут включился мозг. Пришло понимание: там, на поляне, остался друг Вовка. Это же он кричал «- Беги!..» Остался Вадим с семьёй. Остались девчонки. Да, те, что смеялись над ним; и ни в грош, судя по всему его, не ставили. Витька. Ещё те… пассажиры. И теперь… теперь они там. Во власти этих тёмных фигур, вооружённых; которые только что кого-то убили. И ещё убьют?? Ну конечно. Конечно же убьют! Убьют!!

Он застонал от внезапно пронзившей его душевной боли и ощущения бессилия. Застонал, поняв, что сейчас их там… убивают?? Укусил себя за тыльную сторону ладони, озираясь. Тёмный, чёрный, беспросветный лес. Как-то резко стало холодно, он зябко передёрнул плечами под тонкой футболкой, переступил с ноги на ногу. Кажется, поляна там… Бежать отсюда?.. Туда? Оттуда?? Лес… Сзади хрустнула ветка, он не обратил внимания. Что же делать?? Вовка там!.. Девчонки… А вдруг их уже убили??

Он постарался задержать дыхание, прислушиваясь; и теперь вдруг отчётливо почувствовал, не услышал, а именно почувствовал, что за спиной кто-то есть!..

Он попытался резко обернуться, но кто-то сильный ударом в спину сшиб его на землю; и тут же упал сверху, придавил коленом, схватил за волосы – рука соскользнула с короткой стрижки; схватил за лоб, больно выгибая назад голову. Мгновение – и Вовчик почувствовал прикосновение холодной стали к шее…

***

Владимир лежал на траве; лицом вниз, кисти рук его были туго связаны за спиной, и уже занемели. Болела голова, путались мысли; собственно, и мыслей-то не было – так, одно восприятие без переработки… По голове сильно ударили, да, по голове ударили сильно… Он попытался приподнять голову, и тут же вновь ткнулся лицом в душно пахнувшую траву – в голове закружилось, перед глазами замелькали какие-то разноцветные искорки; лишь огромным усилием воли он удержался от того, чтобы не потерять сознание вновь. А ведь терял. Да. После удара в голову всё просто выключилось, весь цвет-звук-восприятие; и вот, сейчас только стал оживать, - а руки за спиной, и уже не чувствуются почти…

Голова-то как трещит, а… А ну-ка пальцами хотя подвигать, подвигать… вроде двигаются. А предплечьями?.. ох ты чёрт! – он чуть не вскрикнул от боли. Нет, это не надо. Не надо обращать на себя внимания. Не ко времени.

Как-то всё нелепо получилось. Глупо совершенно.

Он уснул, и снилось что-то приятное; и даже, кажется, нечто эротическое, потому что…

А потом проснулся – резко, толчком, - а на поляне чужие! Он сначала спросонья не мог понять – кто такие, зачем?.. Кто-то что-то угрожающе говорил, слов он сначала не разобрал… А потом этот, худой, ударил в лицо поднявшуюся девушку – Ольгу, кажется? – и сразу кто-то из женщин громко закричал «Помогите-помогите, милиция!!!» - и тут же выстрел.

И стало ясно что это не во сне, что случилось нечто страшное, совсем даже взаправдашнее; и, увидев в руках у худого мужика не то автомат, не то штурмовую винтовку, - нечто с примкнутым магазином, он понял, что это очень-очень серьёзно; что это близко не то даже, что драка с гопниками в кинозале, тут… совсем серьёзно!

Он несколько секунд выжидал, весь напружинившись; и даже некогда вновь было пожалеть об отсутствии короткоствола; он понимал, что тут второй попытки не будет; и в то же время надо сразу, надо – быстро, иначе…

А в это время худой, какой-то весь мосластый, нескладный мужик с оружием, похожим на автомат, в туристской штормовке-энцифалитке, каркающим зловещим голосом закричал:

- А ну!!. Всем лежать! Лежать всем, всем; головы не поднимать, а то замочим всех!.. – и продолжил «многоэтажно», с какими-то такими поворотцами, каких Владимир раньше и не слышал никогда.

А несколько человек, наверное, его подручных, метались по поляне, били ногами и палками поднимающихся. Не у всех были ружья, да, не у всех; у некоторых были большие палки; а автомат был только у мосластого; и Владимир сосредоточил всё внимание именно на нём, что-то подсказывало ему, что он тут главный; и, когда тот, не целясь, чисто чтоб припугнуть, выстрелил снова поверх голов – Владимир, пружинисто оттолкнувшись, рванулся к нему с расчётом успеть пока тот не опустил ствол, - пройти в ноги, дёрнуть, вырвать у падающего автомат, - и дальше, уходя в сторону перекатом – этих, этих, валить их…

Но свалили его самого; он не успел даже добраться до мосластого с автоматом, - чем-то ударили сбоку в голову, и тут же другой подскочил, ударил ногой… это он уже плохо помнил.

Только что когда его лупили ногами, и даже, кажется, фонарём; а он вертелся на траве, закрывая предплечьями голову; и снова ударил выстрел, - и хором с «Ах!!!» истошно закричали женские голоса, он, сообразив сквозь удары и боль, что Вовчик-то в палатке; а палатка на краю поляны, далеко от костра; а Вовчик чего доброго, влезет в свалку, как тогда, в кинозале; а это сейчас, ясно, без вариантов; и он закричал изо всех сил:

- Беги, беги, Вовчик!.. – только закончить не успел; в голову ударили так сильно, что он на мгновение вырубился; а когда снова вынырнул в реальность, в спину кто-то сильно придавил коленом, и кто-то крутил кисти, стягивая их чем-то режущим – не то шпагатом, не то проволокой.

***

Удачно так получилось, что они прошли на поляну и даже успели осмотреться до «начала», и ни одна падла не проснулась, и даже этот муд.к Башка в этот раз не нашумел как обычно.

Смутило немного, что народу было много; но, когда увидели, что в основном это бабы – даже не бабы, а молодые симпатичные девки, то появился даже азарт. Шапа, старый товарищ по колонии, наклонился над спящими рядком на застеленном плащами лапнике девками; потом поднял голову, и, ухмыляясь, демонстративно облизнулся, показывая, что товар – сладкий!..

Шапа раньше не был в «команде» Калины; это было его первое дело после того, как Калина нашёл его по старым, ещё времён заключения, адресам – в одной из затруханных деревенек Мувского района, где тот влачил жалкую полунищую жизнь, живя почти что одним натуральным хозяйством и дарами леса, подрабатывая то вскопкой огорода, то рубкой дров дачникам или таким же как он, но имеющим доход деревенским. Почти не пил, - это Калина сразу принял за плюс. Алкашей ему ещё в команде недоставало!

