Парабеллум

Прозвучал сухой треск, означающий запуск системы. Оператор открыл глаза, морщась от отвратительного ощущения, следовавшего за пробуждением после долгого, казалось, вечного сна. Черная шкала, возникшая на тусклом стекле шлема, плавно наполняющаяся голубым сиянием, возвестила о том, что началась самодиагностика костюма. А там, за стеклом, так близко, но так далеко, на него смотрел другой. Шлем в форме полусферы, чуть более широкий, полностью состоящий из тускло-черного металла, незаметно переходящего в матовое стекло, за которым не было видно оператора. Данная модель создавала впечатление, что у человека, находящегося внутри, вовсе нет шеи — шлем и корпус были практически единым целым. Невозможность поворачивать голову, будучи в костюме, компенсировалась наличием двух небольших квадратных камер, расположенных на плечах и обеспечивающих обзор как фронтальной стороны, так и тыла. Грудь была увешана гирляндами серых, покрытых еле заметными цифрами и символами, «модулей», с принципом действия которых оператор не был ознакомлен. А за фигурой виднелся лишь сумрак закрытого помещения, не имеющего окон. Очевидно, что это был подвал. Единственным источником освещения был люк, из которого падала широкая, косая линия света, окрашенного в странные оттенки золотого.

Голубая вспышка, осветившая его лицо, дала понять, что диагностика окончена. Справа и слева в углах своеобразного «монитора» вспыхнули два лица — операторы костюмов его звена. Вся остальная информация выводилась на экран исключительно в случае подачи голосовой команды, или же в случае крайней необходимости уведомления оператора о происшествии.

Через пару мгновений наконец появилась связь.

— Филин, ты жив. — Его голос звучал учтиво, аккуратно, точно. Таким голосом обладают либо прирожденные убийцы, либо прирожденные врачи.

— Сколько, Паук?

— Семь минут. У тебя рекорд.

— Куда?

— В легкое. Навылет. Я особо не диагностировал, просто откачивал. Гарантий нет. Вколол цефтри...

— Что со вторым звеном? — грубо перебил дока Филин.

— На связи Дождь, да. Бьем псов на первом и втором этажах, хе. — Если голос второго штурмовика команды, Колибри, звучал как голос парня, который слишком крут, чтобы считать, скольких он убил, то голос Дождя больше походил на тон клоуна, являющегося на самом деле маньяком—педофилом.

— Ждите, сейчас будем.

Несмотря на то, что костюмы обладали частичной звукоизоляцией, можно было ощутить вес этих огромных машин, даже не слыша грохот их шагов. Паук отступил. Филин подхватил лежащую рядом винтовку и встал следом за ним. Две фигуры, одна чуть больше, чем другая, в темпе марша двинулись наверх, прочь из подвала.

А на первом этаже их ждал Ад. С сотнями чертей, полыхающими кратерами и горами трупов. Штурмовики, мастодонты размера 3х3 метра, еле помещающиеся вдвоем в одной комнате, мало заботились о собственном сохранении, и ещё меньше задумывались о сохранении собственных костюмов. Их двумя, и, пожалуй, единственными проблемами были: 1) Слишком мало противников, 2) Слишком мало патронов. И они действительно испытывали проблемы со вторым пунктом. Но что-то подсказывало, что ни Колибри, ни Дождя это не слишком затруднит. Они просто пойдут укладывать всех врукопашную. Окрашенные в черные и алые цвета, увешанные просто невообразимым количеством оружия, закованные в броню сверху донизу — на поле боя они были олицетворением глубокой, инстинктивной тяги человечества к разрушению всего и вся.

Помещение первого этажа здания свидетельствовало о заброшенности, забытости этого места. Не было ни мебели, ни украшений. Лишь глиняные стены грязно-желтого цвета.

— Система, связь на два отделения. — Филин отдал костюму команду. Послышался щелчок, свидетельствующий о выполнении команды. — Бойцы, доклад о состоянии.

— Восхитительно. — Коротко, с наслаждением в голосе, произнес Колибри. Филину показалось, что где-то на фоне голоса штурмовика играет тяжелая музыка.

