Выход 493. Глава 9

Глава 9

Они возвращались в город.

Не тою извилистой улочкой, что вывела спасающихся бегством Секача с Крысоловом к озеру, а, – вопреки всем учениям о тактике перемещений в городе, – широкой, центральной улицей имени Ленина, с нетленным и ни на грамм (по крайней мере с виду) не поддавшимся тяжелому прессингу времени, памятнику вождю. И хотя здравый смысл всем троим подсказывал, что это не совсем правильное решение – двигаться посреди проезжей части, да еще и в самых что ни есть худших условиях видимости, когда окружающие предметы становятся видимыми не раньше, чем за два метра, они упорно шли, всецело полагаясь на слух и удачу.

Относительная тишина длилась не одну минуту, и Крысолова это не могло не насторожить. Еще бы! Шли бы они вот так по Киеву – уже давно стали бы чьей-то легкой добычей. Уж то, что с какой-нибудь тварью в перебранку вступили бы, даже не вопрос. И передвигались бы не вот так, словно на прогулку вышли, а короткими перебежками: от здания к зданию, от угла к углу, один за другим, прикрывая друг другу тылы и выверяя каждый последующий шаг, будто последний.

Но, как это ни странно, Яготин весьма сдержанно и умеренно высказывал свою неприязнь к незваным гостям, натравив на них за все это время всего лишь два крылача, свору самоустранившихся после разговора с Крысоловом собак, ну и этого психопата, который кроме попорченных нервов, больше не успел причинить им никакого вреда. Что ж, крайне скудно. Тем, кто выживал в девятибальных штормах, эта легкая качка казалась притворной и наигранной. Конечно, для увеличения общего балла можно еще и накинуть повстречавшихся Леку монстров, но если он их не видел, то лучше будет оставить их в покое.

Кто-то, разумеется, сочтет это за безумие, кто-то непосвященный подумает, что сталкеры малость рехнулись, если чуть ли не с надеждой всматриваются в туман и чуть ли не выпрашивают чтобы из него пускай хоть что-нибудь на них выпрыгнуло! Странные люди. Ведь нет мути всякой – и отлично! Зачем искать себе приключения на задницу? Не слыхать ни чьего тяжелого дыхания за спиной, ни хищного рыка из подворотен, никто не скребет когтями по бетонным ступеням, выбираясь из подвалов многоэтажек, даже вездесущих собак, и тех нигде не видать – так слава Богу!

Но бывалые хорошо знают эту примету: если обитатели города прячутся, то это может означать только одно – ждать стоит куда больших проблем.

И они есть, никуда они не девались, они везде и повсюду, - чутье Крысолова еще ни разу не подводило, - но какого представления они все ждут?

Ответ пришел издали. Оттуда, откуда ждать его совсем не хотелось.

Они уже успели отойти от мертвого яготинца на достаточное расстояние, когда со стороны озера (читай: болота), бывшего некогда гордостью этого города, послышался громкий бурлящий звук.

Трое остановились и оглянулись – нет, не для того, чтобы прислушиваться, на это у них просто не было времени – чтобы убедиться, что им не почудилось. Что это не подшучивает над ними воображение. Но, раз уж им это послышалось троим, о каком воображении могла идти речь?

- Что это? – не ожидая ответа, спросил Секач.

С таким звуком уходит вода в сливное отверстие. Такой звук издает вскрытое тонким лезвием ножа горло. От этого звука все внутренности сжимаются в тугой узел, тело начинает бить крупная дрожь, а в прояснившейся голове не возникает никакого другого желания, кроме как броситься со всех ног и бежать… Бежать… Куда глаза глядят, пытаясь не вспоминать о той памятке в деревянной рамке под стеклом, прикрепленной первыми сталкерами к воротам на северной заставе, на которой большими черными буквами было написано: "Человек, помни! Теперь ты – паразитирующий организм!".

Они всматривались до режущей боли в глазах, но там, внизу, не было видно ровным счетом ничего. Туман поглотил и часть улицы, и озеро, и лодочную станцию, и берег с пузырящимся илом, полностью растворив их. Всматривайся хоть до посинения – не увидишь ничего, кроме трепещущего, отчего-то принявшего болезненно-желтый оттенок, протягивающего вперед свои полупрозрачные сяжки, смога.

"А вот нежити здесь хватает. Скоро с озера вон поползут…" всплыли у Кирилла Валериевича в голове слова психопата. Всплыли и повисли, словно протянутый между столбами над дорогой красный транспарант.

Отгоняя от себя самые жуткие мысли, Кирилл Валериевич подтолкнул застопорившегося с раскрытым во всю ширь глазом Лека, и тот содрогнулся, будто к его плечу прикоснулась сама смерть.

- Пошли. – Крысолов потянул его за рукав, и тот поплелся за ним как ребенок, которого выводили из магазина игрушек за ручку, а он все хныкал и оглядывался. – Расскажи-ка лучше где ты нашел место для сохранки.

- На складе, – ответил Лек, удивившись собственному голосу.

- На каком еще складе? – спросил Секач, впервые выдав свое присутствие. – Где ты его выискал при дороге-то?

- Не знаю, может то и не склад... Но там было много бочек с химией.

- Я знал, что ты справишься, - Кирилл Валериевич посмотрел на него, как тренер на получившего медаль спортсмена. – Значит, не зря мы за тобой шли. Вот сейчас "Разведку" еще заберем и – догонять своих, они уже минут десять как выехали на Пирятин. Ну а нас-то ты как нашел?

- На звуки выстрелов шел.

- Молодец, хвалю, - он засмеялся и потрепал его по затылку. – И спасибо, что умеешь хорошо стрелять. Мы теперь твои должники.

Крысолов не хотел сейчас говорить. Ему, если честно, даже языком воротить было невмоготу, но в то же время он знал, что говорить просто должен. Должен, иначе если он умолкнет, умолкнут они все. А состояние Лека его волновало сейчас куда больше, чем отвратительное бульканье – уж на этих-то всяких он за свои года насмотрелся до нехочу. И звуков всяких наслышан, хоть коллекцию записывай. Молодого бойца нужно было как-нибудь раскудорхать, не дать ему загрузиться и истязать себя.

Но когда с озера снова донесся (заметно громче, заметно ближе) щекочущий нервы звук, от которого у одного вмиг похолодела кровь в жилах, а у второго вниз по спине промчались тысячи мурашек со студеными лапками, Крысолов также невольно вздрогнул и поежился.

- Ребятки, давайте-ка будем быстрее шевелить окорочками. Лек, мы хоть правильно идем к трассе? Ты точно оттуда пришел?

Тот больше не оглядывался, но и шагу не прибавил. Утвердительно кивнул головой, не особо утруждаясь мыслью, увидел ли его кивок Крысолов, и крепче сжал трофей. Его глаз теперь был сосредоточен на какой-то невидимой точке впереди, будто у продирающегося сквозь мглу адского поезда, навек проклятого единственной и бесконечной железной дорогой.

- И откуда этот туман здесь взялся? – оглянулся на Крысолова Секач.