Увидев старого товарища по зэ-ка, да ещё нормально упакованного: хорошая, крепкая куртка, фирменная, судя по всему; байковая рубашка, джинсы с набедренными карманами, хорошие туристские ботинки; видно, что дорогие; демонстративно выпущенная поверх ворота нетонкая голда жёлтого металла, - всё свидетельствовало, что бывший подельник преуспевает; - Шапа не стал кочевряжиться и сразу принял предложение «вступить в команду», даже особо и не расспрашивая, что за команда, и чем они будут заниматься. Ясно было только, что старый товарищ обещает разнообразную жратву от пуза, хорошую одёжку и возможность больше не горбатиться за кусок хлеба. А что будет нужно для этого делать…

Шапа не заблуждался на этот счёт, он и сам подумывал давно, а не заняться ли прежними делами, - да нет, не прежними, квартирные кражи и развод лохов на бабки, - это было хорошо раньше, и в Мувске; а сейчас, после отсидки, когда ни в Мувск, ни даже в Оршанск путь был заказан – любая проверка документов - и ты снова в обезьяннике; а дальше, говорят, Новая Администрация с сидельцами не чичкалась; сейчас нужно было что-то новое. Крутое, большое, с прицелом на будущее; и останавливало только отсутствие компании – не с деревенскими же бичами мутить новое, опасное дело? При чём и какое дело? Из города доходили смутные слухи о новых временах, о начавшемся беспределе, - а по телеку и по радио было всё совсем по другому – типа «Новая Администрация наводит порядок, спад преступности, жёсткие меры» и всё такое, - очень не хотелось на себе прочувствовать, что это такое, эти новые «жёсткие меры».

Шапа и после старых-то мер было принял решение начать новую жизнь, «честно трудиться» и больше за колючку ни ногой! – но что делать, что делать, жизнь опять круто менялась; и выживать стало не то что трудно, а вообще невозможно; жрать стало совсем почти нечего, курить тоже; Шапа с ужасом думал о будущей зиме, вернее – старался не думать, - а тут и старый товарищ Калина нарисовался, с которым кентовались на зоне; и весь прикинутый, и намёками-намёками, а потом и открытым текстом: что давай, Шапа, хватит дома геморрой отращивать, айда в команду!

А что в «команде» - то делать?.. Шапа не то чтобы поинтересовался, но Калина и сам, сначала намёками, потом открытым текстом: а бомбить тех, кто с города в сёла переселяется. Сейчас поветрие такое пошло: с городов все начинают драпать в сёла. На подножный корм, значит. Новая такая, значит, правительственная политика. А которые драпают – они с собой всё самое ценное-компактное с собой и тащат. Рыжьё, брюлики, валюту. Вот тут мы их и… смекаешь?

Оказалось, сам Калина со своей «командой» этим промышляет уже второй год. В прошлом сезоне только раскачивались; зиму переждали в одной из деревень, впроголодь, надо признаться; зато в этом году, как горожане ломанулись массово, дело сразу пошло на лад. Главное, всё делать грамотно, с оглядкой, зря не подставляться; ходы продумывать, чуть-что – в норку! А Администрации теперь не до мелких уголовных шалостей на переферии, они в городах-то порядок поддерживаю еле-еле; да с местными властями бодаются – самое наше время!

Калина демонстративно пожамкал пальцами цепуру на жилистой шее, продемонстрировал жёлтого же металла массивную гайку на безымянном пальце руки, украшенной незатейлевой зоновской татуировкой. Намекнул, что есть оружие. Рассказал, что сейчас терпилы и жаловаться-то никуда не рискуют – нЕкуда. Что, Мувский УВД пришлёт батальон ОМОНа на прочёсывание? Что ты! – у них своих, городских проблем хватает! – в очередной раз повторил Калина.

Да Шапа и сразу был согласен; особенно когда Калина рассказал, чего он «с командой» слупил всего-то с пары легковушек и одного микроавтобуса только на прошлой неделе, - по прежним временам можно было год безбедно жить в глуши, ни в чём себе не отказывая. Да и по нынешним – тоже.

Шапа сразу сообразил, зачем Калина его к себе тянет: «команда» у того была пока небольшая и разношёрстная, в основном – хулиганьё, бакланы уличные. Калина их потом всех и представил:

Ну, Башка – просто тупой олигофрен. Вообще ничего не соображает, пока не опиздюл.шь, гы! Читать даже не умеет, прикинь. Зато здоровый как бык и исполнительный.

Пичуга и Чика – из гопников. Но отжимать мобильники и срывать с прохожих серёжки им уже стало уныло, а Калина завлёк их рассказами о блатной романтике, о «законе» и о «понятиях»; что подняться можно не в пример уличной гопоте, он вот…

Сам Калина – и Шапа это знал лучше его самого, - был на зоне так, мелочью. В авторитетах никогда не числился, даже рядом не ходил: не хватало – тогда, имеется ввиду, не хватало, - бандитского весу и связей; а ходить у авторитета в пристяжи не позволял гонорной характер; так, пока они вместе чалились по статье за кражи, и болтался где-то между «мужиками» и урками, не опускаясь до одних, и имея мало шансов подняться к другим…

Зато теперь… Ооо, теперь, как понял Шапа, Калина решил не упустить свой шанс; «шанец», как он его называл; и спаять свою команду; и стать настоящим авторитетом, - чему способствовала и обстановка в стране, и полученные за время нескольких, пусть и не очень продолжительных отсидок, умение «тереть базар» и «ездить по ушам», - словом, как понял Шапа, Калина косил сейчас в своей «команде» под крутого, чуть ли не под законника; и планы имел большие.

А расколоть его было некому; ну а Шапа, само собой, в авторитете кореша был заинтересован первым делом; и потому молчал, когда Калина по-фраерски ругался матом; коверкал, не зная толком, феню; и вообще разводил рамсы не по делу – это было неважно; важно что для салаг и пришлых это казалось круто и как бы авторитету способствовало.

Собственно, на зоне никто Калину Калиной не называл кроме близких корешей; погоняло у него было Башмак; а «Калина» - это от фамилии: Калинин. Но сейчас Калина настрого запретил и вспоминать его позорную зоновскую кликуху, - Калина, и всё тут! Тем более что и роспись по телу с куполами, крестами и кинжалами вполне у непросвещённых в лагерной живописи нынешних подельников Калининому авторитету способствовала.

Потому он и команду свою увеличивать старался в числе, чтобы со временем на бОльшие дела идти, не только мигрантов шерстить. Что-то туманно говорил Калина об арсеналах, об воинских частях, откуда солдатики разбегаются, - и разбегаются, прикинь, Шапа – с оружием, - и если бы нам бы стволов побольше, мы бы… дальше он свой базар обрывал, давая понять, что планы у него большие; и вообще – держись Калины – не пропадёшь!

