Роман "Красная Шапочка" мир Метро2033 (часть 2)

6. Наташа

Слух о чувстве, вспыхнувшем между молодым сталкером Антоном, и Наташкой, очень быстро облетел всю станцию. Да и сами влюбленные не делали из этого особой тайны. Да никому и в голову не пришло бы осуждать их. Наоборот, глядя на счастливую пару, идущую вечером по платформе, даже самые отчаявшиеся люди, потерявшие в ТОТ день всю семью, теплели душой, и на мгновение начинали верить, что еще не все потеряно в этой жизни, если даже здесь, под землей, вдруг стало возможно рождение чудесного и нежного цветка, именуемого любовью.

Только мать Наташки с некоторой тревогой отнеслась к выбору дочери.

- Скажи мам, - однажды спросила у нее Наташка, - тебе, что Антон не нравится? Ты не думай, у нас с ним не какие-нибудь «шуры-муры». У нас все серьезно. Мы с ним так решили: вот через полгода закончу учится и станем мы с ним вместе жить, ну как вы, с папой, разве плохо?

- Я не против Антона, доченька, ты не думай, просто я волнуюсь за тебя, - ответила Наташкина мать, посмотрев на дочку долгим взглядом, в котором были смешаны любовь и тревога.

- Но почему? Антон хороший парень, и он любит меня, а я люблю его.

- Я знаю, что вы любите друг друга. Только ведь профессия у него такая… опасная. А беспокоюсь я оттого, что не хочу, чтобы в один из дней к тебе в палатку пришли его друзья сталкеры и не знали бы, что сказать, а только молчали бы, понимаешь?

Наташка помолчала. Видно было, что этот вопрос много раз уже приходил в ее голову.

- Я понимаю, мама, о чем ты говоришь. Мы с Антоном уже говорили об этом. Я знаю, что он может погибнуть на поверхности. Но, ведь и я могу погибнуть. Разве на станции мы в полной безопасности? Так что же, из-за этого не любить, не быть счастливой? Зачем же мы тогда выживаем? Зачем мы вообще тогда живем?

Мать посмотрела в широко распахнутые глаза дочери. «А ведь совсем выросла моя девочка» - почему-то подумала она.

- Конечно, доченька. Все может быть. И его могут убить. И…, - она запнулась, - и тебя могут. Но, раз уж вы встретились, то пусть это у вас с Антоном будет на всю жизнь. Короткую или длинную, но на всю жизнь. Понимаешь?

- Понимаю, мама, спасибо – и они обнялись.

С тех пор, Антон и Наташка больше не расставались. То есть, конечно, разлучаться им приходилось почти каждый день, молодой сталкер ходил на поверхность, а девушка всякий раз с нетерпением ждала его возвращения.

Да и у Наташки было не так уж много свободного времени. Станция продолжала жить своей нелегкой подземной жизнью, и Курочкина была ее неотъемлемой частью. Нужно было работать на грибной и свиной фермах, латать и стирать одежду в станционной хозчасти, дежурить в лазарете, где никогда не бывало пусто. А еще нужно было продолжать учиться в станционной «школе», расположенной в палатке, находящейся под тем самым «мостом», где впервые девушка узнала, что такое быть по настоящему счастливой.

Но разве идут в голову дурацкие школьные задачки, когда тебе семнадцать, и когда сердце поет, а голова полна совсем другими мыслями. Наташка, конечно не забрасывала учебу, она все же была девушкой серьезной, но время от времени, так случалось, что время наедине с любимым летело слишком быстро, и его просто не оставалось на сидение над тетрадкой.

И тогда, в очередной раз, возникала необходимость обратиться к лучшей подруге - Марине Коршуновой, с просьбой дать списать. Так было и в этот день, когда забежав в палатку за своими нехитрыми школьными принадлежностями, Наташка так удачно застала там Марину.

Пока Наташка старательно переписывала содержимое подругиной тетради, Марина снова поинтересовалась – Ну, так у вас, а?

- Ой Мариш, я себя такой счастливой чувствую, просто и не описать. Знаешь, нам с Антоном, даже поссориться не из-за чего. Ну что ты смеешься? Правда - правда. Эх, мне даже неловко перед тобой.

- Почему?

- Лучшие подруги, а у меня вот так все счастливо сложилось, а тебя все никак.

- Ну, - улыбнулась Марина, - это дело наживное. Да у меня и времени нет, на все эти сердечные дела. Там работа, тут работа, потом еще школа, бывает к вечеру ближе уже только одна мысль в голове, как бы скорее добраться до палатки и до подушки.

- Ой Мариш, это ты от того так говоришь, что пока не влюбилась ни в кого. А вот как полюбишь… Эх и не чувствуешь, как время с ним наедине летит. Какая уж тут усталость? – улыбнулась Наташка.

- Да-да, - беззлобно «поддела» ее Марина, - то-то я вижу, как у тебя на учебу «сил хватает». Пиши, давай. А то опоздаем.

- Да ладно тебе, зубрила, - весело ответила Наташка, сворачивая тетрадь, - вот и все уже. Слушай, - продолжила она, понизив голос, - я тебя еще об одном хочу попросить, выручи меня на сегодня, а.

- Ты о чем? – Марина подозрительно прищурилась.

- Я сегодня со второго урока «сбегу» ненадолго. Скажи, что я приболела, или ее чего-нибудь?

- Да зачем тебе это? Ты ж уже все списала. Да и Михалыч сегодня первым будет.

- Не в Михалыче дело. Я сегодня Антона хочу из вылазки встретить.

- Ну вы даете, - удивилась Марина, - Вы ж с ним и так, не разлей вода, все время вместе. Увидитесь после занятий. Не растает твой драгоценный Антон.

- Да не в этом дело. Понимаешь, до сих пор сталкеров на поверхность «батя» - Большаков, сам водил. Ну так вот, он давно уже к Антону присматривался, чтобы помощника себе назначить. И вот как раз сегодня, Антон в первый раз командиром группы ушел. Представляешь, как это здорово. Он ведь у нас меньше полугода, а ему уже доверяют людей вести. Так я его хочу встретить первой, поздравить, и все такое. Представляешь, как ему будет приято. Поможешь?

