"Метро 2033. Парад-алле". Пролог. "Парад-алле". Отделение 1. Номер 1.

Парад-пролог.

Цирк просыпается на рассвете. Постепенно. Вместе с проникающими в него солнечными лучами. Первыми пробуждаются голуби на крыше, потом дворовые кошки, свернувшиеся в пушистые клубки, следом – животные в вольерах, а уж потом – двуногий персонал. Уборщики, униформисты. Заступают на дневную смену пожарные и охрана, отпуская по домам, отдыхать, своих полуночных коллег. Появляются и артисты. Кто-то приходит из гостиницы, кто-то со съёмных квартир, а другие – из своих гардеробных, в которых почему-то решили заночевать. Последними в цирке просыпаются телефоны. И тут же начинают оглашать кабинеты и коридоры громким звоном.

Когда же все встряхнулись и размялись, начинаются репетиции. Время, для настоящего артиста священное. Священное и трудное.

Работа на репетициях кипит. Цирк, все его комнаты, залы, закутки и коридоры заполняются шумом и голосами. Возобновляются разговоры и споры, длящиеся иногда годами. Кто-то кого-то зовёт, бежит по коридорам, обсуждает номера, «дежурит», рассказывая и слушая истории, кормит и чистит животных, репетирует на манеже, бежит к осветителям и звуковикам…

Бойкие, как воробьи, авторы разыскивают своих артистов или директора, мигают прожектора и разноцветные лампочки.

Со стороны может показаться, что здесь царит полнейшая неразбериха. Но именно из этого, непонятного стороннему человеку, мельтешения, бесконечных репетиций, труда униформы, звука, освещения, костюмов и грима и появляется на свет та пара часов волшебства, которое по-простому называется представлением. А за аплодисменты плата велика и деётся цирку наперёд. Это каждодневный труд, полная отдача сил, кровь и слёзы. Здесь работают только самые сильные и смелые, готовые посвятить цирку жизнь. Иначе нельзя. В цирке бегут, падают, разбивают колени, встают и бегут дальше.

Цирк – это волшебство. Но, как известно, никакое волшебство не появляется из ниоткуда. Вам это любой маг скажет. Или цирковой.

Мой коллектив прибыл на гастроли в Новосибирск не так давно, всего пару дней назад. И сейчас, когда все разместились, мы вовсю репетировали. Ведь через день премьера!

Джигиты Калинов, Тульский и Барбарисов, называвшие себя братьями Абате, суетились вокруг своих лошадей. Рыжий клоун по прозвищу Бродяжка Чарли бормотал текст очередной репризы, которые прямо лезли из него, как тесто из кастрюли. Но – увы! – часто мой друг придумывал сущую ерунду, над которой вряд ли кто-то будет смеяться, но частенько выдавал нечто такое, от чего весь зал просто стонал от хохота.

Когда закончилась репетиция первого отделения, униформисты установили вокруг манежа клетку, вышел я. Мои рычащие, пушистые артисты – следом. Не скажу, что не боюсь их. Всё-таки тигры есть тигры и нельзя знать наперёд, что им взбредёт в головы. Не боюсь, но держусь настороже, готовый заметить малейшее изменение настроения моих полосатых актёров. Конечно, на подстраховке всегда стоит человек с брандспойтом, но терять бдительность дрессировщику недопустимо.

С утра, едва придя в цирк, я иду к своим подопечным, чтобы поздороваться с ними, и каждый раз искренне радуюсь, когда они сами тянуться ко мне. Подставляют уши сквозь прутья клеток или тычутся носами в ладонь, словно рассказывая, как у них дела. Я люблю их. А они, выросшие рядом со мной с молодых когтей, любят меня. Однако, как я уже сказал, любовь любовью, а зверь зверем. Опасная это работа – дрессировщик. Опасная и сложная.

Рикша, тот тигр, что сидит на центральной тумбе, рассматривает своих более молодых соседей с видом умудрённого опытом сторожила. Его я приобрёл раньше остальных, ещё совсем крошечным тигрёнком, которого сам, как ребёнка, кормил молоком из бутылочки и всюду таскал с собой. Теперь этот маленький полосатый комок превратился в статного полосатого артиста с шикарными усами и громким рыком. Рикша был профессионалом, что меня удивляло и восхищало. Он не только быстро понимал, чего от него хотят, но и часто «покрикивал» на более молодых и легкомысленных хвостатых коллег. Одно слово – артист!

Репетиции часто заканчиваются поздно вечером, а то и вовсе заполночь. А утром снова на репетицию. В субботу и воскресенье – представления. Выходной у цирковых один – понедельник. Хотя некоторые умудряются репетировать и в первый день недели.