Ну и Шапа сразу стал его авторитет поддерживать, всякий раз при случае и без случая рассказывая раскрывшим рот пацанам и Башке о невероятной крутости и везучести своего зоновского друга Калины, суя в строку и перевирая безбожно всевозможные зоновские байки; не забывая приврать и про себя – закадычного Калининого кореша, совместно с которым не одного и не двоих сук на перо поставившего… словом, держитесь Калины, щеглы – и всё у вас будет в шоколаде!

Ну а Нос и Хута – это уже были Шаповы местные знакомые; не бичи, но и не урки, так – бедовавшие холостяки, с радостью принявшие приглашение «влиться в новый коллектив» на гарантированную жрачку и дозированную выпивку. Так что вместе с Шапой «команда» пополнилась сразу на трёх членов, и представляла из себя сейчас грозную (для проезжающих) силу в количестве семи человек при трёх пока стволах: сам Калина был с магазинной гладкоствольной Сайгой; один из пацанов с древней двуствольной курковкой; да корешу Шапе он вручил, отобрав у тупого Башки, что-то там накосячившего при последнем деле, вертикалку ИЖ-27М. Для налёта на банк, или, скажем, воинскую часть маловато, но для того чтобы шерстить проезжавших самое то, а дальше – разживёмся!

Ну и у всех – ножи, кто без ружья – те с дубиной. Нормально, словом.

Вот и тут, первое их совместное дело, было беспроигрышным. Спят, падлы! А баб-то, а баб!! Симпотных, молодых! Пичуга с Чикой аж слюни пустили, готовые прям сразу тащить кого в кусты, но Калина только показал им кулак, со свирепым видом обнажив жёлтые от курева клыки, - и жестом послал их смотреть шалаш чуть с боку поляны, - палатку совсем на отшибе они поначалу совсем не заметили, угасавший костёр давал мало света, а фонари пока что Калина включать запретил.

«Сценарий» он расписал заранее, ещё до того как вышли на поляну – осмотреться, никого не будить; выйдя на поляну – распределиться. Потом напустить шороху, зашугать фраерков городских; кто возбухать начнёт – мочить, но не наглухо, - лишние мокряки ни к чему; нет мокрухи – по нынешним временами за счастье, что ещё жаловаться?..

Так и вышло. Почти.

От первых оплеух бабы начали просыпаться, и, видя над собой стоящих, со стволами или с дубьем, злых – от нетерпения и азарта – мужиков, впадали в ступор; особенно когда слышали шипяще-змеиный голос Калины:

- Лежать! Лежать, не вставать, кошёлки, кому жизнь дорога! Иначе всех перемочим!! Мордой вниз, руки за голову – и лежать, паскуды!!!

Мужиков было всего ничего, и самым опасным показался здоровый бугай, храпящий в шалаше; со своими бабами, надо полагать. Его Чика первым и офигачил черенком от лопаты по черепу, когда Башка рывком выдернул того за ноги из шалаша. Но не вырубил, череп у терпилы оказался крепким; тот начал отбиваться, поначалу со сна и от удара не поняв кто и сколько; рыча и ругаясь; и Чика с Пичугой принялись окучивать его ногами, палкой и прикладом ружья; а Башка еле отбился от трёх осатанелых баб, вдруг накинувшихся на него; и даже Хуте пришлось ему помочь – офигачить чёртову бабу сзади по затылку, - вырубилась.

Шухер поднялся почти сразу, тихо позатыкать всех не удалось, это было ясно; и Калина сам, в нарушение своего же приказа не шуметь, шмальнул из Сайги поверх голов. Это здорово отрезвило принявшихся было орать, вскакивать, звать милицию баб, что было особенно комично в ночном лесу; но не всех. Когда Калина шмальнул второй раз, резкий пацанчик в джинсе вдруг упруго ринулся на него, и явно не обниматься; благо что Шапа был начеку и срубил его ударом приклада сбоку в голову. Тут и Нос насел на него, крутя тому руки шпагатом. А пара мужиков в возрасте рядом со своими тоже не первой свежести супружницами особой прыти не проявляли, что-то ныли только жалобно; а молодой патлатый парень вообще вёл себя образцово: как в кино лежал ничком, с руками на затылке; как любил укладывать оппонентов мувский ОМОН.

Но бабы повели всё же себя непредсказуемо; - хотя кроме тех, у шалаша, больше драться никто не пробовал, но одна попыталась внаглую сбежать, и тогда кто-то, не то Нос, не то Хута резанул ей по лицу, - и это опять же здорово отрезвило всех остальных, прямо ноги у них отнялись; кроме как у одной жирной курицы – та, напротив, что-то истошно крича, ломанулась с поляны. И тогда Калина второй раз нарушил свой же приказ – избегать мокряков; и шмальнул ей навскидку в спину… И вот это уже реально показало остальным, что шутить тут не будут, и что парой синяков или порезом по мордахе тут можно и не обойтись: Калина навёл ствол на них, а с другой стороны Шапа, и Пичуга тоже прицелился, наводя страх; и они, как миленькие, полегли все носом в землю. Только не перестали выть и стонать.

Калина длинно и забористо выругался; и Шапа посмотрел на него неодобрительно: фраерские привычки для серьёзного урки, под которого тот так старательно косил. Стали сгонять и стаскивать всех в кучу у костра, бабы опять выли и ныли; у большинства от слёз потекла косметика, и теперь, в ярком пляшущем свете костра и лучах фонарей, с лицами, искажёнными ужасом и перемазанными потёками туши, они выглядели совсем не так привлекательно, как до этого мирно и уютно спящими. Но Пичуге, Чике и Хуте с Носом было пофиг, они уже кружили вокруг, высматривая, на какую наброситься первой; и только строгие окрики Калины удерживали их от того, чтобы сию же минуту не нарушить чью-нибудь половую неприкосновенность.

Калина-то с Шапой ясно понимали, что отвлекись сейчас «на это», - и, предоставленная сама себе толпа терпил разбежится – всех не остановишь и не перестреляешь; это сейчас их наглядная демонстрация того, что бывает за непослушание, привела в повиновение; а стоит только перегнуть палку – и… много их, за всеми не угонишься.

Но пока терпилы вели себя как положено – то есть ныли, выли, плакали; один мужик всё повторял как заведённый «Юличка-Юличка-Юличка!..» - но что было велено выполняли беспрекословно: сгрудились у костра в кучу, сели на корточки, на пятки, держа руки за головой. Туда же поволокли, бросили рядом связанного парня, пытавшегося дёрнуться на Калину; и мычащего, мотавшего тупо головой здорового мужика из разломанного теперь шалаша, видимо оглушённого; ему на загнутые назад руки Калина сам собственноручно надел наручники.

