Мангут

Серый утренний свет заполз в маленькие окошки, стали смутно видимыми очертания печки, стола, мебели. Часть мебели явно была фабричной, хотя новой её не назвал бы даже слепой. Другая часть была самодельной, причём сделанной не столяром. Даже не сделанной, а сляпанной, так точнее.

Из-за перегородки вынырнула одетая в пижаму девочка, лет тринадцати-четырнадцати на вид, поёжилась, кутаясь в старую шаль. Подошла к печке, завозилась с дровами. За окном прокричал петух, ему ответили другие, чуть подальше.

Мангут проснулся, когда Иринка встала, но продолжал лежать с закрытыми глазами. В доме было прохладно, печка за ночь остыла. Ничего, сейчас разогреется, жаль только, что завтракать придётся вчерашней кашей. На воде, без масла, ни вкуса, ни калорий, только брюхо набить. Но другого ничего нет. Хочешь мяса? Пойди в лес и добудь. Нечего разлёживаться.

Подбодрив себя такими мыслями, Мангут открыл глаза, откинул одеяло и встал. Иринка, уже успевшая разжечь огонь в печи, почему-то засмущалась и скрылась за перегородкой. Вот ещё проблема, у девчонки молоко на губах не обсохло, а на Мангута начинает поглядывать с явным кокетством. Что бы понимала? На месте её отца, всыпал бы ей ремня, а тот только улыбается. Мангут пожал плечами и начал натягивать одежду. Савелий, со своей кровати, спросил, не открывая глаз:

- Пойдёшь по лесу шастать?

- Пойду. Урожай собрали, всё в амбаре и погребе, почему бы и не сходить? Вдруг, чего-нибудь принесу.

Мангут вышел из дома, огляделся. Дождь, моросивший без перерыва вторую неделю, наконец, прекратился, небо было ясным. Сентябрьский холодок окончательно прогнал сонливость. Когда он зашёл, Иринка вышла из-за перегородки, уже одетая в кофточку и длинную юбку, и поставила на печку кастрюлю с кашей.

- Сейчас согреется.

Савелий открыл глаза, встал, пошатываясь, вышел, а к тому времени, как согрелась каша, вернулся и сел за стол. Положил в рот ложку каши, зацепил из миски солёный груздь и начал медленно жевать. Съев немного, сказал:

- Этой зимой голодно будет. Урожай плохой, на ярмарку не с чем ехать. И с коровами беда, двух коров какая-то зараза погубила, одну медведь задрал. Тот самый медведь. Куры почти не несутся. Без молока, без яиц плохо. Если только, в самом деле, охотой проживём.

- Тёмный год пережили, и эту зиму переживём. Лодка есть, винтовка есть, патроны пока есть, зверья в лесу много, с голоду не умрём. Спасибо, – Мангут встал из-за стола и снял куртку с вешалки.

- Не дай бог так жить, как в Тёмный год, – успел он услышать, выходя.

На этот раз Мангут взял с собой карабин. Зайцы и куропатки, конечно, вкусные, но слишком быстро съедаются. Вот так зарядит на неделю дождь, и сиди без мяса. А вот лось – совсем другое дело. Такого завалить, так мяса всему посёлку не на один день хватит, благо в посёлке всего три жилых дома. Шкура, опять же.

Гоны лосей происходят каждый раз примерно в одном месте, и именно в такое место направлялся сейчас Мангут. Сам он там ни разу не был, но местные рассказывали. Хорошо бы втроём пойти, но Андрей ногу сломал, а Савелий, Иринкин отец, уже месяц болеет, в последнюю неделю даже встаёт с трудом.

Мангут вышел на обширную поляну, за которой начинались старые, полуразрушенные здания. Ульяновск. Пустые дома, заросшие кустарником дворы, искорёженный корнями асфальт. После Тёмного года никто здесь не живёт, как и в большинстве других городов. Он повернул, не желая приближаться к городу. Первое, чему его научили местные, когда он полгода назад пришёл в посёлок – не ходить в Ульяновск. Люди там пропадали. Ни один смельчак, решивший за последнее десятилетие пошарить по развалинам, не вернулся домой. Есть тут поблизости и другие развалины, но нигде больше такого нет.

На лося в это время надо охотиться на рассвете, когда они активнее всего. Но даже днём молодые быки ходят по лесу в поисках, кому бы поотшибать рога. Мангут успел подать голос всего два раза, как ему ответили. Лось среднего возраста, решивший, что у него появился соперник, выскочил на Мангута и тут же получил две пули в грудь. В ярости кинулся на охотника, пытаясь затоптать, но Мангут отскочил за дерево, а жизнь уже уходила из огромного тела лося.