Теперь нам тяжеловато работать – залы заполнены едва ли наполовину. Зрители напряжены, и мы, артисты, это чувствуем. И изо всех сил стараемся не зажиматься, не пугаться прохладного приёма и улыбаться, улыбаться, улыбаться. Воздух заряжен тревожным ожиданием и надеждой. А может, всё ещё обойдётся? Но мобилизация войск, боевые действия, учения, эскадры истребителей и колонны бронетехники, проехавшей по улицам города, как на параде, не дают нам покоя.

Работаем в полупустом зале, хотя раньше наши представления проходили с аншлагами. За несколько дней до премьеры на окошке кассы цирка висело чуть хвастливое объявление «Билетов нет!». А теперь? Пачки ярких бумажек с не оторванным контролем так и пылятся в кассе.

Вне манежа, вне цирка, признаться, меня тревожило то же самое, что и зрителей, но на работе я забывал обо всём. Моё дело требует предельного внимания и высокого уровня мастерства. А будучи художественным руководителем и директором цирка «Червовый Валет», я должен решать ещё массу вопросов. Как разместили моих артистов, как ухаживают за животными, в порядке ли аппаратура...да и мало ли, что ещё?

Публика приходит на наши представления уже не за тем, чтобы посмотреть на красивое шоу, удивляться и восхищаться искусством цирка, как это было раньше, а за тем, чтобы на пару часов забыть о мрачных сводках новостей, вопящих газетных заголовках, митингах, армии и пугающих своей неопределённостью сплетнях. А мы работаем свои номера (прим.автора: артисты цирка говорят именно так - «работать номер»), даря людям это двухчасовое забвение. Да мы и сами в процессе работы забываем, что происходит там, за стенами цирка. Кажется, что те события где-то далеко и понарошку, а только цирк настоящий. Артисты, звери, манеж, музыка… А всё остальное – просто рассказанная кем-то история.

Непривычно тихие аплодисменты звуковой волной взмывают под своды зала и теряются где-то там. На высоте, ведомой лишь тем, кто устанавливает там аппаратуру гимнастов и самим гимнастам. Половинчатые, тусклые овации дополняет музыка, детские голоса из публики вызывают нас на бис, взращивая на лицах умилённые улыбки.

После представления мы общаемся с публикой, отвечаем на вопросы, выслушиваем похвалы или критику. Кажется, людям не хочется уходить отсюда и снова увидеть проезжающую по улицам бронетехнику или услышать грозные новостные сводки. Признаться, мне тоже. Я рад задержаться здесь, в цирке. Поговорить со зрителями, с артистами, побродить по их гримёрным, послушать истории или песни, поглядеть на новые костюмы, обсудить номера. Причесать гривы, погладить, накормить…

В моей гримёрной сидит, обнимая гитару, поющий Бродяжка Чарли. Тут же – несколько артистов и двое униформистов. Слушают. Я тоже слушаю. И от такой нарочито-весёлой клоунской песенки становится совсем грустно и тревожно.

Что будет? Обойдётся ли всё? Может, не так всё и худо, а то СМИ страсть как любят преувеличивать. А мы, те, что по эту сторону экрана, верим и нервничаем. Но грохочущие по улицам военные грузовики и тяжёлая техника – к чему это? К защите. Но наверняка ничего этого не пригодиться. Всё должно решиться мирным путём, а танки с бронетранспортерами просто отгонят обратно в части. А если нет? Что тогда?

- …и поедем по разнарядке в Москву… - сообщил жонглёр Симицкий воздушному гимнасту, обрусевшему французу, Леремалю.

Перебив Симицкого, с громким стуком распахнулась дверь. На пороге стоял побледневший Калинов, который, казалось, вот-вот упадёт в обморок. Лицо белое, руки трясутся.

- Симицкий, - прохрипел Калинов, дрожа – А нет больше Москвы…

Отделение 1. Номер 1.

Два ночи. Я не сплю. Смотрю, облокотившись на подоконник в своей гардеробной, на дома впереди. Маленькие квадратики окон мерцают сиянием голубых экранов, вливая в людей ещё одну порцию новостей. Значит, война началась. И она будет страшнее всех предыдущих. Человек ведь всегда совершенствовал орудия убийства себе подобных. Он умеет делать это как никто. Кажется, я сплю. Мы все спим, просто спим, и нам сниться кошмар. Скоро наступит утро и мы, проснувшись от ощупывающих лицо солнечных лучей, в панике подбежим к окну и вздохнём с облегчением. Ничего этого не было: ни танков, ни солдат, ни новостей. И Москва цела, стоит. Что ей сделается? А все эти страшные кадры, летящие с экранов телевизоров, нам просто приснились. И все радиосводки нам послышались – сигнал плохой.