- Шо у тебя за ментовские приёмы? – попробовал было пошутить вполголоса Шапа; но бывший Башмак, а ныне главарь банды Калина был не расположен шутить, только буркнул бывшему соседу по нарам:

- Зато так быстро не вскочишь, и руки на виду… думаешь, зря нас на пересылках так держали?

- А браслеты-то у тебя откуда? – сбавив тон, поинтересовался Шапа.

- Оттуда же. Откуда и ствол. Кабан какой, еле руки ему загнул, скотина толстая. Иди-ка… Вон. Бля! Проверь, что там за палатка. Чё-то мы её пропустили…

Шапа отправился проверять палатку, на всякий случай взяв ружьё наизготовку. Проходя мимо бабы, сваленной Калиной выстрелом в спину, он заметил, что та ещё живая, елозит брюхом по траве, что-то там бурчит себе под нос; рвёт траву скрюченными пальцами – словом, отходит.

В палатке никого не оказалось; только какая-то пустая коробка да куча шмоток. Шапа прихватил рюкзак и надувной коврик, и тут только, осветив внутренность фонарём, заметил, что задняя стенка у палатки порезана сверху донизу. Ну ясно. Был и убёг.

- Слышь, Калина, там был кто-то, но убежал. А та баба вроде как ещё живая! – доложился он свежеиспечённому главарю банды, притащив барахло в общую кучу.

- Не называй меня Калина при терпилах, я тебе чо говорил?? – прошипел тот, и Шапа точно, вспомнил, как Калина перед делом велел по погонялу его не называть, типа, «его кликуха в ментовской картотеке, и мало ли что!»

Тогда Шапа только хмыкнул на такие явные понты своего кореша; хотя остальные члены банды согласно и уважительно покивали, отдавая дань предусмотрительности главаря; но сейчас тот, видать, вошёл в роль, и настроился стребовать беспрекословного исполнения своих приказаний; ишь, даже ружьё перехватил поудобнее и смотрит недобро… может и замочить, хоть и старого кореша, чисто для авторитету перед салагами, - сообразил Шапа, и среагировал как подобает: кивнул виновато, шепнул, но чтоб рядом стоящий Чика слышал:

- Облажался, звиняй… Шеф.

Вот, это прошло. Калина расслабился, тоже кивнул, соглашаясь, что мол, да, лажанулся ты, но с кем не бывает, - и мотнул башкой на здорового мужика, мычащего, лежащего лицом вниз с загнутыми назад, скованными блестящими браслетами, руками:

- А этот-то… мусор, скорее всего! Ментяра.

- Ну да?? Откуда знаешь?

- Он тута ругался. Как это? Своеобразно. Точно мент. Такие оборотцы только они могут. Очень похоже что мент. Даже наверняка. Может – бывший.

- Они сейчас все бывшие. Грят, Администрация поувольняла всех прежних, теперь новых набирает, так што оне все бывшие. Но это хорошо, хорошо… Посчитаемся, а, Шеф?.. – новое словечко прилипло, и Калина, судя по всему, не имел ничего против.

- Само собой. Он нам всё-всё про себя расскажет, паскуда. Кто-что-почём. И если в натуре мент – то кончина его будет небыстрой… Отойдём…

Они отошли чуть в сторону, чтобы шмонавшие вещи и баб пока на предмет ценностей подельники их не слышали, и вполголоса посовещались.

- Эта… грохнул ты бабу. Мокруха, как бэ… Хотя пока ещё дышит.

- Херня. Не первая, и, даст бог, не последняя. Нужно же было её остановить, не гоняться же за ней по всему лесу. Да, это… Удрал, гришь, кто из палатки?

- Пацан. Смотря по шмотью.

- Ну, пусть. Он толком ничё и видеть не мог. Ближайший пост – на дороге на Оршанск, в десяти кэмэ; даже если он прямиком туда – хрен менты в лес сунутся ночью. Да и вообще – не сунутся. Кончилось ихнее время.

- Чё с этими?

- Ща обшмонаем, повяжем, штоб не разбегались, - и в работу! Ты каких любишь: блондинок, брюнеток, хы?..

- Всяких! Лишь бы помоложе и побольше! – от предвкушения такого развлечения Шапа довольно заржал; с симпатией поглядев на кореша, - пускай бывший Башмак решил стать сначала Калиной, а потом и против «Шефа» не стал возражать, пускай! Пусть будет главным. Шапа не против; главное чтобы и ему что обламывалось сладкого, а тут сладкого – вон, больше десяти человек, на всех хватит, даже на тупого Башку.

- Э, слышь! Пич… ээээ… пацанчик, ты, я смотрю, что себе в карман пихаешь?? – гаркнул вполглаза следящий и за потрошащими вещи подельниками Калина, - Я ведь проверю потом. Ты знаешь что за крысятничество бывает??

- Не. Я это… Всё сюда! – испуганно доложился Пичуга, незаметно доставая из кармана только что заныканные туда золотые серёжки и скидывая их в полиэтиленовый пакет, - Всё сюда!.. Шеф.

И тут же оживился, стараясь стереть подозрение:

- Тут у этого, ну, у парня – во! Котлы под штуцер зелени! И валюты пресс неслабый! Богатенький буратина попался!

- ТщательнЕЕ шмонайте! – распорядился Калина, - В траве потом посветите, чтоб не скинули чего. И по вещам, по вещам. Вон, рюкзак ещё проверьте. И баб, бля, не тискайте пока, - успеете. Всех связали?

- Сделаем! Не, не всех. Только кто дёргается – верёвок не хватило! – подобострастно ответил Пичуга, и Калина, не дослушав того, удовлетворённо вновь повернулся к корешу:

- Чо вот с ними ПОТОМ делать?

- Ну как чо… А что ты… вы, ну раньше что делали? В таком случае?

- Когда чо. Когда отпускали. Если без напрягов.

- Ну?

- Но тут-та… Один жмурик есть. Это – мокряк. А остальные нас всех хорошо видели, соображаешь?..

- Ты чо?.. Ты – это… - Шапа аж отступил на шаг, - Мы так не договаривались!

- Не договаривались, так договоримся! – упёрся в него недобрым взглядом Калина. Костёр был у него за спиной; фонарём он светил себе под ноги, на траву, и лицо его, чуть подсвеченное снизу, через резкие мосластые скулы и впалые глазницы казалось безжалостной маской.

- Как же? А?

- А как ты хотел? Времена сменились. Хочешь жить – умей меняться; помнишь, как кум на зоне говорил? Этот, Потапов? Помнишь? Вот бы с кем повстречаться! Ну ничего, мы и за него с этим ментом, что нам попался, пообщаемся! – Калина, видать, окончательно себя уверил, что попавшийся им здоровый мужик – точно мент, со всем соответствующим к нему за это отношением…

- Ты чо? А стока баб?