- Надо было, Серега, физику учить, а не на самокрутки расходовать, - попытался поднять настроение Кирилл Валериевич, выдав натянутую улыбку. – Знал бы, что если холодная вода попадает на горячую землю…

Лек внезапно остановился, резко обернулся, поднял руку с растопыренными пальцами, потом сразу же сжал в кулак, прищурился. Крысолову это понравилось – то, как он это сделал. Властно, жестко, сильно. Этим он напомнил ему его самого в молодости. Как это – когда ты на секунду оказываешься главным, обретаешь необычную важность, потому что тебе удалось расслышать то, на что не обратили внимания ветераны и узреть то, что ускользнуло от их острого, цепкого взгляда.

- Что такое, Лек? – тихо спросил Крысолов.

- Слышите? – разогнул он указательный палец.

Сперва кроме отдаленного клокочущего звука, что стал ближе, но еще не представлял какой-либо опасности, не было слышно ничего. Капающая с крыш домов вода, журчание ручейков вдоль дороги, обычное, как для мертвых городов, постукивание оконными рамами, слабое поскрипывание дверными петлями – вот и все звуки, которые когда-то будоражили фантазию сталкерам-первишникам, а теперь стали обычным антуражем бывших людских поселений.

Их шлемы были сконструированные разработчиками-акустиками так, чтобы можно было улавливать все звуки до мельчайшего шороха, а голос выдавать практически без искажений. Но расслышать что-то особенное, что расслышал Лек, им все еще не удавалось.

Крысолов уже хотел было сказать, что у них нет времени, что нужно идти, как справа от вышедшего немного наперед Секача задорно всхлипнул короткий, резкий, словно ударившийся оземь колокольчик, детский смешок.

- Поиграйте с нами… - прозвучал тонкий мальчишеский голосок у Кирилла Валериевича за спиной. И снова короткий смешок.

Крысолов не оборачивался. Ему достаточно было отражения в глазах Секача, чтобы предельно ясно и отчетливо понять – позади него, кроме белой, с болезненно-желтым оттенком, опустошенности, нет абсолютно никого. Ничего. Но даже, невзирая на это, сердце у него заколотило так бешено, что, казалось, вот-вот начнет выдавливать кровью глаза.

- Ну, же… - снова сзади обиженный детский голосок. – Давайте играть!

Секач с трудом проглотил застрявший в горле ком. В эту минуту он больше напоминал засушенную тарань, нелепо всматривающуюся своими безучастными глазами в одну точку, но ничего поделать с собой не мог.

- Идемте, - губами произнес Крысолов и, осторожно ступая, пошел вперед.

Пересиливать ощущение холодного дыхания в спину и игнорировать чувство, будто кто-то повторяет твои движения шаг в шаг, с играющей улыбкой на детском личике, с каждым шагом становилось все труднее и труднее.

Теперь к тому смешку прибавился еще один. Такой же звонкий, резкий, веселый и такой же неживой. А к тому еще один. И еще. И еще. И еще.

Их обувка азартно выстукивала, отбивая по асфальту сбивчивые, несинхронные ритмы, и уже только от этого можно было тронуться умом. Дети водили хоровод вокруг них в непроглядном матово-желтом мареве, подпрыгивая, пританцовывая, смеясь, зазывая играть веселыми голосками, а сталкеры шли, спина к спине, отрешенно крутя головами во все стороны, помалу проталкиваясь вперед, словно сквозь толщу ваты, вытаращив глаза и сжимая в руках оружие, будто оно могло им чем-то помочь.

- Ну почему же вы к нам не идете? С нами так давно никто не играл… Мы любим играть в прятки…

- Ненавижу эту игру, - просипел Крысолов, ощутив как по лбу градом покатил пот.

Секач тоже сказал что-то, но внезапный визгливый смех у него за спиной целиком поглотил его слова.

- Кто не спрятался…

Это было очень сложно – противиться желанию оглянуться назад и выпустить очередь наугад, по кому-нибудь, да хоть бы в озеро с пузырящимся илом. Но оглядываться Секач не стал – что-то подсказывало ему, что морок уже давно скрыл свое дитя, и если он оглянется, то лишь еще больше развеселит этих маленьких (маленьких ли?) демонят.

Что-то слабо скрипнуло впереди. Словно разгибались чьи-то задеревеневшие суставы.

Еще раз скрипнуло, уже увереннее. Тишина. Снова скрип. Снова…

Озвучивать догадки никто не хотел, да и не было в этом никакого смысла – оно уже само приближалось к ним.

Крысолов тут же опустился на одно колено, Секач убедился, что автомат снят с предохранителя, а Лек упер в плечо новое оружие, наклонив голову к прицелу. Они целились в сторону скрипа, позабыв о том, что со стороны озера к ним приближается источник другого звука.

- Раз, два, три… Кто не спрятался – мы не виноваты…

Из лесу повеяло гнилой древесиной, подсыхающей землей и еще черт знает чем, что вытянуло сквозняком из нор лесных обитателей.

Туман впереди рассеялся и из него, будто из дымчатой вагины, скрипя ржавыми осями, выкатился, остановившись в полуметре от обмерших сталкеров, старый трехколесный велосипед...

Он уперся передним колесом в бордюр, как раз под круглым знаком с едва различимым белым прямоугольником на красном фоне. Руль слегка повернут влево. Он был насквозь проржавевшим, и лишь благодаря маленькому пластмассовому сиденьицу белого цвета и пластмассовым ручкам на руле, с которых свисали по обе стороны разноцветные ленточки, он не напоминал конструкцию, сделанную из человеческих костей.

Кто-то схватил Крысолова за руку чуть повыше запястья. И раньше чем он успел ее отдернуть, ощутил неистовый холод, будто опустил руку по локоть в ванную с жидким азотом.

- Ха-ха, мы вас нашли, теперь вы нас ищите… Ха-ха, мы здесь, рядом…

- Они просто хотят с нами поиграть, - вдруг произнес Лек и что-то в его голосе переменилось. Кирилл Валериевич не сразу понял что именно, но перемена эта ему ой как не понравилась.

- Где вы? - Лек отсоединился от ощетинившегося стволами на несчастный велосипед триумвирата, и прежде чем Крысолов понял, что к чему, он сделал шаг в сторону и опустил оружие.

"Поддался!", вихрем пронеслось в головах обоих ветеранов.

Кирилл Валериевич настиг его двумя большими шагами, повернул к себе и не особо раздумывая, отправил молодого сталкера, что называется, "на Одессу", ударив лбом ему в область переносицы. И пускай наличие шлемов не дали в полной мере ощутить мощь удара, Лек все же отступил на шаг, наклонился и затряс головой, будто пытаясь избавиться от влетевшей под забрало пчелы, а потом выпрямился и недоуменно уставился на командира.

- Назад, я тебе сказал!

"Разрезанное горло" издало свой бурлящий клокот где-то совсем рядом, и тут же огромное – толщиной побольше туловища человека – щупальце с омерзительными, торчащими во все стороны присосками, похожими на расширяющиеся сопла ракет, со свистом пронеслось у них над головой. Не успели сталкеры еще ничего понять, как за ним сразу же последовало второе, немного ниже. Крысолов единственный, кто успел пригнуться. Секача же сбило с ног как застоявшуюся кеглю. Он перекувыркнулся в воздухе, но ему таки повезло приземлиться на прежнее место. Лека же, как самого легкого, со свистом отшвырнуло куда-то в сторону, в самую гущу тумана.