Когда туша, разрубленная на десяток частей, была поднята на дерево, Мангут взвалил на плечи столько, сколько мог унести, и двинулся в обратный путь. А за остальным мясом нужно придти завтра с лошадьми. Там, куда он бросил внутренности, уже мелькали серые тени и слышалась грызня. Волкособаки, чтоб их. Быстро почуяли, где можно поживиться. Сейчас не зима, они ещё не собираются крупными стаями и боятся человека с оружием, а то пришлось бы оглядываться.

В посёлке, когда Мангут делил принесённое мясо на три части, Николаич не стал сразу уносить свою долю, а присел на завалинку и почесал в затылке.

- Мангут, ты как решил, насовсем остаёшься?

- На зимовку останусь, а весной посмотрю.

- Мужиков у нас мало. То есть вроде и не так мало, на три дома шестеро, если моих парнишек считать. А всерьёз работать сейчас могут я да ты. Я это к чему, – Николаич помолчал, а потом решительно продолжил. – Савелий до зимы не доживёт, хозяйство кому-то оставить надо. Иринка с ним не справится одна. А девка хорошая, любое дело у неё ладится… как думаешь? Нравится она тебе?

- И ты туда же. Савелий уже намёки делает, такие, что хоть стой, хоть падай. Ей ещё даже четырнадцати нет.

- Через неделю будет. У татар в эту пору уже замуж выдают. Молода, конечно, ещё, пока в невестах походит, а как посчитаешь, что пора, тогда возьмёшь в жёны. А если ты уйдёшь, куда ей деваться? Мои парни ей не пара, они ей двоюродные, а больше в посёлке никого свободного нет. Если уйдёшь, остаётся всё добро распределить по соседям, а Иринку на сторону выдавать. Не хотелось бы. Или искать ей жениха на стороне, ещё неизвестно какой подвернётся.

Тут Николаич малость кривил душой. По реке информация расходилась быстро, так что найти нормального паренька в женихи труда не составляло. Тем более что и девочка была действительно неплохая, и дом почти новый. Была, наверное, какая-то неведомая Мангуту причина, по которой Николаич хотел осадить его в посёлке.

- Тебе не кажется, что ты рано об этом заговорил? До весны я в любом случае останусь.

- Не рано. Ты привыкай к мысли, что этот дом теперь твой. И поле, и прочее. И Иринка тоже. На тебе это всё.

Николаич поднялся, подхватил сумку с мясом и побрёл к своему дому. А Мангут занёс то, что осталось, внутрь, вручил Иринке и с облегчением опустился на лавку. Девочка с трудом взгромоздила увесистый кусок мяса на стол, достала нож и несмело улыбнулась:

- Я тут баньку затопила. Сейчас уже готова. А пока вернёшься, я ужин приготовлю.

В бане Мангут влез на полок, плеснул воды на камни и с наслаждением расслабил мышцы под потоком горячего пара. Баня, по его мнению, нуждалась в ремонте. «Ещё год, в крайнем случае, два, и придётся нижние венцы менять. Или лучше полностью новую срубить? Дубовую?» Мангут поймал себя на мысли, что планирует уже не на сезон, как раньше, а на годы вперёд. Может быть, действительно остаться?

Савелий, несмотря на прогнозы Николаича, до зимы дожил. Умирал он тяжело, Мангут не желал бы себе такой смерти. Когда он понял, что вот-вот умрёт, отправил дочку из дому под каким-то надуманным предлогом и подозвал Мангута:

- Всё, – прохрипел он едва слышно. – Меня ждут в аду. Ад уже здесь. Как больно. Может быть, за эту боль часть грехов снимется. Подсядь ближе.

Мангут подсел, не желая расстраивать больного. Тот продолжил:

- Я уже пятнадцать лет мёртв. С самого Тёмного года. Ты ещё тогда совсем мальцом был. Наверное, не помнишь?

Мангуту тогда было семь лет, но кое-что он помнил. И землетрясение, почти разрушившее дом, и серую пелену на небе, закрывшую свет, и жуткий холод в наскоро выкопанной землянке. А потом пришло время голода. Откуда отец приносил еду, он не знал, хотя когда повзрослел, начал предполагать. А потом отец исчез, и мать сама отправилась добывать пищу. Где и как – она никогда не рассказывала. Савелий тем временем продолжал:

- Все сети города, электрические, водопроводные, все… были разрушены. Никогда тут не было землетрясений, никто не мог предугадать,… а потом – холод. Лютый холод, никогда такого здесь не было. Плевок льдинкой на снег падал, вот так. Сотни тысяч умерли. И я должен был умереть.… А я выжил. Так нельзя выживать, я тогда этого не понимал. Каждый мой день был оплачен чужими жизнями. Десятки жизней за одну мою. Теперь они ждут меня там… за чертой.