- Ну и хули? Что одну, что десять. А то в натуре, нагонят сюда, чего доброго, спецуры… маловероятно, но всё же. А так – никто не узнает, никто не расскажет. А? Или ты зассал? – чёрные глазницы безжалостной маски, казалось, сверлили лицо Шапы.

- Да чё зассал… Ты ж меня не первый год знаешь… Только как ты это всё себе представляешь?

- Да лехко. Вон, Чика с Носом их сейчас всех повяжут – и делай с ними что хошь.

- Ну, а… как?

- Скажем, что отведём и отпустим – сами и потопают. Потом порежем, - да свалим в овражке, тут как раз подходящий есть. Километрах в полтора. А там… хули сложного? Ты чо, в деревне свиней никогда не колол?

- Да колол, чо не колол…

- Ну так!.. В чём тада дело? Или тебе их жалко?

- Да чё жалко, при чём тут «жалко»? Только зачем?

- Затем, бля, что – вон, одна уже лежит! И ещё одной Чика по морде резанул. А что один трупешник, что два десятка – разница невелика. И надо этих, новых, кровью повязать. И тебя, кстати, тоже, да, корешок, тебя тоже! Или ты думаешь, я, случись что, всё на себя возьму??..

Шапа непроизвольно отодвинулся, - хотя Калина держал ствол Сайги в сторону, на сгибе левой руки, что там у него было в правой, Шапа не видел, и не стремился рассматривать; могло быть и длинное шило; и крестовая отвёртка, какую, как он знал, Калина любил таскать с собой, изобретательно пряча от шмонов, и на зоне, и, наверное, сейчас.

Ой, попал я, кажись, ой, попа-а-ал… - мелькнуло у него в голове, но даже мысли не появилось включать задний ход, - в принципе, видимо, он внутренне был готов к этому, к предстоящему, уже когда давал согласие Калине на «вступление в дело». Хуже чем было уже не будет, а существовать как существовал до этого в деревне Шапа больше не желал категорически. Любой ценой. Любой.

И потому уже достаточно спокойно воспринял приказ:

- Да. Ты гришь, та шкапа ещё трепыхается? Иди-ка, добери её. Шабером. Ну?

И он пошёл, оставив ружьё Носу; беспрекословно уже пошёл, подсвечивая фонарём в мятую траву; дошёл до тётки – и правда, ещё живая, хрипит что-то, крючится. Быстро, как стараясь побыстрее выполнить неприятную, но необходимую работу; зная, что в спину смотрит Калина и подельники, и сознавая, что от того, как он себя сейчас покажет, будет зависеть и весь его статус в «команде», он достал из самодельных ножен на поясе финку, присев на корточки, оттянул лежащей ничком тётке за жёсткие крашеные кудряшки голову назад, и в два приёма, как свинье, перерезал ей горло, следя чтобы брызнувшая из артерий чёрной струёй кровь не попала на рукав.

Вытер клинок о кофту на рукаве – на спине вся она пропиталась уже кровью; встал, и направился обратно, мельком только взглянув, как у тётки быстро-быстро затряслась голова и напряглись, а потом расслабились вцепившиеся в траву кисти рук. И правда – какая разница, два или двадцать? Надо меняться, что ж. Выбор сделан.

А у костра в это время присевший около Вадима на притащенный Шапой надувной матрасик Калина допрашивал того, - уж очень ему не терпелось увериться, что мужик – мент, и чтоб потом мучить его с полным основанием; очень хотелось посчитаться за все годы унижений в колонии, в чём, как он был уверен, менты-суки и виноваты; больше даже хотелось посчитаться, чем оттрахать напуганных до усрачки молодых баб, тем более что и для дела полезно: посмотрят на такое дело, от начала до конца, и будут дальше как шёлковые – и так и эдак, и отсюда и туда, хы. Ничё, успеем.

Толстый мужик только отрыкивался с матюками на вопросы; хамил, в натуре вставляя в речь словечки, употребляемые почти исключительно «контингентом» да охранявшими их ментами – вэвэшниками; вот кто таков он Калина и стремился вызнать, чтобы потом дать волю обуревавшим его чувствам и желаниям. Просто кишки выпустить – не, это по-простому, если в натуре мент, надо будет что поинтересней выдумать. Может, сжечь его? Живьём. А что, идея! – Калина довольно засмеялся. Костёр ярко пылал, близко к нему находиться было даже горячо. Взять да и кинуть гада в огонь! Вот и посмеёмся, пока жариться будет, - и для баб впечатлений будет больше некуда, и новая братва поймёт, что с Калиной–Шефом шутить не приходится. Ну, решено!

Но пока что мужик на вполне вежливые вопросы Калины отвечал только исключительно нецензурно; и это Калину опечалило, о чём он, смеясь в душе, не преминул и объявить всем: что, типа, опечален он грубостью этого субъекта; я же к нему со всей вежливостью – а он, паскуда и ментовская рожа, разучился понимать деликатное обхождение… придётся принять меры. И Калина поднял с травы нож, здоровенный и хорошо заточенный мессер, найденный в вещах джинсового парня; и стал колоть мужика, несильно, так, на сантиметр-полтора, чтоб тот прочувствовал момент.

Тот прочувствовал, стал вообще зверски рычать, и попытался встать на ноги; баба его лежала поодаль без сознания, но тоже со связанными руками; а в кучке перепуганных пленниц и пленников кто-то громко, надрывно зарыдал. Об-а, это уже интересно.

- Пич, он в шалаше был? Бабы с ним были? Какие? Эта, да, а ещё?..

- Две сучки ещё было, Шеф, - доложил Пичуга. Врубились, бля, что Калине новая кликуха по нраву, - Одна, маленькая тварь, мне чуть руку насквозь не прокусила!

- Где она, ну-ка??

Пичуга стал светить в отворачивающиеся, наклоняющиеся головы, стараясь найти ту самую; а в это время Шапа, при свете фонаря рассматривавший кучку бумаг-документов, вывернутых у пленников, воскликнул:

- А вот и он! Ево паспорт. Тамплергареев Вадим Рашидович, …того года рождения. Мувский, стало быть, житель.

- Ну? Паспорт… Паспорт – это если бывший. Удостоверение бы должно быть. Действующего сотрудника. Они, суки, не сдают чаще всего корочки, когда увольняются, типа «теряют». Глянь там.

- Гляжу… О!! Вот оно – пенсионное свидетельство! Тамплергареев Вадим Рашидович является, значит, пенсионером ЭмВэДэ. Така вот! – и он, довольный, подал бумаги Калине.