Не раздумывая, Крысолов рванул за ним.

- Лек! Ле-ек!!!

Одно щупальце с громким хлюпающим звуком прилипающих к асфальту присосок, хлобыстнулось на землю прямо возле него, заставив его тут же остановиться, как вкопанному, и, с трудом сдерживая в себе рвоту, смотреть на этот отвратительный, покрытый бородавками и водянистыми полупрозрачными присосками отросток. Второй шлепнулся с другой стороны, так, что Крысолов оказался будто бы между раздвинутыми указательным и средним пальцами.

Значит, тварюга знает куда нужно класть свои отростки, - пришло на ум объяснение. – Не получилось смести – будет пытаться придавить!

В том месте, куда, по подсчетам Крысолова, отлетел Лек, лежал лишь его шлем. Он поднял его, огляделся по сторонам. Щупальца тем временем оторвались от земли, взмыли вверх. С такой легкостью, будто сам Господь Бог поднял их туда.

- Лек, мать твою! Секач! Серега, сюда! Только не стрелять!

Краем глаза он успел увидеть, как сверху на него снова падает черный отросток. Инстинкт самосохранения – великое дело, за него, по возврату в Укрытие, следует выпить не одну бутыль в "Андеграунде", и пускай только Петрович попробует не поставить самой ядреной!

Разбив под собой асфальт и сотрясши землю подобно упавшему астероиду, щупальца повалились крест-накрест, накрыв аккурат то место, где только что стоял Крысолов.

- Как вам наши игры?.. – детский голосок и чье-то прикосновение к спине. Ледяной холод тут же волнами разошелся по всему телу, но даже сквозь плотный спецкостюм Кириллу Валериевичу удалось прочувствовать, что прикоснулась к нему, легонько толкнув в спину, маленькая ладошка.

- Секач! – выкрикнул он, уставившись в клубящееся облако.

- Здесь я, - послышался знакомый голос, и облако исторгло из себя грузное тело оглядывающегося во все стороны Сергея.

У Крысолова отлегло от сердца. Щупальца уже поднялись и вот-вот следовало ожидать их падения, потому он подхватил напарника за локоть и указал на место впереди, где туман поредел и сквозь него просматривались темные силуэты многоэтажных домов.

- Там укроемся! – выкрикнул он и подтолкнул Секача вперед.

Они уже рванули было туда, позабыв, что бежать-то как раз нельзя, как вдруг в том месте, где туман просветлел, обнажив широкий проем в кирпичной стене – проезд со шлагбаумом, открывающий путь к многоэтажкам, они увидели всех детей…

Пятеро стоявших друг подле друга мальчишек в одинаковой одежде и четверо девчонок, как маленькие хористки на подиуме в протестантской церкви, в белых туфельках и гольфах, с белыми же бантиками, перед ними. Праздничные наряды, праздничные прически. Но они больше не улыбались и не смеялись, на их лицах застыли участливость и интерес. Так, будто невидимый фотограф попросил их сосредоточиться на его фотоаппарате, возможно, прибегнув к старому и весьма глупому способу концентрации внимания, пообещав детям, что из объектива вылетит птичка.

И если бы не присматриваться… Если бы не подходить к ним ближе… все могло бы показаться нормальным. Дети как дети, ничего особенного. Если бы не маленькая деталь… Если бы у них были бы глаза, а не черные, неестественно круглые впадины…

Лек стоял перед ними, такой четкий, такой реальный после долгих минут пребывания в густом тумане, что даже сначала не поверилось, что это на самом деле был он. Именно за ним так пристально следили детишки. На нем сомкнулись их полые взгляды. К нему устремились их маленькие лица. Он был актером, а они были его зрителями. Вот он зашевелил руками, отложил в сторону винтовку, расстегнул сверху молнию, отцепил защитную пластину на шее, достал из сапога нож и медленно понес его к лицу… о, Боже, к глазу…

С детьми начало что-то происходить. Они приоткрыли рты и их челюсти, будто пластилиновые, оттянулись вниз до груди, напоминая жуткую картину Мунка1 (1 "Крик"). А из открывшихся ртов толчками начала вытекать вязкая черная слизь.

- Лек!!! – Крысолов бросился к нему со всех ног. – Лек, нет!!!

Секач опередил его, поскольку был ближе, схватил молодого сталкера за запястье, потянул руку на себя. Но умелый выворот и лезвие короткого финского ножа прошлось ему по ладони, разрезав перчатку. Подоспевший Крысолов поймал руку Лека в замок, выбил с нее нож и подсечкой сбил снайпера на землю.

- Кирюха! – выкрикнул Секач, смотря куда-то сквозь него.

Но миновать в этот раз встречи с отвратительно липким щупальцем, решившим дать наотмашь, не удалось. Крысолова ударило в грудь, он издал глухой хрип и кубарем покатился в сторону как сметенная со стола кроха. Секач хоть и пригнулся, но от удара не ушел – щупальца двигались, будто концы ножниц, и второе повалило его на землю.

- Не стрелять! – заорал Крысолов, видя сквозь пелену тумана как Секачапппа с достает из подсумков гранату и закидывает ее в подствольник автомата.

Черная слизь стекала у девочек по белым передникам, впитываясь в него, расходясь темным пятном. Белая ткань тут же начинала гнить и отпадать целыми кусками, обнажая почерневшую плоть. Но они этого не замечали, они не видели перед собой ничего, кроме скорчившегося от боли Лека и украденной у Крысолова финки.

- Да ну тебя! – выкрикнул Секач и, прицелившись, сделал выстрел по вновь вылетевшему из тумана щупальцу. Граната угодила как раз в то место, где щупальце растворялось в серо-желтых клубах тумана. Раздался взрыв и разбрызгивающее во все стороны кровавые ошметки щупальце, словно отрезанное ножом, грузно упало на землю. Оно не дергалось, не извивалось, как принято думать, а упав, всего лишь безжизненно растянулось, преградив дорогу словно лежащий полицейский для циклопических машин.

- Ну зачем ты это сделал?! – завопил Крысолов, поднимаясь на ноги.

- Так оно же…

Из тумана раздался громкий, жуткий вопль, будто сразу с десяток бурых медведей одновременно угодили в капканы.

Ламар-Ибах-Айогами – существо, получившее имя из студенческого билета, обнаруженного во время вскрытия внутри одной из особей, и называемое для краткости просто ламар, имело восемь щупалец, и об этом знал каждый мало-мальски пробывший на поверхности сталкер. Как и о том, что для атаки оно использует обычно два, но если одно из атакующих щупалец повредить, существо ложится на землю и начинает бить всеми остальными. Хаотично, вслепую.

- Берегись! – выкрикнул Крысолов, увидев, как взлетели в воздух сразу три толстых, отвратительных отростка.

…теперь ты – паразитирующий организм…

Фдшшш! И одна из припаркованных у дороги легковушек, брызнув во все стороны осколками стекол, стала напоминать раздавленное ладонью насекомое. Фдшшш! И асфальт под ногами у отбегающего в сторону Крысолова раскололся, а детский велосипед подпрыгнул, будто кролик, прыгнувший на оборванные электропровода. Фа-а-алдшшш!!! И крыша какого-то строения у дороги проломилась, стены растрескались, завалились внутрь, взмыв во все стороны клубы пыли и кирпичного крошева.

