Выход 493. Глава 12

Глава 12

На смену неуверенным, робким сумеркам пришла не терпящая прекословия темнота. Только впереди еще, у самой земли оставалась светлеть голубая кромка неба, но и та угасала просто на глазах, как последний, быстро исчезающий луч надежды.

Явно похолодало, и легкий, задорный ветерок сменился резкими порывами сильного ветра.

- Вот, черт! – помянул нечистого Бешеный, когда зажигалка с десятого раза не смогла разгореться. Зажатая у него в зубах самокрутка с дурманящим зельем все еще оставалась не прикуренной. – Слушай, Тюрьма, а не закрыть бы тебе окно, а?

- Дует? – насмешливо прищурился тот, удерживая баранку.

- Дует, твою мать, - огрызнулся Бешеный, тряхнув гребнем. – Закрой окно, будь так добр. Дай нормально подкурить.

- Смотри-ка, - Тюремщик указал ему вперед, где на крыше огромного навеса, под которым печально поглядывали на дорогу запыленными экранами бензоколонки, распрямлялось во весь рост некое существо, побеспокоенное внезапным шумом машин.

На фоне неба, все больше напоминающего морскую пучину, куда не может проникнуть солнечный свет, и лишь изредка просачиваются его слабые отблески, существо было похожим на горбуна, по чьей-то великой милости избавившегося от векового проклятия. Разогнув скрюченный недугом хребет, расшевелив набравшиеся солью суставы и вытянув вперед костлявые лапы, существо поистине имело вид величественный и устрашающий.

- Что за зверь? – позабыв об не подкуренной сигарете, спросил Бешеный.

- А пес его знает. Но если это один из тех парней, что обитают в Пирятине, я лучше пересяду на обратный рейс, - хохотнул Тюремщик. – Не знаешь, часом, когда ближайший на Киев?

- В следующей жизни, твою мать, - буркнул Бешеный. – И то тебя с твоей внешностью ни в один автобус не пустят.

Размявшись, существо встало на четвереньки и, подойдя к краю поднавеса, провело диким мерцающим взглядом проходящие мимо машины. Света фар, конечно же, было недостаточно, чтобы целиком осветить его могучее тело, но и тех его осколков, что брызнули ввысь когда машина поравнялась с заправкой, было достаточно, чтобы понять, что перед ними редкостная и очень опасная тварь.

- Никитич, вы это видели? – не выпуская сигареты из зубов, спросил Бешеный, связавшись с "Бессонницей".

- Видели, - равнодушно ответил Стахов.

- И что это было?

- Понятия не имею, - ответили тем же голосом.

- Он был громадным. Медведь-переросток, не меньше. Как считаете?

- Я обязательно это запишу. – Короткая пауза. - Бешеный, не страдай херней, а?

Тот предусмотрительно отключил рацию, но от губ ее отнял не сразу.

- Спасибо, дорогой Илья Никитич! Ах, вы такой приятный собеседник; вот так говорил бы с вами без умолку. Право, общение с вами доставляет мне лишь удовольствие. А порой вы бываете вообще таким душкой! – Он восхищенно закатил глаза, отбросив рацию обратно на панель, и затрепыхал ладонями, изображая ангелочка.

Тюремщик снова расхохотался. Даже без забитого в газетную бумагу зелья, подогнанного щедрым Петровичем, он пребывал в приподнятом настроении духа.

Знал ли он, что Стахов серчает оттого, что он оставил в городе почти безоружного мальца? Разумеется. Может, его немного омрачало чувство вины за это? Может, переживал он за дальнейшую судьбу бойца? Нисколечки.

Троглодиты вроде Тюремщика – толстокожие, не способные к состраданию и сентиментальности мужичаги давно отвыкли испытывать вину из-за пропажи или смерти очередного молодого бойца-неудачника. Они для них – как расходный материал, как топливо, которое затрачивается по мере продвижения. Потому что правило на поверхности одно: выживет тот, кто способен выжить. Тот же, кто угодил в лапы крылачу на второй день выхода, пускай даже перед этим он сдал все тесты и показал отличные результаты физподготовке в "учебке" – не заслуживал, чтобы кого-то из-за него грызла совесть.