- Эт-та харашо, эт-та харашо! Правда же, Вадим… эээ… Рашидович? Вот мы с вами и познакомилися! – Калина стал по-змеиному ласков, а в голосе прорезалась вся та ненависть, что он накопил к ментам за несколько отсидок.

Он встал с матрасика и прошёлся туда-сюда. Глянул ещё раз в бумаги, и кинул их в костёр.

- Эта… Ноги ему тоже свяжите! А то взял моду вскакивать.

Подскочившего к нему Пичугу Вадим боднул головой в живот, а Носа попытался укусить, промахнулся, и только харкнул ему на плечо, когда втроём, с подоспевшим Башкой они повалили его опять лицом в траву, Башка прижал, а двое других стянули брыкающиеся ноги Вадима ремнём. Перевернули его на спину.

- Н-ну? Ментяра поганый? Как тебя кончить? – поигрывая ножом, поинтересовался Калина.

- Тттьфу! – смачный плевок Вадима попал Калине на ветровку, тот отскочил.

- Ай-яй-яй, бывший сотрудник этих… правоохранительных органов, а плюёшься в гражданина как верблюд… - огорчённо сказал Калина, поднимая из кучи вещей какую-то шмотку и стирая ей плевок, - Пасть ему тоже завяжите…

Калине в кайф было видеть, как его приказы не просто исполняются, а исполняются бегом его «бандой»; как из кучки баб и мужчин буквально осязаемо исходит ужас перед ним, Калиной, Калининым Петром; он и забыл уже, его же Пётр зовут, впрочем неважно - вот! Вот именно этого он и вожделел всегда – ужаса перед собой и беспрекословного исполнения приказов, - а цацки, золотишко, - это так… пустяк! Он бы хотел, чтобы эта ночь никогда не кончалась! – вот! Вот она – власть, сила! Сейчас кончим этого борова, и уже тогда примемся за сладенькое!.. Впрочем, прежде чем кончать… У него же бабы были – жена и две дочки, так? Жена вон, в отключке валяется, а где дочки?

- Э, не надо пасть ему завязывать. Пусть поплюётся. Он ща орать будет, а это по кайфу! Пи… Пич! Ты говорил, у него девки были? Нашёл?

- Да чо-то… чо-то не могу найти, Шеф. Они, падлы, все головы наклоняют, не разберёшь! Мелкой точно нету!

- Как, бля, нету??! Ты чо, оху.л, жульман корявый! Как нету?? Где она?..

- Может сбежала… - упавшим голосом ответил Пичуга, на всякий случай отодвигаясь от главаря.

- Как сбежала, акус ты сраный?? Да вы оху.ели все; кто тут только не разбежался?? Бикса соскочила, с палатки фраер какой-то слился… Вы чо, суки стрёмные??!

- Да мы чо, мы чо… Темно было, свалка; эти три падлы кусаются, дерутся, мне вон руку прокусила; этот боров как медведь здоровый… - заныл Пичуга, всё дальше отодвигаясь.

- Значит, двое уже соскочили!.. – Калина выразительно переглянулся с Шапой, - Ну ничего… Ничего. Чешут сейчас, шкифы вылупив; до самого Равнополья, небось… а в Равнополье гадильник пустой, левиков-то и нету! - Но утром уходить отсюда надо будет, и подальше… на всякий случай! – последнее он проговорил про себя, не вслух.

- Зато вторая – вон она! Узнал! – радостно выкрикнул Пичуга, наведя луч фонаря в кучу опущенных голов, - Точно – она! Я ей ещё губу подбил!

- Это барно! – щегольнул феней Калина, - А тащи её сюда. А мы посмотрим, как её папаня-легавый теперь поплюётся!

- Мужики, слышь! – послышался голос от лежавшего чуть в стороне на боку парня в джинсе, - Мужики!.. Давайте поговорим, а?

- Мужики щас пашут, а мы тут, с вами разговоры разговариваем! – тут же отреагировал Шапа, подтвердив своё неудовольствие обращением ударом парню ногой в живот; но тот, как будто не заметив этого, продолжал:

- Ребята… Господа!.. Уважаемые блатные! Послушайте, что скажу, а!.. – голос его просительно дрогнул.

- Чо ты хочешь сказать, морда?

- Я – сын миллионера. Да-да, миллионера. Мой папа в Америке сейчас! Не верите – смотрите паспорт, визу. Там американская виза, вы увидите! На айфоне – фотки. Много фоток. Это наш коттедж в Штатах! Вилла, в смысле.

- О, сазан попался? Ещё что скажешь?? – заинтересовался Калина. Чем чёрт не шутит, вдруг и правда фарт светит; он про такое слышал на зоне, эдак можно будет сдоить немерянно… Бывает же! А вдруг!..– Ну-ну, базарь. Чо сказать-то хотел? Не прессуй его пока, порОй его ксиву, - указал Шапе его место.

- Господа! Я предлагаю выкуп! Да-да, выкуп. Очень большой. Мой отец заплатит. Да и я сам, вы поверьте!..

- Верят лохи. Раскладывай давай! – все бандиты заинтересованно замерли.

- Сейчас. Да. Значит вот что… Я – сын американского миллионера… И мой папа…

- А по-русски ты базаришь нормально! – перебил Калина.

- Не американского, я хотел сказать что мой папа сейчас в Америке, и без сомнения заплатит выкуп. За нас за всех!

- Чего-о-о-о?.. - протянул Калина, - Какой «за всех»?? Ты чё несёшь, бажбан? Включил Бельмондо? Ты за себя базарь, про них вообще речи нет!

- Это условие, слышите, это условие!.. Любые деньги, я отвечаю!

- У-с-ло-ви-е?? Да ты с душком, фраер! – хрипло гавкнул мосластый главарь, - Тобой потом займёмся!

- Их-только-не-троньте!!! – закричал Владимир; приподнявшись на боку, потом с трудом поднявшись на колени, расширившимися от ужаса глазами он смотрел, как один из подонков, видимо, по отношению главаря поняв, что «шоу маст гоу он», ухватил за волосы в группе девчонок Гузель, и теперь, отчаянно отбивающуюся, тащит её из кучки пленников, попутно наотмашь лупя палкой по рукам пытающихся её удержать.

- Слышишь, ты!!! Я золото дам! Много золота! В Мувске! Здесь!! Я отдам золото хоть завтра, её только не троньте; слышишь, ты, сволочь!!! Не-тронь-её, мразь!!! – он орал и одновременно плакал от бессилия.

Поднялся крик, девчонки с рёвом, захлёбываясь слезами, держали как могли подругу; но на подмогу одному пришли ещё двое вооружённых черенками от лопат подонков; удары по рукам и головам посыпались градом.