Крысолов с Секачом едва успели переглянуться, прежде чем щупальца снова вознеслись к небу, а окончательно потерявший рассудок сталкер уже подполз к отскочившему под колесо раздавленной легковушки ножу. Сгреб его в кулак, перевернулся на спину и отвел руку от себя как страдающий дальнозоркостью ценитель старины, рассматривая редкий экземпляр.

Еще мгновенье, и он воткнет себе этот нож в глаз. И уже никто не сможет остановить его.

Щупальца занеслись над ними, как топор палача.

Черная слизь выталкивалась из открытых, уже совсем не детских ртов, стекая на асфальт, образовывая там широкую маслянистую лужу…

Крысолов бежит к одержимому Леку, что-то обреченно выкрикивая, выпучив глаза и осознавая, что, преодолев этот десяток метров, он уже застанет, скорее всего, только дергающееся в конвульсиях тело...

Секач прислонил к губам очередную гранату, отправил ее в подствольный гранатомет, прицелился…

И…

- А ну кыш, бесы! – внезапно раздался чей-то крик.

Сергею Секачеву вспомнился тот день, когда он с друзьями был застигнут во время самовольного сбора яблок, сторожем. Тот тогда напугал их больше своим старчески дребезжащим голосом, чем внезапным появлением. Серега тогда, думая как бы половчее ударить по пятам, не обратил внимания, что тот крикнул, но сейчас был готов поклясться, что это было то самое "А ну кыш, бесы!"

- Кыш, кыш! – снова кричал кто-то, размахивая за спинами у детей зажженным факелом.

Послышался собачий лай и к застывшему в недоумении, с зажатым в руке ножом Леку из тумана выбежала огромная псина. У нее было все в порядке с челюстями и кожным покровом, у нее даже были глаза и приязненно виляющий хвост, но молодой сталкер все равно испуганно попятился назад, вытянув вперед себя, теперь уже защищаясь, лезвие ножа.

От страха дети завизжали, задергались, замотали головами из стороны в сторону с такой невероятной, нечеловеческой, скоростью, как насекомые крыльями, но с места так и не сдвинулись. Черная слизь из их ртов разбрызгивалась во все стороны, словно вода из вращающегося опрыскивателя. А потом из их глоток вырвался неистовый вопль. Полный безудержной боли и адских страданий. Полный безликого ужаса и зловещей истерии.

От него задрожали окна, от него содрогнулся город, даже ламар со своими щупальцами отпрянул, а у сталкеров загудело в голове, будто кто-то дрелью высверливал им мозг, и до исступления заныли зубы.

Потому что так могли кричать лишь... настоящие дети.

Потом была тишина.

- Эй, ну чего вы там?!

Голос принадлежал действительно старику, Секач не ошибся. И хотя он совсем не был похож на того белобородого сторожа, которому сейчас лет было бы где-то под сто двадцать, все же глаза у него были такими же колючими, такими же въедливыми и пытливыми. Такое выражение глаз ни с каким другим не спутаешь. Так смотрит суровый отец на шалопутного сына, растрынькавшего по ветру данные родителями деньги и дошедшего до полного упадка. Так смотрит землероб на побитые градом только взошедшие ростки культур. Так смотрит Творец на человека, который выжил помимо его ожиданий и продолжает бороться за свою жизнь.

Лек, упершись спиной во что-то твердое, все еще держал нож прямо, готовясь, видимо, защищаться вслепую, так как глаз у него был закрыт, а голова опущена едва ли не до колен. Когда "немец", подошедший к нему безо всякой опаски, лизнул его в щеку, тот от неожиданности отпрянул, вскочил на ноги и хотел было уже броситься наутек. Нет сомнений – он и побежал бы, если бы не чья-то могучая ручища, железной хваткой сомкнувшаяся на его запястье.

Еще мгновение, и Лек оказался безоружным.

- Потом расскажешь мне, как у тебя это получилось, - недовольно проурчал Крысолов, пряча нож себе обратно в чехол и всучивая тому в руки его шлем.

- Я не… - Лек оторопело глядел на него своим глазом, так до конца и не поняв, что тот имел ввиду. Ничего, что происходило с того времени, как к ним выкатился трехколесный велосипед, он не помнил. Хотя старика с факелом он все это время видел. Будто сквозь стену дождя.

- Ну вы идете или нет? – потоптался на месте старик. Факел в его руке горел уже не так ярко, но сквозь все еще не желающий сдаваться туман он издавал такое таинственное, завораживающее свечение, как перст Божий в руке ангела, снизошедшего с небес для битвы с силами тьмы.

Лет старику было где-то под восемьдесят, но вид он имел довольно таки опрятный и подобранный. Черный мундир с шевроном с изображением поезда на рукаве, петлицами на воротнике с таким же поездом, казался немного потрепанным временем, но все же чистым и даже выутюженным. В частности, гордились острыми, прямыми стрелками штаны, хоть уже и имевшие потертости на коленях, но все же подчеркивающие педантичное отношение к одежде своего хозяина. Куртка безупречно застегнута на все пять блестящих золотом пуговиц, из-под нее белой порхающей чайкой выглядывал воротник свежей рубашки, начищены до блеска черные штатские туфли на короткой шнуровке. Странно? Уже нет. Здесь никто ничему больше не удивлялся, а потому сталкеры приняли старика таким, каким он себя им явил. Был бы он в одежде деда мороза, значит, дед мороз; был бы в одежде летчика, значит летчик. Они настолько измотались за эти несколько часов, что оболочка человека теперь не значила для них ровным счетом ничего. Роль играл лишь сам факт – перед ними человек или враждебно настроенный мутант. Вот и все различия, которые их могли беспокоить.

Крысолов и вовсе, пытаясь навести порядок в круговерти подхваченных шальным вихрем мыслей, растерянно уставился на него, как на возникший из ниоткуда каменный монумент внеземной цивилизации. С одной стороны, вроде бы с его появлением не то, что не случилось ничего дурного, даже наоборот – он помог им выпутаться из не самой приятной ситуации, а Леку и вовсе жизнь спас. Даже ламар куда-то запропастился, так и не завершив свой акт возмездия за отстреленную конечность. С другой же его донимал вопрос, что от этого седовласого аккуратиста можно было ожидать? Он, конечно, подтверждал теорию о выживших в периферии людях, и это было хорошо, но… Кто он на самом деле? Еще один безумец, у которого вместо винтовки факел? Быть может, у него тоже есть "калькулятор", которым он просканирует мозги сталкерам, а потом пустит в расход? Что ожидать от человека, который оказался вторым жителем этого города? После полоумного, который отстреливал людей, потому что его дурацкий прибор определял их как мутантов?

Вопросы обрушились на головы сталкеров, как снежная лавина, но, тем не менее, когда старик поспешно зашагал внутрь территории, обнесенной бетонными плитами, все трое, переглянувшись, двинулись за ним как пионеры за вожатым. А следом, приветливо помахивая хвостом, потрусил и "немец".

Крысолов знал, что времени не оставалось, знал, что колонна уже двинулась на Пирятин и при благоприятном стечении обстоятельств преодолела четверть пути, знал, что впереди у них еще есть работенка и им нужно спешить, но старик как будто загипнотизировал их. Будто внушил им, что может останавливать время. А потому, когда он предложил им зайти к нему в дежурку на чай, они согласились.