До появления в Укрытии десятью годами ранее Бешеного, напарники у Тюремщика менялись с незавидной частотой. У него даже появилась некая традиция: каждый раз, что он возвращался с выхода один, он делал ножом на предплечье надрез. За пару лет место для самобичевания на обеих руках иссякло, и только Богу одному известно сколько раз за это время он решал завязать с этим ремеслом и больше никогда не приближаться к воротам на заставах.

Но едва объявляют очередной выход … Выход… Как перед этим сможет устоять настоящий сталкер? Да, он не военный, ему не могут приказать, но вместе с тем, если он знает, что желторотые солдафоны, как и их командир, получив сложное задание, обречены на погибель, не предложит ли себя в качестве проводника, зная пути безопаснее и короче?

Из условий всего-то ничего – нужен напарник. Нужен человек, который смог бы понимать их с полуслова и быть наделенным от природы тонкозаостренным инстинктом выживания. Что ж, условие не из невыполнимых. И вот – молодой напарник. В темных глазах сверкает огонек, выказывающий скрытую уверенность и искреннюю почтительность. На лице застыл вызов, спрятавшийся промеж следов встреч с противником, и готовность к новой встрече с тем, кто их ему оставил.

Но возвращается сталкер с очередного выхода, как и прежде, один. Опустошенный, незрячий, постаревший на лет сто, и смертельно уставший. Провожающим его долгим взглядом погранцам на заставе становится интересно – петлянется ли он этой ночью или все же решит пожить до следующего напарника? А сам он думает только о том, кто он есть на самом деле? Почему он выжил, а молодой парень, в которого он поверил, и которого обещал себе беречь как зеницу ока, остался лежать там, на брусчатке одной из центральных улиц? Почему за его тело уже дерутся собаки, а он – живой и без единой царапинки?

Со временем он начинает смотреть на смерть людей по-иному. Не видя в этом больше трагедии. Где-то кольнет в сердце, проснется на долю секунды жалость, а потом – пустота. Нет больше душевных страданий, нет запойных недель, нет выкрикнутых небу вопросов… Погиб человек? Что ж, земля ему пухом. Он был, наверное, славным малым.

Относительно Андрея? Что ж, по крайней мере, никто не видел, как он умирал. Стало быть, имеет все шансы выжить.

- Стахов все за мелкого успокоиться не может, - сделав первую затяжку, выдохнул длинную струйку белого дыма Бешеный. – Не простит, что ты его оставил.

- Я его не оставлял. – Веселье с лица Тюремщика как водой смыло. – Я не пионервожатый и не воспитатель в детском саду. Если он не способен сам о себе позаботиться, то почему кто-то обязан это делать за него? А ежели Стахова так волновала судьба этого мелкого, пускай бы заявлял его как стажера и держал при себе.

- Да все оно-то верно, - шмыгнул носом Бешеный, - но и разбрасываться так бойцами тоже не вариант. Нужно было хоть кружок по городу дать что ли? Ну, для успокоения совести...

- Бешеный, ты чего? – бросив на напарника вопросительно-пренебрежительный взгляд, скривил губы Тюремщик. – С каких это пор ты стал таким совестным? Сам-то давно Пульвера провтыкал?

- Будешь? – Бешеный протянул ему дымящим острием вверх раскуренную самокрутку, и Тюремщик, неспешно сняв руку с рычага коробки передач, взял ее и воткнул в зубы.

- Ну, во-первых, я за ним все же вернулся, - оправдывался Бешеный, – а во-вторых, я его оставил, потому что нас со всех сторон обложили хвостатые, а патронов оставалось хорошо если обойма на всех.

Тюремщик затянулся, задержал дым в легких как можно на дольше, и, сложив губы трубочкой, выпустил из легких сизое облако.

- Ой, не бреши хоть сейчас, патронов у них не оставалось, - отдавая назад самокрутку, скривился он. – Признайся, что просто забыл снять его с башни, и вспомнил только на следующую ночь. И если уж на то пошло, то я-то хоть салагу, а ты толкового снайпера загробил. Так что сиди тихо и совесть свою на цепь присади, понял? А парень, если он действительно ломаного гроша в базарный день стоит, перекантуется где-нибудь пару дней, не пропадет. Назад будем ехать, подберем. Ты же вона не пропал бы за неделю?