Он помолчал, собираясь с силами. Мангут знал, что города превратились в смертельные ловушки, из которых вырвались единицы. Каннибализм для таких был нормой. Да и за пределами городов немногие уцелели. Кровавый хаос первого года после Тьмы тоже сыграл свою роль.

- Дочка не виновата. Она после родилась. Уже здесь. На ней нет греха. Мы с женой никогда не рассказывали ей, какие мы на самом деле, – лицо его повело в улыбке, напоминающей волчий оскал. – Ты теперь здесь хозяин, будь добрым с ней… Она хорошая…. Камень у северного угла… там я зарыл… пригодится…

Он пытался сказать что-то ещё, но уже не мог. Иринка вошла в дом, охнула, бросилась к отцу, схватила его за руку. Савелий сжал её кисть, взгляд его помутнел, тело затряслось в жутких конвульсиях.

Агония, длящаяся несколько суток, ужасна не только для умирающего, но и для близких, вынужденных наблюдать это и не имеющих возможности хоть как-то помочь. Затем последовали похороны, скудные поминки, и жизнь посёлка вошла в прежнюю колею.

Иринка тяжело перенесла потерю отца. Похудела, одни глаза на лице остались, ходила, опустив голову, почти не разговаривала. Ночью Мангут не раз просыпался от её тихого плача. Тогда он подходил к её кровати, гладил по голове и неумело пытался утешить. Это действовало, девочка постепенно успокаивалась и засыпала. Вечерами она подсаживалась к Мангуту и подолгу сидела рядом, не говоря ни слова.

Голода зимой, вопреки предсказаниям, не было. Мяса, добытого на охоте, хватало, так что удалось сохранить двух коз с козлом и часть домашней птицы. Лошадей тоже, само собой, никто не думал пускать на мясо. А с учётом того, что коров и свиней не стало, зерно тратилось не так быстро, даже некоторый избыток образовался. Мангут в течение зимы сумел добыть почти два десятка бобров, на выделку шкурок которых Иринка потратила уйму времени. Шапки из них хорошие получаются, но главное – шкурки можно было отвезти на ярмарку, чтобы приобрести пару коров. Без молока, масла, сыра было плохо.

Весной, когда с крыш начали стекать струйки талой воды, Иринка понемногу отошла. Стала иногда улыбаться, перестала плакать по ночам, не замыкалась в себе. Её прежняя детская шаловливость пропала, как будто девочка в одночасье повзрослела. Причёску она тоже изменила, длинные русые волосы начала заплетать в две косы, вместо одной. Когда Мангут как-то спросил о причине, Иринка покраснела, как варёный рак, и ничего не сказав, ушла за перегородку.

Не ушёл Мангут из посёлка, как собирался. Несложно было уйти, немного было у него добра, которое собирался он унести с собой. Оставалось взять карабин, смену одежды, несколько железок на все случаи жизни и незаметно покинуть гостеприимный дом. Отложил уход один раз, решил подождать, пока снег полностью растает. Отложил второй раз, сам не понял почему. А потом навалились весенние дела, и некогда стало думать о продолжении пути.

Прошла посевная, горячее время, когда свободного часа не выкроить и падает человек от усталости к вечеру. Промедлишь чуток – и пересохнет земля, плохо взойдёт хлеб. Хорошо, если вовремя дожди пройдут, напоят зерно. А не будет дождей – и не взойдёт большая часть семян, голод заглянет в окна следующей весной. Но вовремя посадили всё в этом году, можно было вздохнуть посвободнее, заняться тем, что откладывалось. После завтрака вышел Мангут на берег Волги, разжёг костерок и взялся за большую лодку. Проверить доски, проконопатить заново просмоленным шнуром сомнительные швы и так далее, требовалось уже давно, но всё руки не доходили. Посевная – такое время, когда день год кормит. Через час подошёл Андрей и подключился к работе. Хоть лодка и не его, но тоже может понадобиться, поэтому не отлынивал он.

Пока восьмиметровый корпус был полностью проконопачен, солнце уже пересекло точку полудня. Мангут глянул вверх по течению, туда, где невидимые отсюда располагались руины Ульяновска, и задумчиво произнёс:

- Кажись, к нам гости.

Андрей выглянул из-за лодки, присмотрелся. Одна лодка, пара вёсел, то ли три, то ли четыре человека. С виду ничего опасного. Когда подошла лодка поближе, он радостно улыбнулся:

- Артём Иванович. Выше Ульяновска их хутор, всё в порядке. Толик, – окликнул он двенадцатилетнего сына Николаича, крутившегося неподалёку. – Сбегай, отцу скажи, что гости у нас.