— Норм. — Весело буркнул Дождь.

— Все показатели в норме. — Доложил Паук.

— Надо линять. — Глухо произнес Нетопырь. Он не был трусом, скорее, просто обладал чутьем, когда дело касалось грядущего явления полярного лиса.

— Если проставишься по возвращению, то нормально. — Хохотнул Муравей.

— Отлично. Слушай мою команду. Штурмовики, триста пятидесятые остались у кого? — В ответ, тишина. Выдержав нужную паузу, Дождь произнес.

— Хе-хе, неудачники, а у меня полный блок, хе!

— Выходишь на второй этаж, пробиваешь дыру в крыше. Накрываешь позиции противника, вместе с Нетопырем. Он будет твоим наводчиком. Как только будешь готов, говори. Нетопырь, как только закончите — начинаешь прикрывать нас. Тебя это тоже касается, Дождь. Задачу поняли?

— Так точно! — Одновременно прозвучали два голоса, только вот с разными интонациями.

Один из штурмовиков, не отворачиваясь от провала в стене и продолжая огонь, проследовал на второй этаж, попутно пробивая головой крышу. Дождь был недотепой со странным голосом, и не менее странным характером. Можно было сказать, что ему не было места в этом мире. Ему следовало родиться в далекие времена средневековья, быть странствующим монахом, имеющим за своей спиной только глупость, граничащую с гениальностью, и удачу.

И если Дождь обладал невероятной удачей, то Нетопырь обладал удивительным чутьем. И, чем более технологически развита была система нацеливания и корректировки, тем большее значение имели личные качества бойцов. Они были идеальной связкой минометчика и наводчика.

— Далее. Колибри, как только Дождь начнет залп, выходишь вперед, думаю, ты настолько сошел с ума, чтобы проделать это. По флангам тебя прикроют Муравей и Паук, я пойду в тылу. Буду «зачищать» то, во что ты не попал. Задачу уяснили?

— Так точно. — Прозвучал их ответ.

Колибри чуть отступил внутрь комнаты, окончательно разрушив фасад здания. За его спиной возникли двое солдат, практически в одинаковой броне. Сорвав с груди по модулю и установив его в левом манипуляторе, они раскрыли перед собой щиты.

Дело в том, что если у штурмовиков обе руки были практически всегда заняты оружием, а руки разведчиков плотно сжимали винтовки, то с руками вспомогательных бойцов команды история была несколько сложнее. Оружие штурмовиков хранилось в предплечьях и при подаче команды выдвигалось вперед. Далее оно управлялось непосредственно руками. Снайперы хранили винтовки за спиной, в своеобразных футлярах, извлечение оружия из которых занимало доли секунды. А оружие инженеров и медиков в одном лице всегда было при них. Левые верхние манипуляторы, руки костюма представляли собой своеобразную пушку, стреляющую подобием болтов. Модули являлись модификациями этих болтов, делающие их многоцелевыми. Кумулятивный, бронебойный, фугасный, дымовой и другие виды снарядов. Установление «заплаток» на костюмы тоже производилось при помощи этих болтов, но уже с использованием некой более хитрой системы, подробности которой никогда не волновали Филина.

Муравей и Паук раскрыли «зонтики», своеобразные щиты, закрывающие их практически полностью, и вытянули свои «малышки» из кобур на пояс. Пистолеты-пулеметы, чей боезапас был практически неограничен благодаря применению нестандартного типа патронов, и необычной системы перезарядки, являющейся далеким потомком FN P90. Заняв позиции перед Колибри, они должны были обеспечить прикрытие его корпуса и ног своими щитами.

— Готовы, шеф. — Отозвался Нетопырь.

— Отлично, — Переключая темп ведения огня своей винтовки на бой очередями. — Стартуем.

— Как ты заебал со своими актами героизма...

Его дальнейшие пререкания были прерваны шквальным огнем ракет. Колибри вырвался вперед, следом за ним пошли бойцы поддержки... А после из мрака помещения вперёд ринулся Филин.