Мы звонили. Целый день только и занимались тем, что звонили кому-то и куда-то. Некоторым отвечали, чьи-то телефоны были мертвы. Возможно, их хозяева – тоже. Мне не ответили. Никто. Пустые гудки, писк, тишина, холодный равнодушный голос женщины-автоответчика, предлагающей перезвонить позже. Не впасть в отчаяние, как же это, оказывается, трудно. Мне было страшно. Что, если мой город уже стёрли с лица Земли и географических карт? Что, если его постигла участь столицы?

Но поверить в происходящее до конца у меня никак не получалось. Как же так? Как допустили? Каким образом через систему ПРО прорвались ракеты, искромсавшие страну? Чем ответили наши войска? И когда это закончится? Что теперь делать нам?

Утром не репетировал никто. Многие сидели по своим гардеробным и терзали телефоны. Кто-то ревел в фойе. Другие уходили к своим животным. Накормить, вычистить, поговорить, отвлечь себя. Однако четвероногим артистам и пернатым сегодня было не до разговоров. Они были взвинчены не меньше нас. Чувствовали. Рикша попытался прогнать меня, зарычав из клетки, но я не ушёл. Мой полосатый друг вскоре понял, что со мной спорить бесполезно и улёгся на пол, недовольно постукивая хвостом. Я разговаривал с Рикшей. Честно признался, что боюсь. А тебе

ведом страх, хищник?

Грохот тромбонов и литавр, гремящий из зрительного зала, заставил меня подскочить. Весёлый такой марш, громкий, бодрый и знакомый каждому цирковому. Тревога. Авральный марш. Со всех ног спешу на манеж, разобраться, что произошло. По коридорам мечутся секретари, униформа, техники…

Учения, что ли? Мы иногда проводим подобные мероприятия, на всякий случай. Во время учебной тревоги каждый из нас спокоен, как наши питоны, каждый знает, что должен делать и куда идти. Никакой паники, никаких нервов. Всё должно быть доведено до автоматизма, как наши номера.

Когда начинают пищать флейты, вбегаю в зрительный зал, где собрались все мои артисты. Некоторые уже не на шутку паникуют, но своё дело делают.

- ЧП! – кричит пробегавшему мимо меня пожарному светловолосый униформист.

- Там не ЧП, там полнейшая задница! – орёт в ответ, перебивая гудящий из динамиков духовой оркестр, пожарный.

Я и остальные артисты бросились было к клеткам, вольерам и денникам с животными, чтобы успокоить, а, если потребуется, и эвакуировать животных, но пожарный закричал:

- Не успеете! Спасайтесь! В метро бегите! Через четырнадцать минут закроют двери!

И поспешил впереди всех.

Четырнадцать минут? Какие двери? А как же мои животные?! Но меня уже выталкивают из зала в фойе, а оттуда – на улицу. Люди мечутся беспорядочно, кто-то выбегает на проезжую часть и тут же исчезает под колёсами несущихся с бешеной скоростью автомобилей. Одна из машин теряет управление и врезается прямо в толпу, снося людей как легкие мешки, набитые стружкой.

Вокруг метались люди, плохо понимая, что происходит и куда бежать. Не все могут сохранить ясный рассудок в подобной ситуации. Многие, в том числе и моя труппа, бегут к метро. Кажется, до входа всего ничего, но преодолеть эти пару сот метров не так просто, когда тебя со всех сторон толкают, зажимают, хватают за одежду. И тебе тоже приходится отталкивать, оттеснять, пробиваться и при этом стараться не терять из виду своих. Кто-то отстал, но в такой толпе их уже не отыскать.

- Держаться вместе! – я пытаюсь перекричать многоголосый хор паники и отчаяния – Не отставайте!

Споткнувшись об колесо припаркованной на стоянке машины, падаю и пребольно бьюсь плечом о бампер, а коленями об асфальт, теряю из поля зрения рыжеволосую голову лучшего друга, машинально ищу его глазами, но тут же кто-то из своих поднимает меня и подталкивает, заставляя бежать дальше. Мимо Вознесенского Собора, вниз по улице. Четырнадцать минут. Сколько отведённого нам времени, из этих четырнадцати минут, уже прошло? В голове бьётся только одна мысль – как можно скорее добраться до заветных дверей. «Вход». «Выхода нет».

Вздрогнула земля, люди вокруг завопили ещё громче, замерли на долю секунды и с утроенной силой ринулись в проулок. Вход в метро уже за углом, нельзя терять ни мгновения, но я против воли оборачиваюсь.

Святые угодники…

Белые хвосты, рассекающие небо на части, гром. Хочется зажать уши руками, но тогда нечем будет пробивать себе дорогу через толпу. Белые хвосты…как бумага, как раскатанные свитки, на которых записана летопись всех наших войн. Ракеты. Металлические капсулы с ядом для Земли и смертью для тех, кто не успел забиться поглубже и запереться на все засовы.