- Ой, Натаха, - Марина покачала головой, - Романтичная ты моя. Ну что с тобой делать? Ладно уж, придумаю, совру в школе что-нибудь. Лети к своему ненаглядному.

- Ой Маришка, спасибо тебе. Ты не представляешь, как мне хотелось его сегодня встретить.

- Да представляю уж. Ладно, все списала? Ну и отлично. Собирай вещички и пошли. Не хватало еще опоздать.

Подруги вышли из палатки. Марина задернула полог и они почти бегом, времени-то уже оставалось совсем мало, отправились на занятия.

7. Михалыч

Школьная палатка на станции «Сокольники» располагалась в самом центре зала, как раз под «мостом», ведущим с платформы к пешеходному туннелю, соединявшему станцию с подземным вестибюлем. Вообще-то, в основном, эта палатка служила чем-то средним, между штабом и «залом советов». Обычно в ней проходили заседания станцкома и всевозможные военные совещания, требующие если не полной секретности, то, по крайней мере, хотя бы спокойной обстановки.

Место под «мостом» как нельзя лучше подходило для таких целей. Стоящая здесь палатка, с двух сторон была надежно ограждена от станционной суеты широкими лестницами, ведущими на «мост», а остающиеся свободными участки перрона, между палаткой и путями были слишком узкими и неудобными для того, чтобы на них кто-нибудь задерживался подолгу.

Так или иначе, когда «Интерстанционал» принял знаменитый декрет «О метро-всеобуче», станцком единогласно проголосовал за то, чтобы предоставить эту палатку, стоящую в тихом, удобном месте, для организации станционной школы. С тех пор, каждый день, на несколько часов, на палатке появлялась табличка, на которой четкими буквами было выведено «ШКОЛА». Именно туда, в школу под «мостом» торопились сейчас Марина и Наташка.

Первым уроком в этот день была математика. Впрочем, Наташке даже не потребовалось использовать столь старательно списанное у подруги домашнее задание. Михалыч, даже не успел начать никого спрашивать, когда звонок старого будильника, стоящего на учительском столе, возвестил об окончании урока. Надо сказать, что время от времени, служившая школьным звонком «Слава», вдруг начинала проявлять удивительную торопливость, укорачивая какой-нибудь особенно трудный или нудный урок. И происходило это не без помощи учащихся, сидевших вблизи от стола и ухитрявшихся незаметно перевести стрелки.

Услышав звонок, Михалыч сперва удивленно посмотрел на будильник, потом обвел подозрительным взглядом класс, и наконец извлек из кармана старинные часы на длинной цепочке. Поговаривали, что когда-то эти часы принадлежали еще деду профессора, а потом - отцу, от которого он и получил их на совершеннолетие. Старик очень гордился своими часами и утверждал, что за сотню с лишним лет, они ни разу не «врали», в отличие от всех этих новомодных электронных штучек, которые так и норовят подвести при первой же возможности.

Старый профессор сверился по своему безотказному хронометру, и убедился, что на этот раз никаких «сюрпризов» со стороны его подопечных не последовало. Просто иногда, объясняя какую-нибудь интересную тему, старый профессор забывал, что он не на кафедре и увлекшись мог не заметить, как незаметно пролетело время, отведенное на его урок. Так произошло и сейчас.

Посетовав на забывчивость, Михалыч выдал классу задание на завтра и, пообещав, что начнет следующий урок с опроса на пропущенную сегодня тему, наконец отпустил класс на перемену.

8. Марина

Когда старый учитель вышел из палатки, Наташка тихонько обратилась к Марине:

- Ну что, Мариш, я побегу, а? Прикроешь? – спросила она, от нетерпения переминаясь с ноги на ногу.

- Беги, беги, - усмехнувшись ответила Марина: - Что же придумать-то про тебя? Скажу…, - она хитро прищурилась: - Скажу, что у тебя живот прихватило. Думаю, «Баба Яга» не побежит проверять.

- Надеюсь. Ну, я побежала?

- Ага, только смотри, на глаза ей не попадайся.

Наташка ужу собралась было выскользнуть из палатки, но Марина остановила ее.

- Постой, Натаха, вроде я голос Яги слышу. Дай-ка я сначала погляжу.

Марина осторожно выглянула из палатки, внимательно вглядываясь в полумрак станции. Но на перроне около палатки было пусто. Лишь где-то вдали, за одной из лестниц, ведущих на «мост» слышались голоса.

- Не, нет никого. Показалось, - сообщила Марина ожидавшей с нетерпением подруге: - Ну давай, беги, - и когда Наташка неслышно проскользнула мимо нее, добавила вполголоса: - Передавай привет своему Ромео.

Спустя мгновение Наташка растворилась в полутьме. А еще через секунду Марина услышала, как шаги подруги почти неслышно прозвучали по лестнице, ведущей на «мост» и затихли в пешеходном туннеле.

Марина осталась одна. Некоторое время она стояла, рассеяно глядя в окружающий полумрак. Она любила вот так посидеть, после трудного рабочего дня, глядя на огонь костра, и ни о чем не думая. В этом было что-то умиротворяющее и спокойное.

Постепенно, мысли бесцельно кружившиеся в голове девушки возвратились к Наташке и Антону.

Счастливые люди, - подумала Марина: - А кто бы мог подумать? Наташка, сколько ее знаю, всегда недотрогой была. Уж думала и не встретит никого, а тут на тебе, увидела в первый день Антона на платформе, и прямо на глазах расцвела. Видать и правду в книгах пишут, что любовь бывает с первого взгляда. Интересно, как оно бывает когда полюбишь? Что-то чувствуешь или нет? Надо будет у Наташки спросить…

Марина так ушла в свои мысли, что вернулась к окружающей действительности только тогда, когда ее размышления были прерваны знакомым ироничным, слегка надтреснутым голосом: - О чем мечтаем, Коршунова? Принцев на белом коне в ближайшее время не предвидится.

Девушка вздрогнула от неожиданности и увидела, что прямо перед ней стоит Ольга Николаевна Шапошникова, прозванная на станции «Бабой Ягой».

9. Ольга

Ольга Николаевна относилась к тому типу женщин, про которых обычно говорят «железная леди». В прошлом военврач, она прошла весь нелегкий путь от медсестры до командира медсанбата. Много лет назад, тогда еще молоденькая курсантка Военно-медицинской Академии имени Кирова - Оля Шапошникова присягнула на верность своей стране и принесла клятву Гиппократа спасать и лечить, и посвятить этому все свои знания и силы.