Триста пятидесятые. Портативные ракетные установки, размещающиеся на спине, превращали обычного штурмовика в прекрасный образец реактивной артиллерии. Восемь маленьких крошек, по четыре из каждого плеча, вырывались к небу и тут же мчались вниз, к земле. Заряд активировался спустя три секунды — вполне достаточно, чтобы пробить крышу, промчаться вниз, сквозь этажи, к кладке дома. Когда они взрывались, дома валились как карточные домки, когда стол, на котором они стоят, вдруг сильно бьют снизу. Впечатляющее зрелище.

Спустившись вниз с холма, на котором был расположен дом, они двинулись вдоль главной и, наверное, единственной улочки селения. Дома, стоящие по бокам от дороги, один за другим валились под градом ракет, и некогда попросту заброшенная деревенька превращалась в настоящие руины, судьбой которых должно было стать забвение. Песчаные бури беспощадны, и сохранность наследия людей, живших здесь однажды, не входит в перечень их забот.

Воздух плавился. Вдали между скал свистел ветер. Солнце, словно арабская красавица, было будто закутано в паранджу из чёрного густого дыма, проплывающего над шагающими солдатами.

Стрелять уже было не по кому. Мало кому удавалось избежать взрыва тристапятидесятых, а покинуть здание до того, как оно обвалится, не удавалось ещё никому.

Они шагали вперед, между ещё дымящихся развалин, каждый думая о своем. Одного тревожила тоска по погибшим противникам, второго заботили подсчеты затраченных на операцию ресурсов, третий и вовсе не думал ни о чем, желая как можно скорее вернуться на базу и отдаться низменным утехам. А четвертому показалось, что это слишком просто. Что их не могли теснить обычные солдаты, без костюмов. Что... Что-то же должно было их так долго держать на позиции, но этого «чего-то» вдруг не стало. Задача вдруг стала слишком простой. Но он отбросил эти мысли и продолжил идти. Идти по пыльной дороге, между остатков старых домов аула, или кишлака, черт как знает, как у них это называется. Скрытых горами и песком.

Улица заканчивалась резким обрывом, сама дорога стремительно уходила вправо и спускалась вниз, теряясь среди огромных камней, и наверняка в итоге приводила странника вниз, к долинам. Впереди, за тонким полупрозрачным голубым маревом, виднелся прекрасный город. Какой—нибудь Кабул или Кандагар. Светло-синие стеклянные небоскребы, отражающие в себе солнце, возвышались над грязно-коричневыми трущобами. Пламя небольших пожаров тут и там, с одной стороны, несколько портило идиллию превосходного контраста бедности и богатства, с другой же наоборот, придавало городу своеобразный шарм. Маленькие золотые камни, ярко сияющие на солнце и разбросанные тут и там по бедным кварталам, поражали своей красотой даже больше, чем небоскребы. Это наверняка были мечети.

И что-то продолжало подсказывать Филину, что... Все слишком просто. Но он не мог позволить себе показать слабость или сомнения.

Тем временем, Нетопырь и Колибри проследовали следом за группой Филина и достигли их аккурат возле обрыва. Группа остановилась, поглядывая по сторонам и любуясь красотами пейзажа.

— Система, связь с Центром. — Отдал команду Филин, закидывая винтовку на плечо.

— Сигнал отсутствует. — Приятным, но несколько бесчеловечным голосом молодой девушки, ответил ему компьютер. Лидер боевой группы хотел было удивиться, но не успел. Ответ на его немой вопрос последовал незамедлительно.

Проходя сквозь небосвод, вонзаясь в маленькие, еле заметные белые облачка, три вспышки плавно опустились на город, обрушивая небоскребы, сжигая трущобы, обваливая мечети. Ударная волна смогла достигнуть до солдат, опрокинув всех их на спины. Далее последовало отключение систем всех костюмов. Над городом, вдали от неподвижных тел, плавно и неумолимо разростались ядерные грибы.