Тот не стал задерживаться, метнулся к домам. Лодка тем временем приблизилась и скоро выехала носом на берег как раз рядом с Андреем и Мангутом. На берег вылезли трое разновозрастных мужиков и заплаканная молодая женщина. Андрей шагнул к ним, обменялся с мужчинами рукопожатиями.

- Познакомьтесь, это Мангут, – представил он своего соседа после обмена приветствиями.

- Это тот самый, который медведя-людоеда завалил прошлым летом? – старший из приплывших, как оказалось, был в курсе местных дел.

- Он самый.

- Выглядишь как русский, а имя не русское. Татарин?

- Это прозвище, – Мангут тоже пожал руки прибывшим мужикам. – Я из Сибири.

Со стороны домов уже спускался обрадованный Николаич, ещё минут пять ушло на приветствия, а затем все поднялись к домам.

- Я гляжу, вы лодку ремонтировали? – Артём спросил уже за обедом.

- Точно. А то и на ярмарку не на чем сплавать будет.

- Вот у меня к вам предложение, грузите, что тут у вас есть на продажу и присоединяйтесь к нам. Две лодки всяко надёжнее, чем одна. Цены на зерно сейчас выше, чем осенью будут. Зачем осени ждать?

Николаич пообещал подумать и, спровадив гостей отдыхать, присел с Андреем и Мангутом под дерево. Сообща решили, что плыть в группе безопаснее, чем самим, поэтому почти всё оставшееся зерно, мёд, сахар, шкурки бобров и куниц, а так же прочее, предназначенное на продажу, срочно грузить в лодку. Николаич хотел прибавить и последний бочонок с вишнёвым вином, Андрей с Мангутом еле отстояли эту крайне нужную в хозяйстве вещь. На ярмарку ехать Мангуту с Андреем, взять с собой Толика, пусть привыкает.

Вечером Иринка вела себя подозрительно тихо. Мангут даже решил, что чем-то обидел её. Но когда попытался разговорить девочку, оказалось, что она просто боится. Боится того, что Мангут уедет и больше не вернётся. Найдёт себе кого-нибудь покрасивее, и всё.

- Не переживай, Ира, – Мангут шутливо приобнял её за тонкую талию. – Куда же я от тебя денусь?

Иринка вдруг прижалась, приникла вся и, засмущавшись, скрылась у себя в закутке. Мангут тоже смущённо улыбнулся. Хотя девочка заметно подросла за последние полгода и уже превратилась в симпатичную девушку, всё же слишком юна ещё. Но вот относиться к ней как к дочке не получалось, разница в возрасте всё-таки не та. Как к невесте? Может быть.

Ночью Мангут услышал, как Иринка тихо подошла к его кровати, постояла и так же тихо ушла к себе.

Утром следующего дня Мангут вышел из дома, попрощался с Иринкой – у девушки слёзы на глазах блеснули – и подошёл к лодке, где Николаич уже давал своему отпрыску последние напутствия. Скоро лодка Артёма отошла от берега, а за ней отчалил и Мангут.

Ярмарка располагалась значительно ниже по течению, плыть туда приходится три дня. Оттуда, ясное дело, дольше. На первой же ночёвке Андрей спросил у Артема:

- А чего Катя такая расстроенная? Моя наоборот обиделась, что с собой не взял.

- А ей дорога в один конец. Там оставим.

- Во как! А почему?

- Изменила она мне, – Гриша, длинный худой мужик вмешался в разговор. – Три года живём, а она забеременеть не может. Ну и решила, может, я виноват. Начала ходить к Витьке, а я узнал. После этого я с ней жить не стал, Витьке тоже она не нужна, у него своя жена есть. Ну, мы поговорили, решили, что лучше прогнать, чем в мешок и в воду. Может, ты возьмёшь? Всё лучше, чем неизвестно куда идти. Работать по хозяйству будет, и всё такое.

- Нет, жена не поймёт, – Андрей решительно мотнул головой. – Она у меня ревнивая, как кошка.

Гриша вопросительно глянул на Мангута, но тот тоже покачал головой. Женщина, сидящая у костра, закрыла лицо руками и заплакала.

До Тёмного года уровень воды здесь был значительно выше, да ещё и течения почти не было. А потом, когда плотина рухнула, река вошла в прежнее русло. Если проплыть ярмарку, можно доплыть до места, где река проходит через гигантский пролом в теле бывшей плотины. Мангут бывал там дважды и хорошо помнил тот трепет, который охватывал его при виде этого памятника былым человеческим возможностям. Но так далеко плыть не требовалось.