- Сравнил, - ощерился Бешеный. – У него один рожок патронов и всего вторые сутки на поверхности. Откуда он что знает-то?

- Ну и хрен, что вторые сутки? Говорю тебе – захочет выжить, выживет. А нет, так только и того горя.

Бешеный затянулся еще пару раз, задержал дым в легких как можно на дольше, и выбросил окурок в окно. Он не разделял Тюремщиковой точки зрения относительно покинутого бойца, за которым сам, будь он на месте напарника, скорее всего вернулся бы. Но ввязываться в спор после выкурки хотелось не больше, чем отвлекаться на телефонный звонок во время секса.

Потянувшись к магнитоле, он подкрутил громкости и, потряхивая ирокезом, принялся подпевать хрипучему голосу Кори Тейлора, поющему что-то об огненной геенне.

- Это еще что за?.. – вдруг подпрыгнул на сидении Тюремщик и, резко крутанув головой, провел взглядом промелькнувший по правой обочине нечеткий силуэт. Затем, схватив рацию и выкрикнув на общей волне, что останавливается, резко надавил на педаль тормоза.

Бешеный прильнул к боковому окну и озадаченно захлопал ресницами, но кроме мельтешащих на краю дороги сухих шарообразных кустарников, ничего стоящего внимания не заметил.

- Ты его видел?! Ты его видел?! – все выкрикивал Тюремщик, на ходу надевая на голову шлем и доставая свое оружие. – Видел или нет, твою мать?!

Но Бешеный лишь метал очумелый взгляд то в окно, за которым застыл мертвый пейзаж, то на Тюремщика, пытаясь понять, не от дурмана ли его так трясет. Что такого он мог там увидеть, что бы заставило его волноваться, Бешеный понятия не имел, но все же достал из ножен свои два ножа с огромными сорокапятисантиметровыми лезвиями и как только машина остановилась, первым выпрыгнул наружу.

Ариец, временно заменяющий Крысолова за баранкой, вел "Чистильщика" по встречной полосе – все у них, молодых, не так как у людей, – а потому не удивительно, что он не заметил то, что взволновало Тюремщика. А вот "Бессонница" тащилась аккурат за "Монстром". И если у Тюремщика был не глюк, – думал Бешеный, – кто-то из "Бессонницы" обязательно должен был то видеть.

Выпрыгнув из кабины, Бешеный быстрым, длинным шагом миновал две базы "Монстра", и, зажмурившись и прикрыв лицо рукой от ударившего по глазам света "Бессонницы", выкрикнул Змею, чтобы тот выключил фары. Скрипнул башенный люк, и прежде, чем там показался торс погранца, из башни послышался возмущенный голос Стахова. Он посмотрел вслед быстро удаляющемуся Тюремщику, громко выпустил ноздрями воздух, но говорить ничего не стал, хотя по плотно сжатым губам и надвинутым бровям было видно, что сказать вояжеру ему было что. Тюремщик, видимо почувствовавший на себе колющий взгляд Ильи Никитича, оглянулся, но, бросив через плечо лишь пару неразборчивых фраз, побежал, держа автомат перед собой.

- Ты что-то видел? – спросил Бешеный у высунувшего по подбородок голову из люка над водительским отсеком Змея.

- Да вроде ничего такого не было, - пожав плечами, ответил тот. – А что он увидел-то?

Значит, его точно "глючит", - решил было Бешеный, с тревогой в глазах смотря, как утопает в темноте, размахивающая во все стороны лучом света уходящая фигура его напарника, и стремглав кинулся за ним.

- Тюрьма! – выкрикнул он, стремительно удаляющемуся, кажущемуся во тьме маленьким и хрупким, сталкеру. – Подожди, Тюрьма! Ну, подожди же!

Но Тюремщик никак не реагировал. Он был похож на удирающего от санитаров психа, перепрыгнувшего забор лечебницы и ни за что на свете не желающего возвращаться обратно. Бешеному даже начало казаться, что так и есть, что Тюремщик окончательно сошел с ума, и бежать теперь будет до самого Киева, если, конечно, раньше не рухнет от разрыва сердца.