С тех пор много воды утекло и многое переменилось. Не стало страны, которой Оля присягала на верность, а возникшие на некогда единой территории, новоиспеченные свободные государства принялись самозабвенно грызться между собой за право считаться более свободными и справедливыми чем окружающие соседи. В основном эта свара не выходила за рамки дипломатических склок, но иногда, когда дипломатия начинала пробуксовывать, ей приходилось становиться на танковые гусеницы. И вот тогда появлялась работа для таких людей, как Ольга Шапошникова.

Она помнила, казалось, каждую свою командировку в «горячие точки», каждого бойца или мирного жителя, которого ей удалось спасти, вытаскивая практически с того света. А особенно хорошо она помнила тех, кого спасти не удалось.

Помнила Ольга первую командировку на Кавказ, когда в медсанбат, где она была тогда медсестрой, доставили партию раненных солдат, попавших под обстрел собственных установок «Град». Она тогда чуть не упала в обморок. Одно дело работать с трупами в учебных лабораториях, а другое, когда прямо перед тобой полтора десятка молодых парней кто без ног, кто без руки, кто с вывороченными наружу внутренностями. И все они пока еще живы и умоляют о спасении, кто еще может говорить.

Ольга тогда, казалось, провела день, как будто под наркозом. Она ассистировала при операциях, обрабатывала страшные раны и ожоги, накладывала и меняла повязки. Вернее это ее руки, ее тело делали все это. Руки все делали автоматически, без участия разума, потому что разум был далеко, и взирал на весь этот ужас как будто со стороны, как будто все это происходило совсем не с Ольгой. И она знала, что если бы весь этот кровавый кошмар происходил с ней самой, то она бы сошла с ума немедленно, потому что невозможно человеку смотреть на такое и не потерять рассудок.

Но, со временем, Ольга привыкла. Ей и сейчас было безумно жаль раненных, но ужас от происходящего уступил место профессиональному хладнокровию, когда осознание необходимости спасти больного вытесняла страх перед тем, что ей приходилось видеть.

Потом были еще «горячие точки» и еще, и снова. Новая реальность, захлебнувшаяся в собственной свободе, поставляла в избытке пациентов полевых госпиталей. И теперь уже не «сестричка – Оленька», а старший военврач Ольга Николаевна Шапошникова - начальник медсанбата, вела свою собственную войну, непрерывную войну со смертью.

В ТОТ день Ольга Николаевна собиралась встретиться со старой подругой, Женей Ивановой. Женщины, а тогда молоденькие симпатичные курсантки, сдружились еще в годы учебы в военно-медицинской академии. Судьбы их были удивительно похожи и непохожи одновременно.

Оля и Женя покинули стены академии в числе одного выпуска, обе получили распределение с медсанчасти, обе очень быстро узнали, что такое настоящая война. Судьба мотала их по госпиталям, «горячим точкам», зонам стихийных бедствий. Потом дороги подруг на время разошлись. Ольга получила временное назначение в Московский военный округ, а Женю направили в Ленинградский.

После долгого кошмара непрерывных командировок в зоны конфликтов, жизнь в столицах показалась девушкам чем-то нереально, сказочно прекрасным. Ведь это только побывавший на войне человек сможет оценить, как это замечательно проснуться утром от звонка будильника, а не от сигналов боевой тревоги или звуков близкой стрельбы. Как это здорово отправится на работу в больницу, где лечат больных, а не пытаются изо всех сил спасти смертельно раненных. Жизнь казалась прекрасной и полной радужных ожиданий.

Как-то раз, летним утром, в Ольгиной квартире раздался телефонный звонок. Звонила Женя и сообщила, что получила отпуск и собирается приехать ненадолго в Москву, повидаться со старой подругой. И еще сообщила тоном заговорщика, что в ее жизни вот-вот произойдут важные изменения, и как раз о причине этих самых изменений она хочет рассказать Ольге во время своего визита. Впрочем, долго запираться Женька никогда не умела. Не скрывая счастья в голосе, она поведала подруге, о том, что познакомилась с очень хорошим человеком, который находился на излечении в их госпитале, после одной «командировки», и в ближайшее время они собираются пригласить Ольгу в Питер на свадьбу. А сейчас, когда у нее выдалось несколько дней отпуска, Женя решила съездить в Москву, погулять по городу, да и просто повидаться со старой подругой.

Именно на Ленинградский вокзал, на встречу с подругой - Женькой ехала Ольга Шапошникова в ТОТ день, когда их судьбы так резко разошлись, раз и навсегда оставив подруг по разные стороны нерушимой границы, проведенной по железному занавесу опущенных гермоворот.

Оле повезло, она оказалась среди живущих, в тусклом свете аварийных ламп, скупо освещавших станцию, с навсегда остановившимся поездом, на котором она ехала на встречу с подругой, но так и не доехала. А Женька, она навсегда осталась на поверхности, сгорела заживо в поезде «Санкт. Петербург – Москва», который спалило дотла рукотворное солнце, вспыхнувшее над северными окраинами Москвы, когда до Ленинградского вокзала оставалось ехать не более пятнадцати минут.

Когда в вагоне, в котором ехала Ольга, погас свет, а, спустя минуту, своды туннеля содрогнулись, как при землетрясении, почти все пассажиры были уверены, что произошедшее, это просто еще одно случайное происшествие, несчастный случай. Вечером о нем сдержанно расскажут в теленовостях, а на следующее утро, с жаром, перевирая и приукрашивая, поведает «желтая пресса».

Когда, ведомые машинистом, освещая себе путь неверным светом фонариков, люди, ехавшие в поезде, шли по туннелю, к «Сокольникам», уверенности в том, что все произошедшее, это просто глупый несчастный случай, поубавилось.