Агрессия, следуя ряду определений данного термина, есть противоречие общественным нормам, порядкам и правилам. Это противодействие против всего того, что делает человека не обычным приматом, а существом, имеющим нечто большее, нежели исключительно вложенные природой инстинкты. Агрессия — это поведение, направленное на разрушение всего того, на чем строится общество. Поведение, игнорирующее уголовно-правовые нормы, моральные ценности, табу. Но, несмотря на всю свою деструктивную для отдельного человека природу, агрессия — это то, на чем была построена нынешняя, высокоразвитая, прогрессивная цивилизация.

Согласно теории психоанализа, основой человеческой личности являются два противоположных побуждения: мортидо и либидо. Первое являет собой тягу организма к возвращению в первичное, неорганическое состояние, а так же тягу... к возвращению окружающих его организмов к этому состоянию. Второе — желание плодиться, размножаться и наслаждаться жизнью. И если вы думаете, что цивилизация строилась руками тех, что мечтали основать новые города только для того, чтобы счастливо жить там, в окружении множества своих детишек, не знать тяжкого труда и умереть от удовлетворения во время полового акта, вы ошибаетесь.

Человечество движимо расчетом. И только те империи, что признавали свою ужасающую природу, достигали успехов. Государство Александра Македонского охватывало весь Балканский Полуостров, Малую Азию, долины Нила и достигла Индии. Он был велик, но ведом лишь страстью, эмоциями, жаждой мести, и именно это является причиной, по которой царство, воздвигнутое им, пало. Гай Юлий Цезарь был великим правителем и полководцем ровно до того момента, как вознамерился величать себя великим. Но результаты его завоеваний не были быстро утеряны — ценой тому расчетливость Гая. Атилла был ведом тягой дать его народу то, чего ему не хватает. Разумеется, захватывая это у других правителей. Заботливый монарх — он больше походил на знатного феодала, нежели на вождя диких племен. И именно эти гуманистические порывы и обрекли его царство на провал — стоило ему погибнуть, как его дети и друзья, движимые низменными инстинктами, развалили и потеряли все то, чего он смог добиться. Карл Великий смог объединить Западную Европу под своим правлением, воздвигнуть Священную Римскую Империю и стать одним из основоположников феодальной системы. И основным доказательством его величия стало не то, что он объединил весь Запад, а то, как долго продержалось его наследие. И ключом ко всему этому, несомненно, был его подход к завоеваниям — не импульсивный, движимый не эмоциями и несбыточными мечтами. Он знал, что он делает. Чингисханом была движима месть, поэтому, как бы огромна ни была его империя, она развалилась. И пускай его наследники продолжали сеять страх и разорения на землях к югу, западу и востоку от Монголии, им не было суждено достичь того же величия, что и их далекому предку. Елизавета Первая, Императрица Британии подошла к делу покорения мира со вкусом. Ей не принадлежали огромные территории. Она не стала великим полководцем. Она стала Королевой Океанов и, в сравнении с тем временным промежутком, в которое она царствовала, это достижение вполне сравнимо с завоеваниями Цезаря и Александра Македонского.

Много царей, много королей и много полководцев повидала история человечества. И каждый новый шаг в технологическом, культурном и духовном развитии сопровождался геноцидом, тотальным истреблением и ужасающими воображение войнами. Чем дальше мы заходили в своем стремлении устранить насилие в нашем мире, тем больше порождали мы ненависти, злобы, ярости и агрессии. И когда в наших стремлениях избавить мир от войн и распрей мы невольно рождали новые конфликты, то решали их огнем и мечом. Абсурд, но мы не в состоянии найти другой вариант решения сложившихся ситуаций.

Возможно, когда-нибудь люди смогут избавиться от желания убивать друг друга. Это может случиться, но должен осуществиться такой акт насилия, такой выплеск ненависти и гнева, что страх перед повторением подобного подавит всяческое желание убивать.

Но это не случилось ранее, и это не случилось сейчас.

И я лишь мог надеяться, что это не случится при моей жизни.

Я ошибался.