Раненым медведем заревел Вадим, извиваясь на траве как гигантский червяк, безуспешно пытаясь подняться; к нему подскочил один негодяев с ружьём и стал бить ногами и прикладом, норовя попасть в и так всё залитое кровью лицо. Двое других с ружьям; из них один главарь, которого подельники подобострастно называли «Шеф», стояли с оружием наизготовку, готовые стрелять, если кто-то вскочит, кинется бежать.

Никто не вскочил; напротив, остальные «пассажиры» отшатнулись от Гузели и её подруг, которых избивали сейчас палками. Силы были явно неравны; и Гузель буквально выдернули из шевелящейся, орущей, плачущей кучи; поволокли к главарю.

- Отпусти её!! Сука, мразь, подонок! Козёл, петух топтаный!!! – опять сбитый пинком с колен на землю, Владимир вновь пытался подняться; пытаясь вспомнить и выплюнуть в подонков что-нибудь самое оскорбительное для них, в иллюзорной надежде, что они, бросив девушку, переключатся на него. Но познания его, его словарный запас уголовных оскорблений был крайне невелик; да негодяи, скорее всего, и не слышали его выкриков за поднявшимся гвалтом.

Зато произошло неожиданное: внезапно из темноты леса, как копьё, комлем вперёд вылетела длинная, метра в два, палка; она просвистела над костром и попала в бок одному из подонков, тащивших упиравшуюся Гузель. Тот охнул, и, отпустив девушку, схватился за бок. Двое других застыли, прижав девушку к земле, не понимая, что произошло.

Лучи нескольких фонарей метнулись к лесу, мгновенно высветив мелькнувшую среди стволов деревьев и кустарника, окаймлявшего поляну, худенькую девичью фигуру.

- Это она, та сука, что сбежала! – заорал один из бандитов, - и тут же оба бандита выстрелили в лес.

Неточно: неудобно целиться и стрелять, одновременно держа в руках и ружьё, и фонарь, если нет навыка.

Бандиты навыка не имели; а о стендовой стрельбе, наверняка, даже не слышали. К тому же находившийся недалеко от главаря Вадим каким-то чудом сумел извернуться и пнуть обоими связанными ногами главаря с Сайгой в колено, – и выпущенный им заряд ушёл в сторону, осыпая на землю хвою, сбитые мелкие ветки и листья.

- Зуля, беги! Зуля, беги отсюдааа!!! – яростно заревел Вадим, извиваясь, напрягаясь изо всех сил всем своим большим телом, чтобы только ещё раз пнуть, ударить бандита с ружьём. Тот отскочил в сторону, и обрушил удары прикладом на голову ревущего Вадима; у которого на лице и без того в кровавой, чёрной в свете костра маске выделялся только кричащий провал рта. Несколько ударов – и тот свалился, затих; только елозя ногами по истерзанной траве; и только тогда главарь смог вновь приложиться – и черноту ночи разорвали быстрые выстрелы его гладкоствольного полуавтомата – один, и два, и три; всего пять раз пальнул он в черноту леса; мелькнули чёрными бабочками улетающие в сторону гильзы; пять вспышек пламени из ствола; ещё две сбоку - дуплетом поддержал его лобастый помощник с двустволкой-вертикалкой, пока отстрелявшийся из курковки молодой бандит неумело заталкивал в стволы новые патроны.

- Ссссука… Попали?? – невнятно пробормотал бандит, держась за бок, куда ему угодило вылетевшее из леса импровизированное палка-копьё. Двое других по-прежнему держали Гузель прижатой к земле, при этом озираясь по сторонам.

- Вот тварь… - пробормотал Шапа, переламывая свой ижак, нащупывая в кармане патроны.

Главарь же, Калина, пошарив по лесу, по прореженному картечью кустарнику лучом фонаря, держа его параллельно стволу ружья, грязно выругался, - цели не было видно. Попали, не?

- Башка… - он хотел послать посмотреть в лес туповатого амбала, но потом передумал. А ну как эти начнут разбегаться? Он тут нужнее будет. Да и не подстрелить бы его самого невзначай. Внезапно новая мысль пришла ему в голову.

- Башка, слышь! Тащите лярву сюда, к костру! Ща мы им устроим представление! Будет знать, как палками кидаться! Сюда тащите, говорю!

Упирающейся Гузели заломили руки за спину и подтащили к главарю.

- А ну-ка, ну-ка… - он отдал Сайгу Хуте, - Следи-ка за этими, чтоб сидели… И в лес погладывай, - если эта сучёнка ещё мелькнёт, - мочи её без разговоров. А я пока с ментом и его дочкой пообщаюсь… - в голосе его сквозанула ненависть.

- Э! Сколько ещё дерева есть – кидайте в костёр! Башка – держи эту падлу крепче! Ах ты… пинается! – Гузель, изогнувшись, почти повиснув на заломленных почти до затылка назад руках, попыталась пнуть Калину в голову – и только чуть промахнулась.

- Ах ты, ах ты!!. Шилохвостка, шлындра, матрац ссаный! Ща мы тебе сделаем самолёт! – что-то поведение девки взбесило Калину; вместо того чтобы, как полагается, плакать, рыдать о своей незавидной доле, и умолять о жалости, она пиналась и ещё пыталась укусить за руку придерживающего её за плечи Носа, - Ща мы те изобразим шведский бутерброд, шалава!

В мозгу у него запульсировала только одна мысль, один выбор – или папаню её, мента, сейчас кончить у неё на глазах – ревущего как медведь и дрыгающегося на траве; или бабца сейчас отпользовать во все дырки, чтобы тот видел, - а потом и кончить обоих! И маруху его, что до сих пор без сознания валяется – тоже! Да, ещё сучонка, ховающаяся в лесу…

Он остановился на втором варианте, как сулящем больше развлечения; кивнул Носу:

- За ноги её держи! – и когда тот, изловчившись, шмякнулся рядом с брыкающейся девкой на колени и схватил её обоими руками в охапку за бёдра, обтянутые тонким чёрным трико; Калина подскочил к ней, пару раз с левой (в правой руке он держал нож) врезал ей в живот, стараясь пробить в солнышко; и когда девка, всхрапнув, повисла на заломленных назад Башкой руках, схватив горстью футболку у пояса, скомкав и оттянув, подсунул под неё лезвие ножа и одним движением взрезал её от пояса до шеи, рванул, обнажив девку по пояс.

Футболка теперь держалась только на рукавах, а Калина, хищно оскалившись, прижал лезвие ножа плашмя к её голому животу; обернувшись в сторону леса, каркающим голосом закричал:

- Ты, сучёнка!! Сюда вышла, быстро!! Быстро, я сказал! А то кончу щас твою сеструху!! Ну!..