Стахов уже отдавал Бороде команду разворачивать "Бессонницу", выпрыгивая из башни, когда Тюремщик замедлился и приказал кому-то остановиться. Бешеный прекратил бег и вытянул в обеих направлениях свои ножи, будто уличный регулировщик жезлы, осознав вдруг, что запросто мог стать чьей-то легкой добычей. Безумно вращая головой, он огляделся по сторонам – никто ль не проследует его, прячась в сухих зарослях? В свете развернувшейся в обратном направлении "Бессонницы", он напоминал эпигон сошедшего с небес, раскинувшего руки Иисуса, принявшего новое обличье и сменившего имидж согласно с бытующими требованиями "пост-эйджа".

Постояв так всего несколько секунд и убедившись, что угрозы нет, он бросился к сменившему галоп на быструю ходьбу, что-то выкрикивающему на ходу Тюремщику, а сзади, громко лопоча гусеницами, как команда за тренером следовала "Бессонница", готовая в любой момент прикрыть прицельным огнем.

Вблизи стало понятно, что Тюремщик выкрикивает всего одно слово, примешивая к нему разные нецензурные вставки и приложения, а приблизившись еще, Бешеный увидел и того, к кому они были обращены.

Какое-то мгновенье он смотрел на продолжающую свой мерный ход, несмотря на Тюремщиковы приказы, человекоподобную фигуру и не верил своим глазам. Даже подоспевший броневик, осветивший ее с головы до ног несколькими прожекторами, не мог заставить Бешеного поверить своим глазам.

По гравию обочины, на запад, по направлению к столице Украины скорым шагом шел проклятый, одетый, как и тот, первый, в латаный комбинезон и фуфайку Харьковских метрополитенщиков с логотипом предприятия на рукаве... А сзади ему оттягивал спину, наполненный чем-то увесистым, старый, дырявый вещмешок.

- Теперь ты его видишь? – часто дыша, оглянулся на Бешеного Тюремщик, продолжая преследование. – Я не знаю что с ним, но я не могу его остановить!

Бешеный подбежал к идущему, сосредоточенно всматриваясь вдаль, проклятому и заглянул в его пустое, бескровное, сморщенное лицо, на котором от человеческого остался лишь безгубый рот и два глубоких провала для глаз. Он был ничем не хуже или лучше тех проклятых, от которых они с таким трудом избавились в пределах столицы. Такое же непредубежденное, холодное, спокойное выражение лица, как и тогда, когда они пожирали людей, разрывали их живьем, отгрызали и выбрасывали их головы, высосав из них мозг. Такая же однообразная, роботическая, словно по-другому они просто не умели передвигать ноги, походка. Так же протянутые строго по швам, почти не двигающиеся при ходьбе, руки. Так же сдвинута немного вперед, словно на шею им было наброшено ярмо, вытянутая как грецкий орех голова...

И поначалу Бешеный, хоть и был насмотрен на имевшие отношения к проклятым ужасы, почувствовал себя новичком, впервые встретившим на поверхности нечеловека.

- Стой, тебе говорят, - как можно строже сказал он, шагая задом наперед параллельно с ним, но проклятый даже ухом не повел.

- Он шизанутый на всю голову, Беша, - объяснил Тюремщик. – Валит себе как сквозь джунгли, ему по фиг.

- Эй, ты! - снова поравнявшись с пребывающим в состоянии автоматизма проклятым, выпалил Бешеный, и приставил ему к горлу зажатое в правой руке мачете. – Куда ты прешь, луноход? У тебя что, поблемы со слухом? Эй, с тобой разговаривают.

- Нет, нет, нет, э-это уже лишнее, Беша, - заикнувшись, протянул вперед руки Тюремщик, и проклятый, ощутив у себя на горле острое лезвие, остановился. Медленно повернул голову и долгим, немигающим взглядом посмотрел сверху вниз на чудного сталкера, который был и на добрую голову ниже его ростом, и в плечах узковат, но, тем не менее, смел угрожать ему своим ничтожным ланцетом.

