Записки мертвеца; Глава 10: "Фаренгейт"

ГЛАВА 10: «ФАРЕНГЕЙТ»

ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ШЕСТОЙ

Я кормил Иру едой из своего рюкзака, а она меня — историями. В последний раз мы переписывались в двадцать первый день, то есть — больше двух недель назад. Тогда она сказала, что еды у них хватит на неделю-полторы, отговаривала меня приезжать, уверяя, что у них всё нормально. Теперь она призналась, что соврала: уже тогда во доме не осталось ничего, кроме воды из-под крана и упаковки макарон. Её им хватило на два дня, потом они сидели и голодали. Но сильнее обыкновенного голода был информационный: Ира говорила, что они все чуть с ума не сошли, когда не стало ещё и интернета. Полная неизвестность, вакуум, чёрная пустота, когда всё, о чём ты осведомлён — это о состоянии дел в своей квартире и немного за её окнами, в пределах видимости. Не можешь связаться ни с кем, абсолютно ни с кем — только ты, один на один с неизвестностью.

Позже её папа рискнул выйти в подъезд и, убив из ружья двух монстров, расхаживавших по лестничной клетке, стал стучаться к соседям и умолять их чем-нибудь поделиться. Никто не помог: все сами были на грани голодной смерти. И тогда он в компании ещё двух крепких мужиков решил выйти на улицу, вломиться в какой-нибудь ближайший продуктовый магазин и запастись провизией. Итого получается: на двадцать седьмой день, пока я там у себя маялся дурью и, не зная, чем ещё себя занять, стал вести дневник, Ирин отец бегал по улице и пытался добыть хоть что-то. Из того похода он вернулся с разодранной рукой и без товарищей. Им было известно, что происходит с человеком после укуса. Делая перевязку Олегу Дмитриевичу, Ира и её мама без конца лили слёзы.

Следующим утром его в квартире уже не было, а на столе в кухне лежала записка, написанная кривым, усталым почерком, которую Ира показала мне. В ней говорилось: «Катя, Ира, я вас очень люблю! Простите, что так получилось: не доглядел. Дальше вам придётся как-то самим справляться. Но ничего: всё будет хорошо. Умирать в квартире не буду: чего доброго, зашибу вас. Пойду я. Не ищите. Катя, спасибо тебе за наши двадцать лет со всеми радостями и невзгодами. Прости, если что не так. Ира, будь умницей, слушайся маму и не унывай. Очень люблю вас, девочки!» Он сбил замок с люка, вылез на крышу и там перестал быть человеком.

Ирина мать совсем сломалась: сидела на одном месте, да пялилась в одну точку, не желая ничего ни делать, ни говорить. Ире тоже было плохо. Она заперлась в своей комнате и там тихонько ревела в подушку. Прошло ещё четыре дня, и когда Ира в очередной раз вышла проведать маму, её не оказалось в комнате. Она обошла всю квартиру — её не было нигде. Зато на столе в кухне лежала уже новая записка. Она была короткой: «Ирочка! Прости, зайчик! Я больше не могу. Прости, прости, прости!» Когда в следующий раз Ира вышла на балкон, то увидела маму внизу, распластавшуюся на мокром от дождя асфальте.

Так она осталась одна. Так она и сидела здесь в ожидании смерти. Она призналась, что много раз хотела воспользоваться ружьём отца, чтобы не дать голоду или жажде себя убить, но что-то её останавливало: то ли страх, то ли предчувствие того, что это — ещё не конец.

Весь день я слушал её тихие рассказы.

ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

Тогда я дал Ире почитать свои записи. Она сказала, что я должен непременно продолжить их, а я ответил, что позже, возможно, этим займусь.

Я прибрался в квартире, перерыл всю кладовку и нашёл там множество интересных вещей. Например, мангал, который мы установили на балконе, сделав из него этакую летнюю кухню.

ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОЙ

Ира стала ходить увереннее. Синяки под глазами начали исчезать, а голос почти вернул себе былую игривость и звонкость. Запасы из рюкзака истощались медленно, поскольку Ира всё ещё очень мало ела.

ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЫЙ

Я отыскал патроны и разобрался с ружьём. Из подобных я уже как-то стрелял: в детстве, будучи в деревне, мне часто доводилось ездить с дедом на охоту. Ире я так и не рассказал о том, что встретил её отца на крыше, и, пока она спала, я сходил и убрал его тело оттуда.

ДЕНЬ СОРОКОВОЙ

Мы, кажется, успели поговорить обо всём на свете, но нам всё ещё было мало друг друга. Она заметно окрепла: щёки вернули себе прежний румянец, а кожа на лице уже не так жутко обтягивала кости. Синяки под глазами исчезли совсем, а её тёплые, спасительные объятья становились всё крепче и крепче.

ДЕНЬ СОРОК ПЕРВЫЙ

— Что дальше делать будем? — спрашивала Ира.

— Дальше? Не знаю. Жить. Пытаться, по крайней мере.

— На улице ведь везде Они. Никак не выйти — загрызут.

— А зачем выходить? Я же тебе про Лёху рассказывал?

— Ага.

— А про то, как мы между домами лазали?

— Рассказывал.

— Ну вот. У вас, я увидел, лестница в кладовке лежит. Деревянная такая.

— Лестница? А-а, да, да! Папа с дачи привёз, давно ещё.

— Ну и вот, с ней лазать вообще будет, как нефиг делать. Так и станем путешествовать по району: с лестницей на плечах.

— Ага, и с пистолетами.

— Без них теперь никуда.

— Точно.

Солнце опускалось за горизонт и пряталось а спинами многоэтажек вдалеке. Мы сидели на балконе и смотрели на догоравшие в мангале угли. Настало время отходить ко сну.

Вот и теперь на улице стемнело. Ира уже спит, а я только что вернулся с крыши: ходил проверять радио. Она говорила, что им уже сто лет никто не пользовался и что не стоит с ним тратить время, но я решил попробовать. И не зря.

Выбравшись на крышу, я устроился у самого края, включил приёмник и стал крутить ручку. Очень долго из динамика лились лишь бесконечные помехи, пока я не поймал волну сто четыре и три. На ней играла музыка. Час или, быть может, полтора я слушал её, пока мелодия не стихла, и не вмешался хриплый мужской голос. Он говорил:

«Привет-привет! Ну, что ж, вылазка прошла удачно, без потерь, с чем можете нас поздравить! Пришлось, правда, заночевать в магазине, но теперь у нас есть куча-кучная инструментов, а это, дорогие мои живые слушатели, уже кое-что! Время позднее, на ночь поставлю на автомат, но теперь стану выходить каждый день, ну или, во всяком случае, стараться. Для вновь подключившихся: радио „Фаренгейт“, сто четыре и три ФМ, Бакунина сорок девять — мы там, нас шестнадцать, и мы очень-очень рады гостям. Особенно — гостям с гостинцами, ха-ха! Шучу, конечно — всем рады в равной, абсолютно одинаковой степени. Так, что ж? На сегодня, пожалуй, прощаюсь с вами. Такое вот короткое получилось включение, всего доброго, до новых встреч на наших волнах и помните, дамы и господа: вы не одни. Пока-пока!»

Голос ушёл, и из динамиков вновь ритмично и задорно заиграла классика.

Ваша оценка: None Средний балл: 7.9 / голосов: 10

Быстрый вход