Я немногое знаю о том правительстве или же корпорации, на которую я работаю, пускай и являюсь персоной, тайна существования которой держится в строжайшем секрете. Являясь частью огромной, плотной системы, я не знаю о ней ничего. И на самом деле ужасно не то, что я не знаю, кому я в действительности служу. В действительно ужасно то, что я не имею возможности сменить свою службу на иную, или отказаться от неё. Я обречен выполнять задания лишь потому, что меня сделали таким, какой я есть. Ощущение собственного бытия как компьютера, имеющего ряд программ, необходимость выполнения которых неизвестна — вовсе не так ужасно, если ты взаправду машина. Вот только все дело в том, что я — не машина. Исключительно, в буквальном смысле этого значения.

Официально, меня не существует ни как юридическое, физическое или должностное лицо. У меня нет ни страхового, ни медицинского, ни трудового полиса. И даже нет паспорта. У меня нет имени, фамилии, отчества. И если вы до сих пор считаете, что действительно свободен лишь тот, кто потерял все — ещё раз обдумайте этот вопрос.

Что я знаю о мире, расположенном вне нашей базы? Немногое. Если вкратце, и не вдаваясь в подробности, я знаю, как именно убить любого человека в любой точке мира.

Я не знаю, какие фильмы сейчас смотрит молодежь, и, честно, даже не знаю, смотрят ли сейчас фильмы вообще. Мне неизвестен «коктейль сезона», я не знаю, чем следует напоить девушку, если ты хочешь затащить её в постель. Положение сферы трудоустройства — для меня тайна за семью печатями. Экономика, политика, религия, философия, мода, популярная техника — для меня эти слова значат то же, что в свое время для первобытных людей значило слово и понятие «огонь». Недостижимая мечта, таинство и чародейство.

И почему же на свете всё ещё есть такие же, как и я? Не имеющие ничего, из того, что обязаны знать, и вынужденные выполнять приказы, не имея права на что-то другое? Почему в наш век высоких технологий, гениальных открытий, замечательных свершений еще есть такие рабы, как я? Исключительно потому, что, в определенный момент человечеству понадобились не солдаты, и не машины для убийства. Ему понадобилось что-то большее.

И этим «большим» стали подобные мне. Не имеющие имен и фамилий, документов и прав. Несуществующие, или просто числящиеся погибшими. Не задающие вопросов, не нуждающиеся ни в чем, кроме оружия и задания. Выше людей и выше машин. Вершина пищевой цепочки на поводке.

Мне неизвестно, сколько нас, таких как я и мои товарищи. У меня нет подробной информации о тех, против кого вынужден сражаться. Возможно, у них есть все, чего нет у нас. Возможно, у них есть свобода, воля, желания. Мысль об этом подстегивает мою зависть, и та, седлая ненависть, гонит меня в гущу боя. Но что-то внутри подсказывает мне, что они все находятся в том же положении, что и мы. В глубине души я предполагаю, что все мы — лишь оголодавшие по миру, уюту и покою псы, которых стравливают друг с другом. А над нами обязательно сидят более культурные, одухотворенные и возвышенные существа и ведут счет. Делают ставки, спорят, обсуждают. Дрессируют своих бойцов, растят их в спартанских условиях. Отнимают щенков из семей, или же наоборот, отнимают у щенков семьи.

Удивительно, что ничего не изменилось, даже спустя многие века. И пускай вместо ям, огороженных низким частоколом, нас загоняют на нефтедобывающие заводы. Пускай вместо бульдогов и мастиффов на полях боя сходятся закованные в сталь, вооруженные огнестрелом психопаты. Пускай псам не нужно было сражаться насмерть, а для нас — нет ничего иного, кроме как принципа «либо они — либо мы», пускай нет сотенных толп зрителей, глазеющих на нас и подбадривающих, пускай. Пускай мы не животные, мы люди... пускай все действительно так. Но ничего не изменилась. Азарт остался азартом. Смерть осталась смертью. Война осталась войной.

Ваша оценка: None Средний балл: 8.1 / голосов: 17
Комментарии

Или мы бережем знания человечества и стемимся к ним, или мы дикари безсперспективные

Неплохо

Или мы бережем знания человечества и стемимся к ним, или мы дикари безсперспективные

Спасибо.

есть.держи +9

Быстрый вход