- Об убитом… – шепнул своим Кирилл Валериевич, и поднес палец к губам. Те кивнули.

Подойдя к маленькому кирпичному сооружению, старик, извинившись, опустил факел в ведро с водой, на что тот незамедлительно отреагировал недовольным шипением, дождался, пока он полностью погаснет, а затем вставил его в специальный держатель у входной двери, предназначавшийся когда-то для древка флага. Затем бросил псу вынутую из кармана краюху черного хлеба, и отворил дверь.

- Проходите, устраивайтесь. А ты, - он взглянул на Секача, - снимай перчатку, сейчас промоем рану.

Убрав шлем подмышку, Крысолов первым вошел в единственную комнатушку, вскользь осматривая на ходу ее убогую обстановку. Потемневшие от сырости стены, свисающая с потолка лампочка под самодельным абажуром из консервной жести, маленькие замызганные окошки, давно не видевшие краски местами подгнившие, издающие запах гнили, половицы – все это словно пудовая гиря на весах в противовес изящному мундиру обитателя сей комнаты. На стене несколько черно-белых фотографий в рамках: на одной склонив друг к другу головы счастливые молодожены, на другой – строгое семейное фото двух взрослых и двух детей, а на третьей, единственной цветной фотографии – усмехающееся лицо девочки, слегка наклоненное к цветам, которые она держала в руках. Из мебели в комнатушке был лишь стол с четырьмя стульями, небольшой комод, над которым высились слегка покрывшиеся пылью горы книг и газет, одежный шкаф с перекосившимися дверцами, и узкая железная кровать с кое-как наброшенным на нее старым голубым покрывалом и твердой подушкой в углу. Особняком, как раз под окнами, взгромоздился имеющий форму фортепиано пульт с несколькими телефонными трубками, множеством цветных лампочек, кнопок и тумблеров. Надписи над кнопками давно стерлись, оставив на железных табличках лишь обрывки непонятных буквосплетений. Сверху на нем стоял маленький телевизор, направленный экраном к кровати, а в углу комнаты, между кроватью и комодом, сыто потрескивая угольками, разогревала поставленный на нее чайник старенькая буржуйка.

Они расселись кто на стулья, кто на кровать, и в комнатушке сразу же стало как-то темно и полно, будто только что пустовавший вагон под завязку заполнили пассажиры. Это создавало одновременно и уют, и неловкость.

- Я прошу прощения за беспорядок, - сказал старик, садясь напротив Секача на вытащенную из-под кровати табуретку. – Все никак не найду время тут прибраться. Ну, давай сюда свою руку.

Тот послушно протянул ему широкую, залитую кровью ладонь с разрезом, ровно протянутым по линии жизни, и вопросительно посмотрел на Крысолова. Кирилл Валериевич лишь подернул губами, мол, хрен его знает, делай, что говорят.

Старик внимательно осмотрел рану, затем потянулся к комоду, извлек из верхнего выдвижного ящика аптечку и, плеснув себе в ладонь спирта, принялся растирать руки.

- Чего приуныли, молодцы? Расскажите старику, куда хоть путь держите-то? – его лицо, широкое, открытое, густо покрытое бороздами морщин растянулось в приязненной улыбке и сталкерам немного отлегло от сердца. Его вид не вызывал у них и изначально опаску за его психическое состояние, но все же было в нем что-то, что настораживало. Но все подозрения отпали, как только он сделал это – если человек не утратил способность искренне, благожелательно улыбаться, значит, он еще человек.

- В Харьков, - коротко ответил Крысолов, наблюдая за тем, как старик со щепетильностью хирурга приступает к обработке раны.

- В Харьков? – переспросил он. – Далеко. Надеюсь, не будет наглостью, если я спрошу за чем?

Крысолов тяжко вздохнул, нахмурился.

- Длинная история. В двух словах и не расскажешь.

- Понимаю, - он удовлетворительно кивнул, будто ожидал именно такой ответ, - сейчас не лучшее время для задушевных бесед. Но все-таки есть пара минут, - кивнул он на руку Секача, – пока я его перевяжу. Или предпочитаете помолчать? Да вы снимайте эти баллоны, в плечи же небось жмет?

Жмет – не то слово, - хотел сказать Крысолов, но вместо этого лишь зашуршал лямками, отстегивая балонное оборудование для резака и отставляя его подальше.

- Люди из Харькова в помощи нуждаются. Гонца прислали. Вот мы в разведку и вышли, - пробубнил Секач, решивший, видимо, таким образом отблагодарить старику за медицинское вмешательство. – Поможем ли чем, еще не знаем, а кое-какое оружие и пищу для них везем. На месте, как говорится, разберемся, что там к чему. Может, к себе их заберем.

- Благородная цель, - повел подбородком старик. – Мало осталось людей, которые могли бы вот так. Сейчас каждый за себя. Кто-то будет издыхать от голода, а кто-то рядом обжираться и куском крысиного мяса не поделится. Мы превращаемся в существ ниже, чем животные.

- И часто приходиться людей здесь видеть? – тут же задал Крысолов вопрос, который волновал его в последнее время даже больше, чем судьба экспедиции.

- Нет, теперь уже не часто. Да и на людей они, честно сказать, мало похожи. – Все трое затаили дыхание, зная, какой истинный смысл может скрываться в этих словах. – Сгорбленные, ссутуленные, как неандертальцы, ей Богу. Правда, еще в одеждах, а не набедренных повязках.

- А общаться вам с ними давно случалось? – вытянул шею Крысолов.

- Общаться? – старик задумался. – В общем-то, да, давненько. Они с некоторых пор в город отчего-то не заходят. Так, в основном по району промышляют. В Панфилах вон, в Ничипоровке, Григоровке обитают. Там в деревнях целые лабиринты вырыли, все погреба между собой соединили и на глубину ушли. Так и выжили, люди подземелья, - улыбнулся старик. – А горожане до этого не додумались, вот и повымерли все. За пару месяцев… и отмучились.

- Но вам же удалось выжить, значит, не все вымерли, - вставил Секач, которого так и подмывало рассказать старику о еще одном горожанине и поведать о том, почему люди из района не заходят в город.

- Это как посмотреть, - вдумчиво протянул старик, но в следующий миг словно ожил: - Эх, дурья моя башка – чайник-то, небось, весь уже выкипел!

Он подхватился с табуретки, оставив руку Секача протянутой, как на милостыню, а сам ринулся к буржуйке со всей прытью, которую ему позволяли развить скованные ревматизмом суставы. Поспешно набросил на ручку чайника полотенце, переставил его на стол. С неким автоматизмом, будто гостей он принимал не реже, как пару раз на день, достал из-под стола четыре одинаковых чайных кружки – белых в красные кружочки – и сверток мелко порубленных веточек. Расширил его скрюченными пальцами и бросил в каждую кружку по обильной щепоти.

- Вишневый, - объяснил он, заметив, как вытянули шеи сталкеры. – Из старых запасов. Сам собирал. Я еще из тех времен, знаете ли, когда к названиям больших предприятиям добавляли почетные титулы ордена Красного Знамени или Красной Звезды, а на прилавках… - он рассмеялся, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, - чай был лишь по талонам.