Ярмарка занимала несколько гектаров. У пристани стояло пара десятков лодок всех размеров и цветов. Две лодки среднего размера не выделились среди них. Мангут, знакомый со здешними порядками, подошёл к дежурному, договорился о стоянке и способе оплаты охраны. Можно было, конечно, и не платить, но тогда кому-то пришлось бы постоянно дежурить, так как смотрящий за пристанью уже ни за что не отвечал. Да и немного содрали-то, зато с этого момента можно было не опасаться краж и прочего криминала. Ни один смотрящий не пытался смухлевать, сельчане составляли больше половины всех посетителей ярмарки. Обидишь понапрасну одного – так другие перестанут подвозить свой товар, прибыль уйдёт не хозяевам ярмарки, а перекупщикам, скупающим мед и зерно по деревням. Поэтому охрана не дармоедствовала, а исправно несла службу.

Толик остался у лодки на случай появления скупщика, а Андрей с Мангутом отправились искать того, кто даст хорошую цену. Их компаньоны ещё в дороге дали понять, что прикрыть друг друга в пути – святое дело, а торговать лучше порознь. Ну и ладно, Мангут особо по этому поводу не переживал. Оглядывался вокруг в поисках знакомых лиц, никого пока не находил.

Торговец зерном нарисовался сам, не успели друзья отойти от пристани даже на десяток шагов. Сразу потащил их обратно, смотреть товар. Посмотрев, предложил хорошую цену, а на идею Мангута прицениться в других местах, поднял её в полтора раза. Судя по всему, было дорого сейчас зерно, сказывался прошлогодний неурожай. В итоге продали всё гораздо выгоднее, чем рассчитывали. Так же быстро сплавили мёд и сахар, последний чуть ли не с руками оторвали, заплатив, сколько потребовали.

Ночью на ярмарке продолжалась жизнь, может быть и не такая бурная, как дневная, но не менее интересная. Несколько заведений, то ли кафе, то ли ресторанчиков, работали почти до рассвета, какие-то неясные тени скользили в лунном свете между прилавками, возле цыганского табора, вставшего впритирку к ярмарке, всю ночь не прекращалось движение, да и бордель, неизменная часть любой ярмарки, не простаивал. Но селяне не принимали участия в этом, они отсыпались прямо в лодке.

На второй день нашли торговца пушниной. Её хоть и немного, но выручка получилась неплохая. Вот только торговля заняла часа три и вымотала всех не на шутку. После обеда пристраивали прочую мелочь, из которой больше всего за прополис выручить удалось. А на третий день отправились в ту часть, где торгуют скотом. Скотный рынок занимал чуть ли не четверть территории ярмарки, хотя назвать его переполненным ни у кого не повернулся бы язык. Так, средне. Трое селян прошли мимо клеток с цыплятами и наткнулись на цыган, пригнавших на продажу целый конский табун. Несколько цыган разного возраста сразу же почуяли денежных покупателей и попытались всучить им поводья. К Андрею пристали трое, уговаривающих посмотреть на очень солидного жеребца, Толику два его ровесника предложили проехаться верхом и оценить молодую кобылку, а Мангута взял за рукав ещё один цыган:

- Какой конь! И под седло, и в упряжке, для всего пригоден. Рысак! Ты сядь, прокатись, за это ни монетки не возьмем! – цыган плёл словесные кружева, заодно как бы невзначай поднёс пальцы к лицу. Мангут почуял характерный запах гашиша, цыгане, как и до Тёмного года, активно торговали дурью. Здесь продавать её они не станут, налог на такой товар немалый, но если спросить, сразу отправят клиента за пределы ярмарки, где расположился табор. Законы соблюдены, у хозяев ярмарки не могло быть претензий.

Тут Мангут заметил, что цыганёнок лет десяти подступил к Андрею сзади, в то время, как тот отвлёкся на вскрик другого парнишки. Как бы невзначай, ещё двое закрыли Андрея от Мангута. Парень быстро шагнул вперёд и успел как раз вовремя, поясная сумка уже была расстёгнута, но вытащить ничего не успели. Тот, кто пытался перекрыть Мангуту обзор, что-то вскрикнул по-своему, цыганята шарахнулись, а старший цыган показал Андрею на пояс:

- Сумка расстегнулась, ты поосторожнее, а то выпасть может. Будешь потом говорить, что украли.

Отделавшись от цыган, в конце концов, вышли к ряду, где выставлен на продажу крупный рогатый скот. В этом году выбор был большой, от полугодовалых телят, до здоровенного племенного быка. Андрей внимательно осматривал тёлок и в каждой находил недостаток. У кого кожа тонкая, у кого нижняя челюсть коротковата, а у кого копыта не так стоят. Переругался со всеми продавцами, но всё-таки выбрал двух стельных тёлок и бычка. Расплатились и отправились к пристани, около которой привязали свою покупку. А затем отправились по ярмарке, чтобы развлечься и купить всякой всячины. Мангут, в частности, закупил патронов к своему карабину, а также дроби, пороху и капсюлей. Андрей приценивался к тканям и в итоге купил пару кусков, его жена, в отличие от Иринки, ткать не умела, получалась у неё разве что мешковина. А вообще, все удивились, как ещё недавно казавшаяся приличной сумма быстро разошлась на какую-то ерунду. На следующее утро Андрей с Толиком погнали скотину домой, а Мангут должен был подождать денёк, пока их компаньоны завершат свои дела, а затем плыть вместе вверх по течению, к дому.