Ночной лес молчал. Рычал что-то, приходя в себя, оглушённый мент; да что-то выкрикивал парень в джинсе, миллионеров сынок.

Выждав некоторое время, Калина опять зарядил с левой в солнышко отдышавшейся было девке, и та, задышливо вскрикнув, опять повисла на руках Башки, уронив и голову так, что густые прямые волосы цвета воронова крыла упали на лицо, скрыв и его, и верхнюю часть груди. Не, так не годится! – Калина схватил её за волосы, откинул ей голову назад, зарычал хрипло, поднося блестевшее широкое лезвие ножа то к её смуглому гладкому горлу, то к юным грудям с торчащими маленькими сосками:

- Ну, сука! Выходи на поляну! А то ща твою сеструху кончу у тебя на глазах!! Слышала?? .. Тебе хорошо видно?? – он передвинул лезвие ножа к напрягшемуся животу девки, - Смотри, падла! Сейчас отсюда потроха вывалятся!! – он сделал вид, что замахивается ножом.

В кустах поодаль кто-то взвизгнул.

- Чо смотришь – мочкани туда! – рыкнул Калина Хуте, и тот, приложившись, пальнул в кусты на звук.

- Выходи, падла – тогда не будем стрелять! И сестру не тронем! – продолжал разоряться Калина, манипулируя ножом то у горла девки, то у её грудей, то у живота. Опять сбоку вскочил миллионеров сынок – но бывший начеку Шапа опять пинком вернул его на место.

- Зуууля, беги! Беги отсюда, Зуууля!! – раненым медведем заревел мент.

А, ха-ра-шо! Ай, как ха-ра-шо, как приятно! Барно! Правильно, что ему пасть не завязали – теперь вой мента был для Калины слаще самой сладкой музыки, желанней чифира после усталости, приятней самой умелой барехи.

- Базлай, падла, базлай! – Калина чуть сдвинулся в сторону, чтобы и из леса, и валяющемуся рядом менту было хорошо видно освещённую костром девку, оборвал лохмотья футболки с её тела, полностью обнажив её по пояс; затем схватил за пояс обтягивающего трико, оттянул его вместе с трусиками, и, подсунув лезвие, взрезал ткань от пояса до верха бедра; рванул, обнажая.

Чмокнул громко Хута, опуская ствол, всё его внимание было теперь на обнажённой чиксе, бьющейся бессильно, повиснув на заломленных Башкой назад руках; что-то заскулил Нос, держа её одной рукой в обхват за ноги, а другой стягивая пониже, до колен, взрезанные Калиной девкины исподники.

- Кали… Шеф! Давай, а?!! Давай!! Ты первый, давай – нет мочи уже терпеть! – заскулил он уже отчётливо, шаря левой рукой по низу девичьего живота.

- Давай! Давай! – в несколько голосов поддержали подельники; и Шапа поддержал, тоже опустил ствол, не шаря больше стволом по округе.

- У-спе-ешь! – довольно уже загоготал Калина. Вот она – атмосфера разбоя, как раз в самом начале! Самая сладкая! - Ах ты цыпа, рыбинка, изебровая бикса!.. Ща мы тебе мохнатый сейф-то сломаем! Вали её, Башка!

- Слышь… Слышишь, ты, – вдруг отчётливо и как-то даже отстранённо-спокойно подал снова голос мент. Не рычал, как до этого, и не матерился. Это было удивительно, - Слышь… Тебе не жить теперь, понял? Не жить. Кончился ты.

- Кон-чил-ся??? – привизгнул аж Калина, и, оставив девку, с которой Чика уже стащил обрывки трико и трусов до колен; и присел рядом с приподнявшимся ментом, - Это кто кон-чил-ся?? Это ты кончился, мусор, ментяра позорный! Ты у меня сейчас не так запоёшь! – он крутил лезвие ножа у того перед глазами, - Ты ща ещё молить будешь, чтобы я и тебя, и её побыстрее кончил!! А??

- … не жить тебе.

- Это тебе не жить, гад! Может ты ещё что скажешь? Может, ты ещё чем пригрозишь, ааа??? Может, ты ещё и Жёлтого с Сиплым вспомнишь, ааа??? – вдруг всплыло у Калины в голове воспоминание о прошлогоднем унижении от какого-то залётного фраера, жёсткое унижение, когда он так и не смог дать оборотку; а потом долго врал братве, нанизывая всякую херню, чтобы оправдать свою тогдашнюю слабость и своё унижение, рассказывая что Жёлтый с Сиплым крутые воры, делящие территорию, и не след влезать в их разборки, связываться с их людьми. Тогда проканало, но Калина навсегда запомнил тогдашнее своё унижение; и очень, очень хотел снова встретить того фраера, сделавшего его как салагу на малолетке; посчитаться – да не судьба. Пока не судьба.

- … не жить тебе. Паскуда.

- Вали её! – скомандовал, поднимаясь, Калина, и огляделся.

Терпилы под прицелом двух стволов, как и положено, выли и плакали, пригибая головы; парень – миллионерский сынок, елозил что-то на жопе, пытаясь опять, после очередного Шапиного пинка, подняться; Пичуга целился в кучу баб, не забывая косить на голую чиксу, которую Башка с Носом повалили уже на траву и растягивали за руки и за ноги; Шапа опизд.ливал воющего и вертящегося на жопе миллионерского сыночка.

Хута, позорник, опустил Сайгу стволом в траву и сунув руку в штаны, глядя на растягиваемую на траве голую чиксу, весь красный, аж шары закатил и пустил слюни.

А, фуцан позорный, хочешь?? Абаждёшь! – и Калина, кинув в траву нож, кивнув Чике, чтобы следил за ментом, - хотя что за ним следить, спеленат как младенец, помоги лучше Носу, вон за ту ногу тяни! - принялся расстёгивать штаны, чтобы достать свой аппарат и приступить, значицца, к работе – а папаня пусть смотрит, пусть смотрит, ага; правильно, шваркни его в торец, Чика! Его потом, как девку отпользуем, – поджарим; хорошо костёр разгорелся, всем видно; а ну-ка…

Он не успел, доставая свой банан, брякнуться на колени между ног растянутой и готовой к употреблению содрогающейся сочной тёлки, как события приняли какой-то неожиданный оборот; а дальше вообще понеслись вскачь: вдруг…

Начало и продолжение - Здесь

Ваша оценка: None Средний балл: 6.8 / голосов: 11
Комментарии

"Стремительного" лучше выложи. А то у тебя на сайте оценки и комментарии оставлять нельзя. А рассказ весьма неплох.

Цикл "Запрещенная реальность" читал? Там у ГГ такие же способности по замедлению времени были, только скромнее гораздо. :))

Быстрый вход