А когда уставшие и измученные пассажиры вступили под своды станции, стало ясно – произошла беда. То, что творилось на станции «Сокольники» невозможно описать. Огромное людское море бурлило и разбивалось прибоем о перекрытые вооруженными солдатами лестницы в концах платформы. А с «моста» в середине станции, ведущего к выходу, в это море непрерывно вливалась человеческая река, несущая с собой разнообразные слухи. Говорили о взрыве, терракте, землетрясении. Кто-то уверял, что собственными глазами видел, как на парк «Сокольники» падал пассажирский самолет. Из этого многоголосого гама, потока слухов, домыслов и догадок нельзя было получить сколь-нибудь достоверные сведения о том, что же произошло наверху. Ясно было только одно – произошло что-то страшное. И среди всех этих предположений, каждый страшился одного, того, которое выражалось одним словом, вселявшим ужас во многие поколения людей, отсекавшим все пути обратно в нормальную жизнь, все пути на поверхность, и слово это было «война».

Наконец из динамиков, расположенных под потолком, раздался сперва хриплый треск, а потом зазвучал голос начальника станции. Первые же слова, заставили всех людей на платформе, не находящих себе места из-за неизвестности, из-за тревоги за родных и близких замолчать и замереть от ужаса.

- Товарищи, говорит начальник станции «Сокольники» - голос начальника станции слегка дрожал. Чувствовалось, что ему самому трудно поверить в то, о чем он сейчас сообщал собравшимся на станции. – Сегодня, в двадцать три часа пятьдесят пять минут, Москва подверглась массированному ядерному удару. У нас сейчас нет информации о масштабах жертв и разрушений в городе. Известно только, что они очень велики. Дозиметрический контроль свидетельствует о высоком радиационном фоне на поверхности, на территория вокруг выхода со станции. В связи с этим, а так же, в соответствии с обязанностями временного коменданта станции в условиях особого периода, я принимаю решение о закрытии гермоворот станции «Сокольники» вплоть до дальнейших распоряжений.

Народ на станции зашумел. Почти у всех на поверхности оставались близкие. Было слышно, как вскрикнула какая-то женщина: - Боже мой, дети…! – и зарыдала.

В этот момент из динамика зазвучал другой голос, по военному четкий, не терпящий возражений.

- Внимание, говорит полковник Руденко. Всем, находящимся на станции военнослужащим, сотрудникам органов внутренних дел, а так же врачам надлежит немедленно явится во временный командный пункт, расположенный в служебном помещении в западном конце станции, над туннелем в сторону станции «Красносельская».

Ольга слушала и не верила своим ушам. Неужели это все-таки случилось? Неужели «они» все же решились? В последние годы международная обстановка накалялась так быстро, что уже никого не удивляли, и не пугали тревожные газетные заголовки: «Очередная провокация со стороны НАТО», «Стратегическое партнерство под вопросом», «Мирные инициативы отвергнуты», «Еще одна угроза миру».

Но в возможность войны, по большому счету, мало кто верил. Основная масса обычных людей рассуждала примерно так: «Ну сколько их было этих кризисов и обострений обстановки. Со времен второй мировой, пожалуй ни дня люди не прожили в мире. То тут то там воевали. На Ближнем Востоке, так и вовсе забыли что такое мирная жизнь. В Африке периодически кто-то что-то с кем-то делил. А более старшее поколение еще помнило Корею, Вьетнам, Афганистан. А уж что там говорить про Карибский кризис? Вообще на пороге войны стояли. И что? И ничего. Все понимают, что если уж кто-то один «нажмет на кнопку», то ядерных гостинцев хватит всем, и правым и виноватым. А на тот свет не хочется никому. Так что, пережили те кризисы, переживем и этот.

Нельзя сказать, что подготовка к чему-то чрезвычайному не велась совсем. Отнюдь. Словно спохватившись после долгих лет не слишком внимательного отношения к собственной обороноспособности государство изо всех сил пыталось наверстать упущенное.

И без того немалый военный бюджет за последние годы увеличился в несколько раз. Возобновлялись работы над военными проектами и программами, разработанными еще в годы советской власти, но «замороженные» во времена демократии.

На предприятиях, в школах и гос.учреждениях активно проводились занятия по гражданской обороне. Виданное ли дело, даже сотрудников частных фирм обязали сдавать зачеты по ГО. Впрочем, последнее не вызвало большой радости у предпринимателей. Время, как известно, это деньги и кто обрадуется, когда менеджеры и клерки, вместо сидения над договорами и работы с клиентами, по несколько дней в месяц проводят на курсах, где их учат обращаться с противогазом и дозиметром.

Бомбоубежища, построенные еще в годы холодной войны, и давно сданные в аренду или проданные торговцам под базы и склады товаров, в срочном порядке выкупались, восстанавливались и вводились в строй.

Московское метро тоже не оставалось в стороне от этой оборонной деятельности. В спешном порядке ремонтировались и модернизировались гермоворота, фильтры, вентиляционные установки и другое оборудование, которое в обычной жизни метро не использовалось и потому десятилетиями не знало капитального ремонта. Но именно эта, бесполезная в обычное время часть метрополитеновского хозяйства, должна была, в случае наступления «особого периода», мгновенно превратить московское метро из обычного городского транспортного предприятия в самое большое в мире бомбоубежище, способное принять до полумиллиона человек.

Станции, которые изначально не были приспособлены для выполнения функций убежищ, срочно оборудовались средствами герметизации и жизнеобеспечения. На «Соколе» и «Аэропорте», в «Печатниках» и «Сокольниках», на «Первомайской» и «Щелковской» и многих других станциях срочно монтировались гермоворота.

Даже «Партизанская», с ее, наполовину выступающим на поверхность огромным вестибюлем, и та обзавелась прочными герметическими створками на дверях и окнах. Такая защита, конечно не могла спасти от ударной волны, но в случае, если наземные сооружения не будут разрушены близкими попаданиями, огромный зал «Партизанской» вполне мог вместить несколько тысяч человек и обеспечить им защиту и от радиации и от всей той химической и бактериологической дряни, которой могла бы оказаться заражена поверхность.

Обо всем этом Ольга Шапошникова конечно знала. Как военному врачу, ей положено было знать об этом. Почти каждую неделю, в больнице, где Ольга теперь работала, проводились плановые учения по гражданской обороне. Медперсонал осваивал самые последние методы борьбы с последствиями радиоактивного заражения, воздействия химического и бактериологического оружия. В сотый раз уже отрабатывались действия врачей и медсестер по приему потока раненных в случае удара.

Надо сказать учения эти приносили свои плоды. Каждый сотрудник, от главврача до последней медсестры теперь точно знал куда бежать и что делать, если вдруг обычные московские звуки будут разрезаны пронзительным воем сирен.

