"Метро 2033. Парад-алле". Отделение 1. Номер 6.

Устало откинувшись на спинку вертящегося стула, я с мрачным видом уставился в потолок, на котором красовались погасшие лампы дневного света. Несмотря на то, что на «Проспекте» был генератор и техники, обслуживающие электросеть, в комнатушку радиоштаба электрический свет не заглядывал уже два дня. Наверное, где-то обрыв. Я сам мог бы поглядеть проводку, но после прошлого раза не рискну. Мало того, что тогда меня едва не закоротило, так и местные электрики теперь не упускают случая пошутить над электрическими похождениями местного циркового директора.

- О! Искромётный Эдуард Дадаров! – торжественно провозгласил электрик по прозвищу Седой, едва завидев меня, шагавшего на очередное дежурство в радиоштаб.

Нет, я и электричество несовместимы и в непосредственном контакте даже опасны для себя, проводки и окружающих.

Так что приходится довольствоваться маленькой керосиновой лампой, стоящей на столе. Всё-таки это, смею заметить, расточительство чистой воды. Или правильнее сказать чистого керосина? Дешевле вызвать техников - пусть починят проводку. Нельзя же сидеть тут в темноте и слушать шипение пустого эфира.

Топливо в метро ценилось на вес золота. Горючее с поверхности регулярно доставлялось на станции отважными сталкерами. Но топливо там скоро закончится, это понятно и ребёнку. Так что химики и самоучки с «Октябрьской» и «Сибирской» рьяно взялись за дело, изобретая какой-то новый вид горючего. Интересно, что у них выйдет?

- Говорит Новосибирск! Станция метро «Красный Проспект»! Кто-нибудь слышит нас? Отзовитесь! Приём! – монотонно повторял я в микрофон.

Ничего. Эфир пуст, но администрация «Проспекта» дала приказ – искать до тех пор, пока не найдём. На такой работе сильнее всего одолевает отчаяние, а после нескольких часов в полутёмной комнатке и однообразного повторения заученных до автоматизма фраз хочется только одного – занять мысли чем-нибудь другим. Хоть на зелёные плантации, хоть на патрулирование станции, хоть в дозор вне очереди. На любую, какую угодно работу, только не в радиоштаб.

Но установленная трудовая повинность обязывала меня один день в неделю дежурить здесь, дважды – патрулировать платформу, время от времени запирая пьяниц в подсобное помещение под платформой – вытрезвитель. Ещё раз в неделю я ходил с группой из четырёх человек в дозор. Мы проходили по первому тоннелю, разведывая обстановку. Так, по крайней мере, выражался усатый подполковник Янченко. Нам поручалось проверить, нет ли где обрушений тоннеля, не заливают ли его грунтовые воды. Телефонную линию между «Проспектом» и «Гагаринской» прокладывали тоже при нашем участии.

Ещё три раза в неделю я работал на зелёных или грибных плантациях. И только в среду мне было позволено отдохнуть. Ну как отдохнуть…

Начальство «Проспекта» пошло нам навстречу и всех членов труппы «Червовый Валет» устроили на работу так, чтобы мы все по средам были свободны и могли репетировать в одном из подсобных помещений.

Будто бы роясь в старых чуланах, мы снова извлекали на свет наши умения. Сёстры Шаповаловы разминались в два раза дольше, чем всегда, я чуть ли не заново учился жонглировать, ведь для жонглёра несколько дней без тренировки – это уже много, тяжело восстановиться. А сколько не тренировался я? Герман, Белый клоун, единственный, оставшийся в живых из нашей пары Белый-Рыжий, спешно вспоминал свои репризы (прим.автора: реприза – в цирке - короткая словесная шутка или смешное действие в выступлении клоунов) и интермедии (прим.автора: интермедии - это маленькие сатирические комедийные пьески, нередко на сюжеты устного народного творчества). Иллюзионист Бертрандо засел за чертежи нового реквизита. Леремаль стал балетмейстером, заменив нам оставшегося наверху Шапичкина. Граф корпел над эскизами грима. Римма, как могла, помогала отцу. Притаскивала мелкие бумажки, игнорируя стопки писчей бумаги, лежащие на ящике из-под апельсинов.