Проводив односельчан, Мангут прошёл к пристани, купил в забегаловке бутерброд с сыром и ветчиной, кружку кваса и устроился у круглого столика, поглядывая на реку. Мимо шли люди, создавая всегдашнюю ярмарочную суету, так непохожую на тихую жизнь посёлка. А в паре десятков метров, там, где несколько мастеров-лодочников пытались продать результат своего труда, десяток парней от пятнадцати и старше ожесточённо торговались из-за новенькой лодки.

Судя по всему, молодёжь, объединившись в ватагу, решила посмотреть мир, а если повезёт, то и добычу хапнуть. Так часто делали молодые люди, решившие уйти из родных посёлков, поискать лучшей доли. Обычно они ходили далеко по рекам, обследовали мёртвые города, выполняли заказы, занимались мелкой торговлей, а то и совершали набеги. В лучшем случае через пару-тройку лет возвращались домой с добычей или строили свой дом там, где место казалось подходящим. А в худшем, что бывало чаще, их кости оставались в чужих землях.

Мангут представил, как хорошо плыть по реке, когда свежий ветер наполняет парус, когда рядом верные друзья, когда нечего терять и жизнь кажется бесконечной. «Эх, молодость! Где мои семнадцать лет». Встал, вышел и медленно пошёл вдоль берега.

Вокруг кипела, бурлила, клокотала жизнь ярмарки. Здесь она продолжалась большую часть года, иногда затихая так, что на немаленькой площади насчитывалось не больше десятка торговцев и столько же покупателей, иногда, как сейчас, была заполнена народом. Здесь заключались и рвались союзы, договаривались о свадьбах, пересказывали новости со всех сторон света. Уже рядом с торговыми площадями строились жилые дома, работали мастерские. Если бы окружающая местность поплотнее была населена, здесь бы возник городок, имевший все шансы стать крупным городом. Но так мало было крестьян вокруг, что не прокормится крупное поселение. Первый неурожай – и голод войдёт в дома, сожмёт костлявой лапой шеи жителей. Выйдут из города продотряды, но пулями встретят их. А через год только совы будут плакать на развалинах ближайших деревень и хуторов, и когда снимут новый урожай, никто издалека не повезёт его сюда.

Шёл Мангут по торговым рядам, влившись в суету людскую. Нравилось ему чувствовать себя частью этого потока. И вспоминал он, что собирался продолжить путь свой этой весной. Улыбался мыслям своим, ибо понял, что пришёл уже туда, где будет стоять дом его, и будут расти дети его. И пришёл он туда больше года назад, а понял это только сейчас.

Впереди шарахнулись люди, в людской толчее мигом образовалось свободное пространство. Только двое не отодвинулись, крепкий мужчина, лет полсотни уже минуло ему и парень, которому не стукнуло ещё двадцати. И держал парень в руке вытянутой нож, остриём к матёрому мужику повёрнутый. С чего ссора началась, не услышал Мангут, слишком далеко было. Вроде, парень оттолкнул пожилого, но ещё крепкого человека от прилавка, а когда тот отступил, высказал что-то ему вслед. Тот не остался в долгу, сказав что-то, отчего все стоящие вокруг, расхохотались.

И тогда парень шагнул к нему, выхватил из-за пояса нож и направил остриё на пожилого. Вызов на дуэль это был по всем правилам. Убийство на ярмарке приводит к казни, если это не дуэль. Пожилой мог не принимать вызова, никто бы не упрекнул его, но посмотрел он через плечо молодого, в надежде, что стоящий рядом с ним мужик, по лицу видно родственник, уймёт неразумного. И понял тот, взял за плечо парня и что-то сказал ему. Но отмахнулся молодец, и тогда пожилой пожал плечами, вынул нож и повторил движение соперника.

Тут же, как из под земли появились двое стражников, удостоверились, что дуэль проводится по обоюдному согласию, и начертили круг пять метров в диаметре. Оба дуэлянта разделись до пояса, сняли обувь. С места Мангута не были слышны условия, но, судя по действиям, пожилой выбрал бой без оружия. Самая гуманная разновидность дуэли, молодой услышав это, презрительно поморщился. Противники встали на противоположных сторонах круга и по сигналу стражника начали сходиться.