- А как вас звать-то? – поинтересовался оживший Лек, силясь не встречаться взглядами с остальными сталкерами.

- Иванычем кличут, – сказал он и одарил присутствующих извиняющейся улыбкой: - Сахара, правда, у меня нет.

- Да ничего, - кивнул Крысолов. – Жизнь нам сахаром не подсластишь.

Иваныч оставил кружки с чаем остывать, а сам возвратился на табуретку.

- Да уж, - согласился он, взяв в руки ладонь Секача, будто собираясь ему погадать. – А как вы, позвольте спросить, узнали, что в Харькове есть люди и что им нужна помощь?

- Наши обнаружили труп проклятого… - Секач втянул голову в плечи и зажмурился, когда старик начал втирать ему в рану какую-то зеленую, жгучую мазь. - Не знаю, как у вас тут их называют… у него было сообщение от харьковчан. Вот мы и… - он снова зажмурился, будто тот прикладывал ему к ладони раскаленную кочергу. – Ну, а по дороге к вам вот заехали. А вы здесь, кстати, кем будете?

- Я? – удивленно посмотрел на него Иваныч, затем посмотрел в окно, будто кого-то высматривал. – Думается, диспетчер железнодорожной станции, если еще не уволили, конечно.

Все трое тут же посмотрели в то же окно, куда выглянул старик, но так ничего, кроме застилающего свет тумана и верхушек многоэтажек вдали, там не увидели.

- А что же вы здесь делаете?

- Ну, вокзал-то есть, никуда ведь он не делся? Стало быть, и нужен тот, кто за ним присматривал бы. Я вот и присматриваю по старой привычке.

- И живете вы в этой конурке?

- Да, - старик снисходительно улыбнулся. – Здесь старый диспетчерский пункт. Когда-то он пустовал, а теперь я вот его занял. Новый конечно получше – большой, просторный, но я уже привык к этому.

- А оружие ваше где? Неужто факелом от зверья всякого обороняетесь?

- От зверья? Собак, вы имеете в виду? А зачем от них обороняться – они на меня не нападают. Тем более у меня есть защитник – видели моего Адольфа? Хороший пес, уже лет десять со мной. Иногда я думаю, что это его они боятся, а не меня. Озёрника вы, правда, здорово взбесили, - после этих слов Кирилл Валериевич стрельнул в Секача язвительным взглядом, давая ему понять, что о его игнорировании приказа он еще не забыл, - теперь он не успокоится, пока вас не затянет к себе в болото. Надеюсь, вы умеете бегать быстро? Да шучу я, - заметив, как лицо Секача приобрело пунцовый оттенок, добродушно улыбнулся Иваныч, – от него можно и так уйти. Главное – не застаиваться на месте.

- То есть, он не уполз обратно к озеру? – встрял Лек.

- Не-ет, отцепиться от него будет не так уж и просто. Он вас чует, а поэтому, как только вы начнете идти, он тут же пустится за вами. Но уверяю вас, стрелять по нему не нужно. Достаточно просто идти быстрым шагом.

Диспетчер железнодорожной станции… Без защитной одежды, без оружия, в простом домике без каких-либо укреплений и фортификаций… Странно все это, и ненормально. Так, будто происходило это все не с ними – Крысоловом, Секачом и Леком – а с их двойниками, чувства которых передаются даже на расстоянии многих километров или же из одного мира в другой.

Это как закрыв глаза во время просмотра телевизора видеть уже воображаемое продолжение. Сталкеры чувствовали себя будто закрывшими глаза. Им казалось, что стоит захотеть, как все это исчезнет – и старик в мундире диспетчера вокзала, и стол с четырьмя кружками, и туман за окном. Но сколько бы они не хлопали веками, сон не проходил.

- А что это за дети были? – решился озвучить давно всех их волнующий вопрос Лек.

Иваныч остановился, пристально посмотрел на молодого снайпера, словно хотел просветить его насквозь, и от этого взгляда тому стало как-то не по себе. Такую неловкость чувствуешь, когда осознаешь, что к тебе протягивали раскрытую ладонь не для того, чтобы поздороваться, а чтобы показать, что у тебя расстегнута ширинка.

- Вы ведь были на нашем Супое, не так ли? – Сталкеры сморщили лбы, и старик тут же поспешил объяснить: - На озере? Когда-то это было красивое, роскошное место, к нам сюда на отдых съезжались со всей области, а уж что это было любимое место горожан, то и подавно. Заметили там на берегу лодочную станцию? В те времена она пользовалась огромным спросом. Романтические покатушки, и все такое. Дети очень любили там проводить время. Лодочник там был всего один, но детям никогда не отказывал. В тот день на противоположном берегу было много детей. Праздники, конкурсы, плескания, ну, как обычно проходят выпуски из детсадов, чтобы детям запомнилось... – старик на мгновенье отвел голову, будто пытаясь справиться с наворачивающимися на глаза слезами. – Когда со стороны Киева к нам неслась черная, внутри словно пылающая, туча, закрывающая все небо, а по магистрали в сторону столицы затарахтели танки и прочая военная техника, в городе началась паника. По телевизору объявили эвакуацию, вот только куда эвакуировать собрались – не сказали, у нас ведь, - старик горько улыбнулся, - не было космических ракет. – Старик отмотал с полметра бинта, аккуратно отрезал его, сложив вдвое, и принялся перематывать обработанную рану. – На берегу Супоя возникла сумятица. Почти всех детей вывезли, у озера остался лишь один микроавтобус. Уж непонятно, что там произошло, то ли машина поломалась, то ли водитель с воспитательницей допустили какое-то необдуманное решение, то ли еще что, но девять шестилетних детей оказались запертыми внутри. Им велели подождать, и они терпеливо ждали, ведь воспитательница обещала вернуться.... Это же были шестилетние дети... – сокрушенно покачал головой старик. – Как она могла о них могли забыть?

- Так что же с ними произошло-то? – нетерпеливо проговорил Лек.

- Микроавтобус скатился в озеро, - ответил он, вскинув седыми косматыми бровями. – Когда родители приехали на берег, из воды была видна только крыша. Те дети умерли страшной смертью, захлебнувшись в наполнившей салон воде... А потом они начали здесь появляться. То воспитательницу ищут, то водителя, то других детей, успевших уехать с берега. Они все еще остались детьми, и хотят с кем-то играть. Но если найдут, тот обычно больше никогда не выходит из этого тумана… Хорошо еще, что мне пока удается их сдерживать. А вам повезло, что я в это время не спал.

Затем его лицо повеселело и он, еще раз ощупав наложенную повязку, несильно хлопнул Секача по колену.

- Ну, вот, теперь ты как новенький! Ой, да что ж я такой забывчивый-то? Вы это, подсаживайтесь к столу, чайком угощайтесь.

Не сказать, что Крысолова поведанная Иванычем история потрясла до корня волос – он-то и слушал его пятое через десятое (благо историй о призраках, как и их самих он наелся по самое горло), но все же что-то заставило его пододвинуться поближе к источавшей домашнее тепло буржуйке и задуматься. Что-то в этом всем было. Что-то такое, чего он не слышал ранее. Что-то, что радикально отличалось от всех тех историй, которые ему приходилось слышать от подвыпивших сталкеров в "Андеграунде" или тех блуждающих теней в помещениях университетов, которых ему выпадала возможность видеть самому. Даже от историй о мерзлых – самой распространенной формы потусторонщины, эта история неуловимым образом отличалась.