- Бумагу надо экономить, - назидательно подняла палец кверху рассудительная девочка.

С каким-то весёлым отчаянием труппа готовилась к выступлению, на успех которого никто не надеялся. Просто работа в цирке была для нас такой привычной, такой знакомой. Она была нашим призванием, нашей страстью, нашей жизнью. Репетируя по средам, мы постепенно ставили новые номера, придумывали новые шутки и вот тут-то поняли, что у нас нет реквизита. Совсем никакого, если не считать тех резиновых мячиков, которыми жонглировал я.

Впрочем, проблемы отсутствие снарядов, бутафории и реквизита не составляло. Если попросить местных столяров помочь, да приплатить им патронами, ставшими в метро универсальной денежной единицей, то всем необходимым мы сможем обзавестись. В принципе, нам нужны только снаряды для номеров с жонглированием. Герман сказал, что изготовит себе реквизит самостоятельно. То же самое сказал и Бертрандо.

- Когда делаешь реквизит – привыкаешь к нему, в руках вертишь, что-то придумываешь. И предмет становится тебе родным, - любил повторять маг.

Успокоенный мыслями о неспешной подготовке к выступлению, я вышел на платформу и направился к себе в палатку, намереваясь отдохнуть после многочасовой утомительной репетиции. Едва голова моя коснулась подушки, Морфей тут же сцапал меня в свои мягкие объятия.

По ночам меня мучили сны. Нет, не кошмары. Никаких монстров, огня или трупов со вспоротыми животами и вываливающимся комком скользких внутренностей, нет. Это были самые обычные сны, на которые я раньше не обратил бы и внимания, позабыв их с первыми лучами солнца. Но в метро солнца нет. И сны забываются куда хуже. Я и подумать не мог, что после таких ночных видений буду просыпаться с ноющей душой и сжатыми кулаками. Во снах ко мне приходили полосатые шатры, манеж, зрители, шпрехшталмейстеры (прим.автора: шпрехшталмейстер - ведущий цирковое представление. В современном российском цирке называется - инспектор манежа), клоуны, Рикша…

-Ворон? – прошептал мне на ухо умирающий город, пока я шёл по шпалам железнодорожных путей под открытым, голубым до рези в глазах, небом.

Не знаю, где именно находилось это место. Дорога бежала через поле. Ржаное поле, залитое солнечными лучами. Неподалёку от рельс, у старого, пережившего уже не один век, витого фонаря, лежал пестривший наклейками чемодан. Наверное, кто-то, садясь в поезд, позабыл его, но ещё вернётся за пропажей.

Поле кончилось. Шорох ржи сменился перешёптыванием воды. Дорога, залитая ею в незапамятные времена, шла по прямой, теряясь в перспективе. Где-то в отдалении мигал семафор, торчащий из гладкого зеркала воды. Я побрёл дальше. Странно, но куда-то подевались мои высокие ботинки. Впрочем, от них сейчас было бы мало проку. Всё равно вокруг вода по щиколотку.

- Я – Бог, - шепнул кто-то с островка, находящегося далеко на горизонте.

-…далеко… - отозвался Эхо, услышавший мои мысли.

- Взяли! Взяли! Взяли! – хором кричали басовитые мужские голоса.

Я оглянулся. Позади, на ржаном поле, по старинке, вручную натягивали цирковой шатёр.

- Если твоё сердце, забыв о солнечном свете, о самом его существовании, зачерствеет и замёрзнет, покрывшись инеем – его разобьют. Ведь лёд так хрупок. Но живое, горячее и любящее сердце разбить невозможно.

Это сказал мне кто-то, проплывающий по воде в перевёрнутом зонтике.

Ваша оценка: None Средний балл: 8.2 / голосов: 6

Быстрый вход