Но того, что случилось на самом деле не ожидал никто. Не было ни оповещения, ни сигналов воздушной тревоги. Город, как обычно готовился мирно отойти ко сну. Многие москвичи накануне рабочего дня уже спали. И никто не знал, что для многих этот сон окажется вечным.

Все эти мысли вихрем проносились в голове у Ольги Шапошниковой, когда она шла через переполненную людьми станцию «Сокольники» к тому краю платформы, где туннели уходили в сторону «Комсомольской».

Автоматически, привычным взглядом опытного военного врача Ольга оценивала масштаб и специфику предстоящей работы. Раненных, как ни странно, было не так уж много. Гораздо больше было обожженных и подвергшихся радиоактивному поражению. Многих, пришедших на станцию сильно рвало, кружилась и болела голова. У части пострадавших уже проступили на открытых участках тела характерные для начальной стадии лучевой болезни красноватые пятна. Эти люди, по большей части были возбуждены, кто-то плакал, кто-то бранился, грозился, что убьет всех «уродов», которые устроили все это. Другие наоборот были угнетены, просто сидели, угрюмо глядя в пространство, и не обращая внимания на окружающий ужас.

- Боже мой, «лучевая» - думала Ольга глядя на этих людей. - Начальный период. Средняя степень поражения. Этих еще можно спасти. Нужно срочно противорвотное, хлорид натрия и физраствор внутривенно.

С другими было хуже. Бледные кожные покровы и почти полное отсутствие реакции на окружающее говорили о том, что эти люди получили огромную дозу радиации. Часть из них уже была без сознания, вследствие коллапса, и Ольге было ясно, что этим людям могло бы помочь только немедленное помещение в стационар, да и то, с очень низкой вероятностью выздоровления. Пройдет совсем немного времени и для них все закончится, обморок перейдет в смерть, а перед оставшимися на станции встанет вопрос, что делать с радиоактивными останками.

Размышляя таким образом, Ольга добралась до лестницы, ведущей в служебные помещения на западном конце станции. Здесь ее остановил вооруженный пост, состоящий из нескольких солдат и милиционера. Предъявленное удостоверение майора военно-медицинских войск возымело действие и, женщина направилась вверх, по лестнице, ведущей в служебные помещения. Как раз, когда она поднималась, откуда-то издалека, от самого подземного вестибюля донеслись несколько хлопков одиночных выстрелов, потом прогрохотала короткая автоматная очередь, вызвав новую волну недоуменного и испуганного шума на станции. Потом все стихло.

Поднявшись по лестнице, перед тем как повернуть в сторону служебных помещений, Ольга обернулась. Она заметила, что людской поток, до того непрерывно вливавшийся на станцию, прямо на глазах иссякает, как будто кто-то перекрыл невидимую задвижку. Да так оно, в общем-то и было.

- Похоже закрыли гермоворота, - подумала Ольга, - Все. Теперь отрезаны полностью.

Через несколько минут она вошла в комнату начальника станции.

За столом, над подробной схемой станции и прилегающей наземной территории склонились два человека. Один из них, одетый в метрополитеновскую форму, что-то объяснял другому, в сером костюме, с наградными планками на груди. Несмотря на то, что второй человек был в штатском, во всех его жестах, явно угадывалась многолетняя военная выправка.

«Очевидно это и есть полковник Руденко», - подумала Ольга: «А второй, надо полагать, начальник станции».

Третий мужчина, явно за сорок, с необычно пышными, тронутыми сединой усами, в форме машиниста, кому-то втолковывал по телефону: - Правильно все сделал! А я тебе говорю, правильно!!! Я знаю, что люди!!!! Я знаю, что не все успели! Нельзя больше станцию держать открытой, нельзя! Да, под мою ответственность! Ты мне эти сопли брось!!! Поставь вооруженную охрану… Да… Да хоть роди…, но чтоб ворота охраняли! Никого не подпускать! Все! Все, я сказал!!! За изоляцию станции отвечаешь головой!!! Добро… Добро… Все, до связи! – он повесил трубку, вытер пот со лба и повернулся к двоим у стола. – Все. Закрыли гермоворота.

- Что за стрельба была, Федор Иванович? – спросил тот, которого Ольга про себя определила, как начальника станции.

- Люди там, Владимир Семенович, оставались, - много еще на поверхности. Всех, кого успели, пустили на станцию. Остальные… в общем когда ворота закрывали, пытались прорваться. В общем, пришлось оружие применить… - он не договорил, но всем и так было ясно, что произошло.

- Ладно, Федор Иванович, - начальник станции подошел и положил ему руку на плечо, - Мы, ведь знали, что всех принять не сможем. Бог нас простит за тех, кто наверху остался. Может быть... – он помолчал и продолжил. – Теперь давай думать, что делать с теми, кто на станции.

Ольга негромко кашлянула, и присутствующие в комнате повернулись в сторону вошедшей.

- Майор военно-медицинской службы, Ольга Николаевна Шапошникова, прибыла в ваше распоряжение, - представилась она, обращаясь к человеку с военной выправкой и привычно вытянувшись по стойке «смирно». Из-за стола, отложив схему станции, поднялся немолодой мужчина. На вид полковнику было за пятьдесят, но, несмотря на седину, обрамлявшую голову, он не выглядел старым. Возможно такое впечатление производила военная выправка, а может быть тот факт, что за все время, прошедшее с момента удара, полковник был первым человеком, в глазах которого Ольга не увидела только растерянность и безотчетный ужас перед происходящим.

- Полковник воздушно-десантных войск, Руденко Иван Васильевич, - представился мужчина, и добавил, - Вольно, майор. Садитесь, - полковник указал Ольге рукой на стул, придвинутый к столу, - и давайте сразу перейдем к делу. Видели станцию? Людей видели?

- Так точно, - кивнула Ольга.

- Ну так вот. Ситуация у нас сложилась очень тяжелая. Много облученных, обоженных. Да что я вам говорю? Сами все видели. Сейчас на станции есть несколько врачей, но все гражданские, со спецификой поражения знакомы мало. Так, что ваше присутствие здесь это огромная удача. Какой опыт боевой работы имеете?