Но, вместе с тем, разве она вызвала какие-то колебания в его душе? Разве ему стало жаль маленьких детишек? Разве мрачный холодок хоть краешком закрался ему под одежду? Нет. Наслышан. И о запертых в больницах людей, где они гибли дольше всех остальных, постепенно превращаясь в радиационную гниль. И о детях, которых попытались эвакуировать, а военные, получив приказ никого не выпускать из города, залпами из танков превращали переполненные "икарусы" в мясной фейерверк и о других, не менее рвущих сердце историй.

Так что же тогда? Ответа на этот вопрос Крысолов так и не нашел, хотя он был так очевиден…

Чай был вкусным. Лучше него сталкерам раньше пробовать ничего не приходилось. Бесцветные яблоки, выращенные на узловатых карликовых яблонях, считались в Укрытии самым ароматным деликатесом. Их спелый, вкусный запах ближе к середине лета витал по всем тоннелям, расплывался по всем уровням, проникал каждому в дом, заставляя глотать голодные слюни их обитателей. Но аромат этого чая, безо всякого преувеличения и в зависть укрытским садовникам, превосходил яблочный во сто крат.

-…вот так вот и живу воспоминаниями, - закончил свою мысль Иваныч, так и не поняв, что никто из троих, пребывающих в состоянии некой прострации – каждый по своим причинам – ни слова не слышал, о чем он только что говорил.

И лишь Секач, так до конца и не понявший, зачем ему далась эта повязка на руке, ведь разрез был по его меркам всего лишь неглубокой царапиной, автоматом спросил: "какими?"

- Да разными. Иногда веселыми, иногда не очень, как какое настроение. Обычно вспоминаю молодость. Тогда и петь хочется. А придет на ум что-то связанное с семьей – хоть плач. Уже столько лет прошло, а все помню. Все до мелочей. Кажется, могу каждый день расписать, что было в нем особенного. То Леночка упала с качели, то Юрка в школе кому-то кнопку на стул подложил. Ох, всяко было. А потом р-раз… и не осталось никого. Поэтому я больше люблю вспоминать о юных летах: как в армии служил, как учился в институте, как поступал сюда на работу…

- Я прошу прощения, - поднялся на ноги Крысолов, бережно отставив пустую чашку на стол. – Мы благодарим вас за чай и за помощь, - он кивнул на руку Секача, - но нам пора идти.

- Как, уже? – вскочил старый диспетчер, и его лицо приняло такое жалкое, несчастное и беспомощное выражение, что Крысолов почувствовал на себе вину за то, что они оставляют его одного на этом пустынном, полностью скрытом в дымке, вокзале.

Он даже думал предложить ему присоединиться к их экспедиции – мало ли, свободные руки никогда не помешают – но здравый смысл, вовремя напомнивший ему, что старик всего лишь диспетчер, а не солдат, что он не умеет обращаться с оружием и ничего не смыслит в военной тактике, взял верх, и Крысолов, лишь неопределенно угукнув, поднял свой автомат, шлем и направился мимо старика к выходу. Забряцали своими погремушками и Секач с Леком.

- Жаль, что вы так быстро уходите, - встал в дверном проеме диспетчерской Иваныч и почесал за ухом пригорюнившегося на пороге Адольфа. Он улыбался, но при этом был похож на человека, у которого сгорел дом, а он пытался убедить всех, что только рад этому обстоятельству, потому что теперь у него появится возможность построить новый.

- Покажете нам, где самая короткая дорога на магистраль? – пересиливая впервые за столько лет заслезившуюся в нем жалость, попросил Кирилл Валериевич. – Нам нужно к тому месту, недалеко от дороги… в общем, там сооружения, обнесенные колючей проволокой и с зарешеченными окнами. Знаете, что это за место?

- Да, конечно. Там вроде как военная лаборатория была или что-то в этом роде. Одним словом, на перекрестке свернете направо и никуда не сворачиваете, пока не дойдете до реки, а там – вниз по руслу и выйдете ровно на то место.

- Спасибо, отец, - поблагодарил его Крысолов. – Удачи тебе.

И они двинулись. Шли молча и в тишине. Озёрник их не преследовал, не было видно и других тварей, которые обычно просыпались ближе к вечеру. Туман медленно таял, постепенно возвращая городу обычный, нелюдимый вид. И чем дальше они отходили от озера, тем ниже он опускался, тем больше увеличивалось расстояние между клоками ваты, похожих на путающихся под ногами бездомных щенков.

- Ну, елки! – чертыхнулся Крысолов, остановившись. – Баллоны забыл, надо вернуться. Я сейчас, ждите меня здесь.

- Может, все вернемся? – предложил Лек. – Он же говорил, что ламар от нас не отстанет?

- Нет, оставайтесь здесь. Я постараюсь быстро.

Возвращаться Крысолову не хотелось. Он шел, по пути придумывая, что он скажет старику, но кое-как сложенные в предложения слова тут же выпрыгивали из головы, как патроны из рук новичка, впопыхах пытающегося снабдить первую в жизни обойму. Нет, объяснить причину возвращения будет несложно, да он, наверное, уже и сам заметил постороннюю вещь у себя в доме. Труднее всего будет снова уходить, снова оставлять его на пороге одного, добровольно отдавшегося на растерзание бесконечной тоске и суетливому унынию. Уходить, затылком чувствуя на себе его взгляд, полный съедающей его горести и затягивающего на самое дно ощущения покинутости, и не в силах чем-либо ему помочь…

Это было бы поистине трудно.

Было бы, если б еще на подходе к обветшалому домику Крысолов не заметил, что что-то в его очертаниях незримым образом переменилось. Это как рассматривать две на первый взгляд одинаковые картинки и пытаться найти в них одно, причем самое каверзное, умело ускользающее от цепкого взгляда, отличие. Усложнял задачу и сменившийся фон. Теперь за этим домиком, словно одиноко стоящей средь поля пешкой, высились другие станционные фигуры-здания и сам, Его Величество Перрон, с обретшим здесь вечный покой, поданным на посадку, но так и не отправившимся в путь, поездом.

Окончательно убедился в неправильности увиденного Крысолов, когда подошел к домику вплотную. Из трубы не шел дым, а факел казался таким старым, будто им освещали себе ночной путь еще степные казаки, основавшие этот город.

Ни хозяина, ни его пса нигде не было видно. Двери подались с трудом – но чему тут удивляться, они давно просели и перекосились под непосильной тяжестью времени. Обстановка внутри знакома. Все так же, как они и оставили – четыре пустых кружки на столе, комод, полупустой одежный шкаф, телевизор на старинном диспетчерском пульте, беспорядок на кровати…

Все так, но и не так. Крысолов подошел к столу, взял свою кружку, поднес к глазам. На прямоугольном столе осталось круглое белое пятно, словно дырка в именном солдатском жетоне. В кружке было сухо и пыльно, и лишь сухие мелкие веточки вишни подсказывали, что когда-то давно здесь был вкусный, пахнущий летним садом, чай.