Бродяжки Чарли нет. Вижу его. Всего несколько секунд, которые потом врежутся мне в память как тавро в кожу. Беднягу толпа обезумевших от страха людей зажала в углу. Тоненький маленький клоун остался там, в нише бетонной стены. Я резко повернул назад, к нему. Помочь, спасти. Но через пару шагов я получаю от кого-то апперкот и падаю на землю. Чудом не затоптанный толпой, поднимаюсь, но Бродяжки уже не вижу. Меня ожесточённо пихают в спину, я кричу, срывая голос, зову друга, но разве тут услышишь? Даже особенный цирковой свист, которым мы перебивали вокзальный гомон и подзывали к себе своего экспедитора, растворился в чудовищной какофонии паники. Бродяжка Чарли…наш товарищ и любимец публики…где же твоя яркая рыжая голова? Я не вижу её.

У дверей метро образовалась давка. Никто не пропускал вперёд женщин, детей и стариков, которых всегда полагается спасать в первую очередь. Кто уж успел. Извините. Все мы хотим жить.

Как мы проскочили через эти двери – не понимаю. Вниз, через разветвлённый переход с сотней торговых киосков. Светящаяся табличка под потолком .«К поездам метро». Вниз.

- Не отставать! – кричу я, не жалея связок. Командую скорее по привычке, чем из надобности. Всё равно меня вряд ли услышат в сплошном, разноголосом крике людского ужаса. Но я ведь директор, я отвечаю за своих артистов.

Мимо касс и стеклянной будки дежурного, через отключенный турникет, вниз, на станцию. Едва я ступил на пол «Проспекта», как гермодверь начала закрываться, отрезая станцию от лестницы, от поверхности, от тех, кто остался там, не успел вовремя. Оглядываю артистов. Многих не хватает. Вижу их. Кто-то успевает проскочить, кто-то просачивается в щель в самый последний момент, рискуя быть раздавленным заживо.

Я не нашёл в себе сил сойти с места. Стоял и смотрел, как закрывается железная стена, как с той стороны в неё кто-то барабанит, но открывать никто не торопиться. Не положено, говорят. Инструкция.

Оглядываю труппу. Многих здесь нет. Не успели. По платформе в полной прострации бродят люди. Узнаю тех, с кем работал. Униформа, техники, бутафоры, гримёры…

Разбредаемся кто куда. В одиночестве переживать своё горе и глотать ужас. И я остался один посреди разноголосой толпы беженцев с поверхности.

Шок. Первой реакцией на случившееся был шок. Как же так? Такое только в кино бывает. О таком только в книжках пишут. Подобное, конечно, может случиться и в реальности, но не с нами, нет! С кем-то другим.

Бродяжка…

Кажется, я заплакал. По нему, по всем, кто не успел спрятаться, нырнуть в подземные норы и сбежать от белых летописей войн, записанных кровью на дымных «хвостах» ракет.

Ваша оценка: None Средний балл: 7.9 / голосов: 15
Комментарии

Опасность тем страшней, чем она маловероятней.

Джон Голсуорси

Атмосфера есть, правдоподобие не очень. 8.

Ну, скажем, даже при массовом пуске ракет, даже минометным способом старта, земля не "вздрагивает", по крайней мере для тех, кто не находится в ВКП рядом собственно с ШПУ. Поскольку конструкции современных шахтных крышек исключают повышенные вибрации (их можно увидеть на многочисленных фото). А вот воздух очень даже "вздрагивает" - рев гиперзвуковой реактивной струи маршевого РДТТ с полным, неотгоревшим еще, зарядом слышен за километр, как минимум.

Или вот еще - они куда-то "разбрелись", а

1) подготовка к удару начинается с момента занятия позиции в ЗС и

2) сейсмоударные волны, сотрясение почвы при обрушении высотных зданий над оголовками станций метрополитена очень даже слышны - это доказали замеры на полигонах, на том же Опытном поле. Падает мебель, патроны под лампочки Ильича срывает так, что баллоны ламп отрываются, не успев лопнуть иногда (видел кадры не в ютюбе). Грохот с амплитудой 80-120 дБ.

3) фора в 4...8 часов после нанесения удара по столице - это слишком. Либо это пошел обмен ответно-встречными ударами (пауза, связи нет, руководство перебито), либо все еще хуже и сразу массированный контрсиловой удар на предотвращение ответно-встречного... в этом случае большинство горожан узнает такие новости на том свете. Но никак не от своего менеджера.

________________________________________________________________

Гуманизм - наша профессия. Никто не должен страдать бессмысленно, ибо это садизм.

Спасибо. Будем дорабатывать.

Ну, ежели будете дорабатывать - то замечу, что слово "эскадра" применимо только к кораблям. Подразделение самолетов называется "эскадрилья". И ещё. ``У России есть две беды - "-тся" и "-ться"''. :)

Быстрый вход