- Несколько командировок в «горячие точки», Кавказ, Крым. Работала в составе групп по ликвидации последствий лесных пожаров на Алтае. Командовала медсанбатом во время «Севастопольского кризиса».

- Очень хорошо. Вот что Ольга Николаевна. Информация с поверхности поступает крайне скудная и противоречивая. Сколько нам тут сидеть никто не знает, а людям помощь нужна прямо сейчас. Мы пытаемся наладить хотя бы первоочередную медицинскую помощь на станции. Вы у нас сейчас единственный военврач, да к тому же еще с опытом руководства медсанбатом. Так что, принимайте руководство медслужбой станции. За всем, что будет необходимо обращайтесь либо непосредственно ко мне, либо вот, к начальнику станции, товарищу Коробову, либо к товарищу Большакову.

- Владимир Семенович Коробов – представился начальник станции, протягивая женщине руку. – Врач нам сейчас, ой как нужен. Сейчас на платформе врачи работают, из пассажиров, случайно на станции оказались. Людей я вам в помощь выделю, попробуем организовать что-то вроде временного госпиталя. С лекарствами правда плохо, но попробуем вопрос решить. У нас тут вроде как отряд добровольцев образовался. Сделали уже несколько вылазок на поверхность. Вроде как район разрушен не сильно, так что есть шанс найти лекарства и что там еще будет нужно. Федор Иванович у нас сейчас за главного разведчика, так что со всеми вопросами к нему.

- Федор Иванович Большаков – представился Ольге усатый мужчина, - Пойдемте, я вас по дороге в курс дела введу.

- Удачи, майор, - кивнул полковник Руденко, и вместе с начальником станции они вновь склонились над схемой.

Пока Ольга с Большаковым шли по коридору, Федор Иванович вкратце описал ей сложившуюся ситуацию.

- Ну, разведчик, это громко сказано. – усмехнулся он в седые усы, - Вообще-то машинист я. Считай, как в девятнадцать лет после училища пришел в метро, так, с тех пор из под земли и не вылезал. Сначала учеником, потом помощником машиниста, ну а уж когда премудрости освоил, так и машинистом стал. Когда электричество вырубилось, я как раз к «Сокольникам» подъезжал. Всего-то не дотянули метров триста. Так мой поезд в туннели и стоит до сих пор. Уж и не знаю, придется ли мне когда его выгонять оттуда, или насовсем теперь. – Большаков пропустил Ольгу в дверь, ведущую на платформу и продолжил, - Когда все это началось, людей я из поезда на станцию конечно вывел, осмотрелся, а тут как раз две сменные бригады. В общем, потолковали с мужиками и решили, что раз уж мы на станции и вокруг все ходы-выходы знаем, то придется нам первое время организацией всей этой неразберихи заняться. Меня, как старшего, командиром избрали. Для начала помогали людям до станции добираться. Народ размещали на платформе, в темноте-то недолго и убиться с непривычки. Из брезента старого соорудили что-то вроде подстилок, чтобы люди на полу не сидели. Потом, когда уже стало ясно, что народу на станции сидеть не один день решили на поверхность сходить, есть-то что-то надо. Эх, если б лет пять назад случилось, так никто не уцелел бы. У нас же на «Сокольниках» гермоворот отродясь не было. Да и противогазы в комнате ГО – смех один, чуть ли не с шестидесятых годов, уж сгнили давно. Все говорили, денег нет, на оснащение. А вот как пошли нелады с Западом, так зашевелилось начальство. Гермоворота, вон поставили, костюмы химзащиты на каждой станции, шлюзы, фильтры, даже оборудование для дезактивации. Каждые две недели учения. Мы все на них ругались, тут мол после смены домой пойти, а у них «в войнушку» игры. Ну ругались, а учиться все равно приходилось, начальство прямо сказало, не сдаешь зачет по ГО, не видать премии. Кто же знал, что вот так оно все обернется? – он вздохнул, - Да. Пригодилась нам эта наука. В общем вытащили из подсобки эти костюмы, противогазы напялили, и стали с поверхности на станцию всякие вещи полезные стаскивать, продукты конечно в первую очередь, консервы всякие. Потом одежду еще, одеяла. Вон из «Зенита» палатки из туристического отдела приволокли. На станции нам, видать, долго сидеть, так пусть уж хоть какое удобство людям будет. Тут же у нас и женщины, и дети малые совсем. Сначала вручную носили, что к станции поближе, потом додумались, подобрали на улице «Газель», стали дальше забираться. Поначалу команда наша только из метрополитеновских состояла, потом еще к нам мужики присоединились, из пассажиров, толковые. Пожарная часть тут неподалеку. Там разжились. Теперь костюмов защитных и противогазов у нас надолго хватит. Так что мы пока здесь вроде как снабженцы и разведчики в одном лице. Только вот беда, пострадавших у нас на станции много. Обожженные все, да еще, похоже, облученные, - Большаков вопросительно посмотрел на Ольгу, она молча кивнула, - Аптеки вокруг есть, поликлиники. За лекарствами сходить не вопрос. Ребята все отчаянные, все, что угодно добудут, но вот, в медицинских делах не сильны. Так что теперь, дочка, на тебя одна надежда. Скажи, что искать, что доставлять в первую очередь. Может и удастся людей спасти.

- Ну, вот и пришли. Тут у нас вроде как временный госпиталь.

Большаков с Ольгой остановились у восточного конца платформы, там, где туннели уходили в сторону «Преображенской площади». Картина, представшая перед пришедшими, была просто ужасающей. Даже Ольга, казалось повидавшая за годы службы всякое, невольно содрогнулась. Почти все свободное пространство на полу было заполнено обожженными и облученными людьми. Некоторые из них сидели, прислонившись к колоннам, но большинство лежало прямо на полу, кто на кусках брезента или мешковины, кто на газетах, а кто и просто на плитах.

- Мы сюда всех самых «тяжелых» доставляли, Ольга Николаевна, - проговорил Большаков, - Вон доктора наши, - указал он на очень молодого темноволосого, мужчину, почти мальчишку, и пожилую, полную женщину, которые сейчас накладывали повязку молодому пареньку с сильно обожженными руками. Парень стонал, его трясло от озноба, на бледном лице уже явно проступили красноватые пятна.