А от буржуйки тянуло холодом, как от могильной плиты, и уж совсем не верилось, что на ней когда-нибудь мог разогреваться тот закопченный, хоть и азартно вздернувший кверху нос, чайник.

Пыль. Все укрыто ею как мягким, ворсистым ковром. Она везде. Она на всем. Она засеивалась здесь, равномерно ложась, слой за слоем, на протяжении многих лет. И никто… никто ей не мог помешать. Никто ей не мог противиться. Никто не мог уничтожать, ежедневно стирая ее влажной тряпочкой. Никто… Никто, потому что здесь давным-давно никого нет. Потому что нет никакого Иваныча, нет никакого Адольфа, они – всего лишь продолжение мрачной легенды об ушедших на дно озера детях. Они прекратили свое существование так же давно, как тот поезд, который начал умирать, когда его навсегда оставил машинист…

Как же он сразу не смог сообразить это? "Вишневый… сам собирал". Это же ясно, как Божий день. Какие вишни? Где он мог бы их собрать, если все деревья ныне напоминают замерших при исполнении какого-то бессмысленного фанданго танцовщиц, вскинувших к небу свои иссохшие, костлявые, руки с растопыренными пальцами? Может, кто-то подумает, что раз они похожи на танцовщиц, то это должно выглядеть красиво. Да только нет в этом никакой красоты. Нет в их неестественно выкрученных, обветренных до костей стеблях ничего, кроме боли.

"Я еще из того времени, когда… чай был по талонам…"

Господи, с тех пор же целая эпоха прошла… Когда еще был чай по талонам? В девяностых, восьмидесятых?

Крысолов поставил кружку обратно, закрыв ею ровный белый кружок, взял свои баллоны и уже направился было к выходу, на ходу напяливая их на едва отдохнувшие от тяжести плечи, как его внимание вдруг притянула статья в лежащей на комоде газете. Он остановился, взял ее в руки, автоматически взглянув на дату выхода (6 июня 2016 года, восемь дней после первого акта войны; Господи, они еще печатали газеты) и прочел:

"…загоревшийся прямо на платформе поезд забрал жизни тридцати двух людей, еще около ста доставлены в городскую больницу с тяжелыми ожогами. Также трагически погибли, при содействии в эвакуации пассажиров и двое сотрудников железной дороги. Среди трагически погибших и семидесяти семи летний начальник железнодорожной дистанции Рокотов Булат Иванович и …"

И внизу фотография Иваныча, в том же мундире, в котором он их и встретил, только еще с фуражкой на голове.

Крысолов бережно, словно вещь человека, который давно умер, но память о котором ценишь и хранишь, отложил газету, взглянул на фотографии на стенах, аккурат над комодом и прикипел к земле. С цветной фотографии, где раньше была запечатлена усмехающаяся девочка, наклонив голову к цветам, в ошарашенного Крысолова вместо глаз вперились глубокие провалы, а отвисшая чуть ли не до груди челюсть исторгала черную слизь.

- Это моя внучка, - послышался сзади голос Иваныча.

Крысолов оглянулся, потрясенный, не зная, что и сказать. У него в горле словно застряла воздушная пробка, которую было не по силам ни проглотить, ни выплюнуть. Он знал, что сказать что-то обязательно должен, хотя бы то, что ему жаль, что так получилось с его внучкой но те звуки, что издало его пересохшее горло, больше походили на скрип старых ставней.

Теперь он и понял, что именно заставило его призадуматься, когда он выслушивал историю о канувших в Лету детях. Ее рассказывал призрак, и утонченное чутье Крысолова уловило в его голосе этот холодок.

- Идите, Кирилл Валериевич, идите, - спокойно, как отец неизлечимо больного ребенка, смирившегося с неизбежной его утратой, сказал Иваныч. – Вам пора.

И он вышел.

Трогательный момент расставания, который волновал Крысолова по дороге сюда, обратился во что-то презрительно-насмешливое, как улыбка джокера, которая не вызывает никакого другого желания, как врезать ей по зубам. А все заготовленные им слова будто перевернулись вверх ногами и стали задом наперед, словно в тех заковыристых шарадах. Но Крысолова это больше не волновало. Как бы там ни было, а ему от сердца отлегло, и дышаться стало легче. Он знал, что старик стоит на пороге – точь-в-точь как десять минут назад – поглаживает своего приунывшего пса и смотрит ему в спину своими глубокими, истомленными глазами. Возможно, он печалится, а, возможно и наоборот, радуется, что скоро его одиночество вновь примет свою обычную форму, но для Крысолова ничего этого уже не существовало. Для него имели значения лишь люди – живые люди и их судьбы; судьбы же мертвых он всегда предпочитал оставлять мертвым.

Ваша оценка: None Средний балл: 8.4 / голосов: 63
Комментарии

ещё не читал но зарание спосибо !

Прочитал все части на одном дыхании.

Мне "Выход" нравится гораздо больше "Метро 2034".

Огромное спасибо Автору!

интересно, но что-то как то...не знаю, я не критик и не писатель, поэтому не буду углубляться в подробности, да и сейчас я не в состоянии описывать что именно смущает - мысли разбегаються)

Одно скажу - читала не с таким восторгом, как предыдущие главы=)

хотя все равно от меня десяточку))))))))

Разведчик, ну... так и нужно было :)) Три главы экшна - одна расслабона. Понимаешь, если в каждой главе будет что-то наподобие восьмой, к главе 15-й тебе все это надоест, поверь мне. Постоянно держать читателя в напряжении - это тоже перебор. Тем более, персонажам когда-то нужно и поговорить :)) а не только убегать и отстреливаться, правда?

В следующей главе - она будет готова к числу 12-му - снова будет больше экшна.

Спасибо.

___________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

Вот они, мои зомбики))Спасибо, Димуль))

Классно с ножом по обшивке..мне понравилось...

Хорошая глава, мне нравится...В отличие от камментов выше-я была в напряжении поболе, чем в предыдущих главах...тихий ужас всегда кошмарнее экшна, а тут именно тихий..все ок, а ты сидишь и ждешь , когда настанет пстц,а он не настает и не настает..но ты знаешь, что он непременно будет...

_______________________________________________________

Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Огромное спасибо Автору. Прочитал все главы на одном дыхании... одним словом +100

Следующую главу к 12 числу не успею - слишком много проблем на эту половину месяца у меня выпадает.

Звиняйте... :((

Отличная глава ! Жду продолжения ! =)

Браво.

Чёрт побери...

Блин, что дальше в лес - то толще партизаны...

Ремонт... дача... на работе сезон отпусков (а те кто хочет в отпуск в августе - т.е. как я - работают сейчас за восьмерых)... дочка уже ходит (1 годик), нужно постоянно присматривать... в машине сгорела проводка (прицеп коротнул)...

Надеюсь, вы поймете...

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

Понимаем)))

сколько ж ждать-то можно? Не издивайся ты так. Хоть какуюто чсть главы уже написал?

Написанно хорошо мне нравиться только сколько они едут? И как я понял только половину проехали 500 км в нормальной жизни это 6 часов пути на бтр 12 максимум.

Интересно как всё закончиться лишь бы концовка не подкачала:)

Быстрый вход