Пожилой действовал с быстротой и точностью механизма. Парень, решивший покончить с противником одним быстрым ударом, попался на первую же связку приёмов. Рука оказалась схваченной в захват и заломлена вправо и вверх. Пожилой точным, заученным болевым приёмом бросил противника на землю и, не дав даже секунды, ударил коленом в область сердца. Хрустнули рёбра, парнишка дёрнулся несколько раз и замер. Дуэль закончилась, не успев толком начаться. Победитель поднял с земли одежду, натянул обувь, повернулся и скрылся в толпе.

От нечего делать, Мангут сделал круг по ярмарке, посмотрел представление бродячих артистов, а ближе к концу круга, увидел Гришу в отделе, выделенном для невольников. Тот выводил из палатки невысокую смуглую девушку, татарочку, по лицу судя. Замену нашёл, надо полагать. Следом из палатки вышел хозяин, улыбался он, как обычно улыбаются купцы после выгодной сделки.

Вообще, работорговля здесь, в отличие от Астрахани, была не очень популярной. Только из окрестностей Казани на юг шёл тоненький поток живого товара. Действительно тоненький, в данный момент работорговец на приличной территории был всего один. Татарин, судя по виду, невысокий, упитанный, неплохо одетый. Возле трёх больших палаток, без сомнения принадлежащих ему, сидело с десяток мужчин и парнишек, прикованных за щиколотку к бревну. Смотреть на это было неинтересно, и парень уже хотел идти дальше, как его окликнули.

- Мангут, чего не реагируешь? – высокий, могучего телосложения мужчина хлопнул его по плечу.

- Кирза? Вот так встреча. Ты здесь один?

- Нет, с чего? И Перекат здесь. Этим летом мы к другой команде присоединились.

- Ты, как я посмотрю, специализацию сменил, – Мангут сразу просёк сходство одежды у Кирзы и охранников невольничьего каравана. И особенно то, что эмблемы на рукавах тоже были одинаковы.

- Не одобряешь? – старый знакомый заметил это, несмотря на безразличный тон.

- Не одобряю. Как-то не нравится такой бизнес.

- Бизнес у него, – Кирза кивнул в сторону торговца. – А мы только охраняем. Как сторожевые псы. Тут ты прав, раньше были сами себе хозяева, а теперь на побегушках. Зато прибыльно, жить-то как-то надо. Старый бизнес пришлось бросить.

- Со мной понятно. А ты почему бросил?

- Всё погнило. Найти что-то рабочее – проблема. Не стоит овчинка выделки. Все копатели сворачивают бизнес, меняют специализацию, или с хлеба на квас перебиваются. Вроде тебя, – собеседник бросил взгляд на небогатую одежду Мангута. – Ты сейчас с кем?

- С теми, кто пытается остаться самим себе хозяевами.

- Да-а, – во взгляде Кирзы странно смешались зависть и сочувствие. Он подумал немного и просиял. – Мангут, давай я поговорю с хозяином? Он тебя к нам возьмёт, тоже будешь при деньгах.

- Спасибо, друг. Если потребуется помощь, сразу обращусь к тебе. К Астрахани везёте?

- Да, туда. На Кавказе большой спрос. И на мужчин, и на девушек. Только на улицу их не выставляем, в палатке они, – Кирза показал на среднюю палатку. – Женщин, чтобы были красивы, нужно в комфорте держать. Посмотришь? Вдруг приглянётся какая. Можно насовсем взять, можно на время.

- Нет.

Разговора не получилось. Мангут не собирался открывать душу перед человеком работорговцев, которых он недолюбливал, а Кирза, казалось, старался пустить пыль в глаза и одновременно не раскрыть подробностей работы. Распрощавшись, Мангут вздохнул с облегчением, ещё побродил, а потом вернулся к лодке. Нужно было до вечера поставить мачту и шверт, не на вёслах же в одиночку против течения переть.

Ветер надувал треугольный парус, лодка ходко шла против течения. Километр за километром оставались позади, не так уж много плыть осталось. Навстречу с верховьев реки, где густые леса, но плохие почвы, сплавлялся большой плот. Несколько десятков тонн леса-кругляка, который можно выгодно продать в Волгограде или Астрахани. А сверху ещё и доски навалены, чтоб зря не пропадала плавучая сила плота. Продав дерево, загрузят лодку чем-нибудь ценящимся в верховьях. Так и живут, и живут, кстати, неплохо. Мангут взял левее, лучше было при встрече с таким народом держаться ближе к берегу. Конечно, если нет за спиной реальной силы, тогда плотовщики сразу становятся вежливыми. С плота его окинули любопытными взглядами, один плотовщик, самый молодой, сделал непристойный жест. Ещё несколько минут, и плот остался позади. Мангут время от времени оглядывался, чтобы не упускать из виду вторую лодку. Компаньоны загрузили тяжеленный деревообрабатывающий станок, осели по самую ватерлинию, поэтому заметно отставали. Но это уже неважно, за поворотом уже нужно было причаливать. Мангут с удивлением ощутил, как вспыхнул в душе крохотный огонёк радости. Соскучился, оказывается. Когда лодка пропахала носом дно, он вылез, закрепил её, чтобы не уплыла, и тут только увидел Андрея, сидящего на берегу.