Когда Ольга с Большаковым подошли, парню раз закончили накладывать бинты и он, закрыв глаза, забылся то ли сном, то ли, потеряв сознание.

- Вот, товарищи, Ольга Николаевна Шапошникова, - представил женщину машинист, - Военврач, с большим опытом работы. А это, - продолжил он, уже обращаясь к Ольге, - Игорь Иванович Малышев и Валентина Петровна Родионова, наши доктора.

- Я вообще-то не совсем врач, - смущенно проговорил молодой человек, протягивая Ольге руку, и на ее недоуменный взгляд добавил, словно стесняясь, - Ветеринар я, собачек, кошечек лечил. В районном ветцентре работал, на Сиреневом. Может бывали?

- Не приходилось, Игорь Иванович, - улыбнулась Ольга, пожимая протянутую руку.

- Можно просто Игорь, - ответил молодой ветеринар еще более смущенно. Он с видимым усилием заставил себя отвести глаза от Ольгиного лица и на щеках его появился хорошо заметный румянец, причиной которого была явно не радиация.

Ольга повернулась к пожилой женщине.

- Медсестра я, - сказала та и добавила, - Три года уж как на пенсии, а сама знаешь, на нее-то на одну не слишком проживешь. Вот и подрабатывала в больнице медсестрой. Все одно на старости лет бессонница, так тут хоть какой-никакой, а заработок. – она вздохнула и продолжила, - С дежурства я, как раз домой возвращалась, а тут такое. Что ж это, творится то, а? Вот ты, дочка, я слышала, человек военный, как думаешь, долго это все продлится, а? А то у меня ведь там наверху девочка моя осталась, дочка, вроде тебя, вот помоложе чуть. Да еще внучка. Мужа-то нет. Военным был – танкистом. А как в Крыму-то, в Севастополе началось все, так он там и сгинул. Сгорел в танке. Пенсию, конечно, дочке моей, назначили, как вдове, да ведь на нее на одну, внучку не подымешь. Вот я и дежурила в больнице, подрабатывала. Надо же дочке помочь. Так как думаешь, скоро нас отсюда выпустят, а? Дочка моя, наверное с ума сейчас сходит. Хотела ей домой позвонить, да мобильники эти теперешние не работают. А я ей всегда с «Сокольников», по дороге звонила. Так надолго это, а? Как думаешь?

Ольга смотрела на женщину, чьи глаза, полные надежды были сейчас устремлены на нее. Она прекрасно знала, чего ждет сейчас от нее пожилая медсестра. Конечно, она надеется услышать, что все скоро кончится. Сейчас прозвучит сигнал отмены воздушной тревоги, на станции откроют ворота, поезда снова двинутся по туннелям, и Валентина Петровна продолжит свой путь к дочке и внучке, которые, конечно уже заждались свою бабушку, и конечно очень волнуются, как бы с ней не произошло чего-нибудь в этой суете. А на станцию придут спасатели и врачи. Они отвезут всех раненных, обожженных и облученных людей, которым последние два часа пыталась помочь старая медсестра и мальчишка-ветеринар, в больницу всех-всех вылечат. Ведь иначе и быть не может. Ведь государство, правительство никогда не бросит свой народ на произвол судьбы. Ведь так было и в прошлую войну, и в тяжелое мирное время. Так будет и сейчас. Должно быть так. Разве может быть иначе?

Обо всем этом Ольга, конечно знала. Она не знала только, как сказать пожилой женщине о том, что ворота не откроются, а поезда не пойдут по туннелям ни сейчас, ни сегодня, ни через неделю, а может и вовсе никогда. Не знала Ольга и как сказать ей о том, что ни врачи, ни спасатели не придут на станцию, потому, что большинство из них сейчас либо уже умерли, либо умрут в ближайшее время от ожогов и облучения. А самое главное, она не знала, как сказать о том, что дочка и внучка Валентины Петровны скорее всего не волнуются и не ждут ее дома, что они уже мертвы, сгорели, в ядерном огне, а тела их развеяны пеплом над развалинами многоэтажек. И эта страшная, но моментальная смерть, сколь ни цинично прозвучит, наилучшая участь из тех, что могли бы достаться на их долю. Потому, что лучше так, чем долго и мучительно умирать среди развалин от страшных ожогов, вызванных вспышками или, выворачиваясь наизнанку от приступов рвоты из-за лучевой болезни.

Но как сказать об этом женщине, которая, возможно, только и живет, мыслями о том, что скоро обнимет свою дочь и внучку? Может лучше обмануть ее сейчас, обнадежить, дать надежду на то, что никогда уж не случится. Потом, со временем, она сама поймет, смирится с неизбежностью. Или честно открыть ей всю правду, о том, что ее жизнь, которую она все последние годы посвящала детям, теперь потеряла смысл?

- Вы знаете, что, - Ольга подошла к женщине и взяла ее за руку, - Вы не волнуйтесь. Может все еще образуется. Может Москва не так уж и пострадала. Ну высокий фон вокруг «Сокольников», так ведь это только вокруг «Сокольников». Вот где вы живете, а?

- Я-то? Да, на «Алексеевской». И от метро недалеко совсем наша семиэтажка. Старая уж совсем, шестьдесят второго года. Хотели в этом году ломать нас. Мы уж с дочкой и не чаяли новую квартиру получить, на наши-то доходы, а тут на тебе, «Готовьтесь», - говорят: «Будем вашу коробку ломать. А вам квартиру, комфортабельную, в новом доме». Ох мы и обрадовались. Далековато правда, на окраине, ну так на то оно в Москве и метро, чтобы всюду быстро добираться.

- Ну вот видите, - ободряюще сказала Ольга, - Недалеко от метро. Так они, наверное, как сигнал тревоги услышали, так сразу же на станцию и спустились. Наверняка сейчас на «Алексеевской», живы-здоровы, и о бабушке своей волнуются.

- Правда?! - и в глазах Валентины Петровны вспыхнула такая надежда, что Ольга, под пристальным взглядом старой женщины, так и не смогла сказать ей всей правды, а только ответила:

- Ну конечно правда. Уверена, о них там кто-нибудь обязательно позаботится и поможет. – Она помолчала и продолжила, - Валентина Петровна, я знаю, вам сейчас конечно хочется быть с ними, но я вас прошу, останьтесь сейчас здесь. Столько раненых, - она повела рукой вокруг: - Кто же им поможет? Вы, да я, да Игорь Иванович. На нас у них теперь вся надежда.