- Как добрались?

- Как, как… каком кверху, – Андрей откликнулся неожиданно резко. – Вчера на ночёвке попали под раздачу. Волкособаки.

Как оказалось, на рассвете к месту ночёвки вышла стая, не меньше сорока голов. Против такой массы два ружья – небольшая подмога, уцелели Андрей с Толиком только потому, что успели очень быстро залезть на дерево. Скотина, оборвав привязи, попыталась отмахаться рогами, но продержались минут пять, не больше. Может быть, продержались бы ещё, вот только огнестрельное оружие осталось внизу, прикрыть тёлок было нечем. Так что посёлок по-прежнему остался без коров.

- Странно. Ни разу не видел такую стаю летом. Зимой бывают, встречал. А летом не приходилось.

- Вот тебя туда надо было. Объяснил бы им, что не должно такого быть…

Андрей был зол в первую очередь на себя, причём настолько, что пришлось потратить время, чтобы убедить его не делать глупостей. А то он уже собрался идти на заработки, компенсировать потерю. Кое-как убедив, что такие вопросы в одиночку не решаются, Мангут неторопливо поднялся на высокий берег, вошёл во двор. Всё, дома. Иринка, что-то стирающая в тазу, увидела его, ойкнула, метнулась навстречу и замерла в шаге, залившись краской. Мангут шагнул к ней, обнял, прижал к себе и поцеловал в губы. Девушка спрятала лицо у него на груди, почти тут же высвободилась и, пробормотав что-то про ужин, скрылась.

Вечером, после бани и ужина, Иринка долго расспрашивала про ярмарку, выбила обещание взять её туда в следующий раз, а потом, как бы невзначай, шепнула:

- Вот уже три месяца все считают нас мужем и женой, а мы только сегодня впервые поцеловались, – и замерла, ожидая его ответа.

- Вот подождёшь ещё полгода, и не зря станут считать, – улыбнулся Мангут.

Иринка счастливо улыбнулась, встала, поцеловала Мангута в щёку и скрылась за перегородкой. Парень проводил её взглядом и откинулся на кровать. Чтобы отвлечься от грешных мыслей, начал строить планы на будущее. Начать рубить новый сруб для бани, зря, что ли возил дубовые брёвна зимой? Сенокос скоро, надо косу в порядок привести, ещё сплавать за солью… много в доме дел. «Дом там, где твоё сердце» - мелькнула мысль. Он вдруг понял, что синеглазая девушка незаметно стала для него самым дорогим существом на всём белом свете. «Вляпался по уши и ничуть не жалею. Странно это всё». Мысли постепенно становились всё менее чёткими, Мангут медленно погружался в сон. Завтра будет новый день.

Ваша оценка: None Средний балл: 8.7 / голосов: 19
Комментарии

Какой хороший рассказ. Весьма необычный для современной ПА тематики. Эдакая деревенская проза :) И главное, в нем хоть кто-то задумывается о хлебе насущем. В большинстве современных, герои похоже святым духом питаются.

" А чего Катя такая расстроенная? Моя наоборот обиделась, что с собой не взял.

- А ей дорога в один конец. Там оставим.

- Во как! А почему?

- Изменила она мне, – Гриша, длинный худой мужик вмешался в разговор. – Три года живём, а она забеременеть не может. Ну и решила, может, я виноват. Начала ходить к Витьке, а я узнал. После этого я с ней жить не стал, Витьке тоже она не нужна, у него своя жена есть. Ну, мы поговорили, решили, что лучше прогнать, чем в мешок и в воду. Может, ты возьмёшь? Всё лучше, чем неизвестно куда идти. Работать по хозяйству будет, и всё такое."

Тоже весьма необычно. В большинстве ПА пронизведений устроили бы групешник или адюльтер, и не заморачиавлись по этому поводу. А тут вона как повернулось, о морали люди думают.

+10.Умиротворяюше.Продолжение планируется?

Планируется. Через несколько дней.

Я не большой специалист в литературе, но рассказ читается очень легко. Только непонятно что значит прозвище главного героя. В целом, отличный рассказ.

Спасибо за отзыв, рад, что вам понравилось. Прозвище - так в Сибири называют енотовидную собаку. Просто слово понравилось.

Быстрый вход