- Ну так вы же врачи, - Валентина Петровна смотрела, на Ольгу с Малышевым почти умоляюще, - Люди ученые. А я что? Это я в больнице уж значилась медсестрой. А на самом деле, какая там медсестра. Нянечка я. Когда-то, в молодости еще, сельскому фельдшеру помогала. Вот и все мое образование. Неученая я. Домой бы мне, а? Я вот тут с вами, а на душе неспокойно, все кажется, с моими, что-то случилось.

- Ну какая же вы неученая, - Ольга взглянула старой женщине прямо в глаза: - Вы посмотрите вокруг, сколько людей вы с Игорем Ивановичем уже помогли, - и она снова обвела рукой платформу вокруг: - А скольким еще помощь нужна!

Действительно, пенсионерка-нянечка и молодой ветеринар многим уже успели оказать помощь. У кого-то бинты покрывали серьезные ожоги, некоторые забылись сном после обезболивающих уколов, у одного мужчины импровизированная «шина» из кусков фанеры была аккуратно прибинтована к сломанной руке.

Но еще больше было тех, кто еще нуждался в медицинской помощи. И помощи срочной, не терпящей ни минуты промедления. И это только самые «тяжелые» - те, кого собрали в этот на скорую руку организованный полевой госпиталь на восточном конце платформы. А сколько еще пораженных и облученных дожидалось на станции. Тут нужен был хорошо укомплектованный и оборудованный медсанбат. А в наличие были только трое: молодой ветеринар; пенсионерка, в далеком прошлом сельская медсестра; и только один настоящий военный врач – Ольга Николаевна Шапошникова. И ко всему этому добавлялась явная нехватка самых необходимых лекарств и перевязочных средств, отсутствие медицинского оборудования, крови для переливания и многих-многих других вещей, необходимых для организации и работы госпиталя. Спасти, или даже просто попытаться спасти, всех этих людей, казалось было непосильной задачей для такого маленького коллектива, обладающего столь скудными ресурсами.

Но Ольга Шапошникова не привыкла сдаваться. Долгие годы работы в «горячих точках» приучили ее к одной мысли – если есть хотя бы одна надежда на спасение пациента, который нуждается в помощи, нужно сделать все, чтобы попытаться сделать эту надежду явью. Сделать, что только возможно самой и потребовать того же от своих подчиненных. А сейчас она видела много, очень много людей, которые не просто нуждались в ее, Ольги Шапошниковой помощи, от того придет ли эта помощь вовремя зависела их жизнь. И она должна была спасти эти людей, или, по крайней мере, сделать для их спасения все, от нее зависящее.

- Вы правы, мы конечно с Игорем Ивановичем врачи, - снова обратилась Ольга к старой медсестре: - Но разве мы вдвоем управимся здесь, без вашей помощи? – она быстро взглянула на Малышева, тот согласно кивнул. – Не управимся. Нет больше, врачей на станции, кроме нас троих. Кто же кроме нас поможет тут всем. Неужели же вы бросите их, а, Валентина Петровна?

- Но ведь дочка моя, внучка… - пожилая женщина развела руками, как бы оправдываясь.

- Валентина Петровна, - сказала Ольга как можно мягче, - Ведь поезда сейчас все равно не ходят, правда? – женщина кивнула: - Давайте так. Вы пока останьтесь на станции. Все равно пешком до «Алексеевской» сейчас добраться невозможно. А потом, как все немножко образуется, так вы и отправитесь к своим родным, а? Может, к тому времени и поезда уже пустят, так вы оглянуться не успеете, как дочку с внучкой увидите. А пока помогите нам с ранеными. Нам без вашей помощи никак. Правда, Игорь Иванович? – молодой ветеринар снова согласно кивнул. – Согласны?

- Что же делать… - женщина вздохнула и сказала: - Хорошо, что уж тут. Надо людям помочь. Глядишь, и моим кто-нибудь поможет, а? – и она снова посмотрела Ольге в глаза, ожидая подтверждения своей робкой надежды.

- Конечно поможет, - Ольга с облегчением кивнула, - А теперь давайте продолжим. Вон, еще одного пострадавшего несут. Кажется тоже с ожогами. Валентина Петровна, приготовьте бинты и антисептики.

Когда пожилая медсестра ушла в медпункт за очередной упаковкой бинтов, Ольга обратилась к молодому доктору: - Игорь Иванович, - она улыбнулась, - Игорь, - но тут же улыбка на ее лице сменилась озабоченным выражением, - Бинты, медикаменты, все из станционного медпункта? Как у нас с запасами?

- Да не густо, - Игорь развел руками: - На станции ведь, не было больших запасов. Предполагали, что в случае чего, на месте придется оказывать помощь только в первый момент, а потом врачи придут, спасатели, ну кому там еще положено. Кто же знал, что все вот так обернется. Хорошо еще, – он махнул в сторону лестницы, куда оставив Ольгу вернулся Большаков: - Сталкеры наши тут по ближайшим аптекам прошли, бинтов привезли, антисептиков, обезболивающего. А то бы нам тут совсем было туго.

- Кто? – Ольга удивленно вскинула брови: - Кто по аптекам прошел?

- О чем вы? – не понял Игорь.

- Вы как-то странно назвали тех, кто принес лекарства. Я думала, это отряд Большакова занимается выходами на поверхность, - Ольга была явно удивлена.

- Ах это? Да это я по привычке так их, сталкерами называю, - улыбнулся Игорь: - Я, знаете ли с детства творчество Стругацких уважаю. «Пикник на обочине», роман не читали? Фильм еще был такой в конце семидесятых. Ну так вот там так людей называли, которые в зараженную «зону» пробирались и ценности всякие оттуда добывали. А наши разведчики, чем не сталкеры? Да никто, вроде, не обижается на такое обращение, - он снова улыбнулся: - Даже нравится, сталкеры, разведчики неведомого.

- Да, конечно, - улыбнулась в свою очередь Ольга: - Конечно читала. Просто вылетело из головы со всей этой суматохой. Ну что же. Пусть будут сталкеры. А теперь давайте будем работать.

Ваша оценка: None Средний балл: 8 / голосов: 2

Быстрый вход