Взгляд этот Бешеному не понравился. Как и не понравилось то, что он прочитал в глубоко посаженных, маленьких, блестящих двумя искринками глазах. Но убирать оружие, выказав свою слабость и неуверенность, он не хотел. Баталия взглядами продлилась еще несколько секунд, а затем все произошло настолько быстро, что даже, казалось, готовый открыть огонь в любой момент стоящий за пулеметом Борода, опешил.

Мачете Бешеного, подбитое резким ударом, полетело вверх, сделало несколько красочных оборотов, как снаряд фокусника, и зазвенело по асфальту. Где-то в метрах пяти позади отброшенного мощным толчком в грудь, распластавшегося чуть дальше двойной разделительной полосы самого Бешеного.

- Не стрелять!!! – выпростав руки вперед, крикнул Стахов взявшему голову проклятого в прицел Бороде. – Не стреляй!

- Ох, и ни хрена же себе, - поднимаясь с асфальта и высматривая свое оружие удивленно протянул Бешеный,. – Ты видел как этот сукин сын меня?..

Стахов спрыгнул с "Бессонницы" и, опережая Тюремщика, подбежал к Бешеному. Ни о чем не спрашивая, наскоро осмотрел его, убедился, что с ним все в порядке, что у него ничего не отваливается, перекушенное острыми клыками, и заспешил к уходящему проклятому.

- Постой, - он взял его за рукав, и тот покорно остановился, снова повернув голову и вглядевшись тем же проницательным взглядом в новое лицо. – Ты понимаешь наш язык? Мы видели твоего предшественника. Он дошел до Киева. Мы слышали принесенное им сообщение.

Проклятый никак не отреагировал.

- Магнитофон, - пытаясь не думать о том, что общается с видом живых существ, которые еще пять лет назад были самым заядлым врагом остатка человечества, указал Стахов на обтягивающий плечи вещмешок. – Ты ведь несешь магнитофон, так ведь? Магнитофон с записью для братьев из Киевского метро, правильно? – Никакой реакции, кроме продолжающегося длительного разглядывания. – Мы, – постучал себя ладонью по груди Стахов, – из Киева, мы едем в Харьков по просьбе тех, кто тебя послал. Мы везем еду и боеприпасы. Если у тебя есть для нас сообщение, ты можешь передать нам свой магнитофон и не идти в Киев.

В какой-то момент подумалось, что это все равно, что пытаться объяснить дальтонику какой на самом деле красный цвет. Проклятый смотрел на него, не мигая, лишь поблескивая дрожащими искорками в глубине черных западин. Смотрел будто бы понимая все, что сейчас происходило, каждое слово, каждый жест, и одновременно так, будто был с другой планеты, будто люди для него – как животные, бегают, обсматривают, обнюхивают его как бурундуки орех. Но потом что-то незаметно переменилось в его взгляде, и в наступившей тишине Стахову даже показалось, что из приоткрытого рта слетело тихое, на грани беззвучия, шипение. Как слово, сказанное безъязыким ртом.

Стахов сморщил лоб, напрягся весь, наклонился к нему ближе, пытаясь не упустить загадочный звук, но вместо шипения, таившего в себе некий смысл, внезапный глухой удар и треск ломающегося черепа заставили его отпрянуть и вскинуть в воздухе кулаками.

Но делать этого не нужно было. Угрозы больше не существовало. Проклятый пошатнулся, вскинул помутневший взгляд к небу и опустился сначала на колени, а потом рухнул лицом вниз.

- Зачем ты это сделал?! – выкрикнул он все еще держащему автомат прикладом вперед Тюремщику. – Кто тебя просил?

- А чего с ним возиться? Может, его еще упрашивать нужно было?! – огрызнулся Тюремщик.

Проклятый недвижимо лежал на дороге, протянув одну руку вперед, а вторую подмяв под себя, будто в последний момент хотел достать что-то из внутреннего кармана фуфайки. От его головы во все стороны медленно растекалась лужа темной, густой жидкости.

- Зачем ты это сделал? – сменив крик на презрительный череззубной свист, повторил свой вопрос Стахов

- А ты чего ждал?! Пока он представится тебе? Скажет, как его зовут? Это же проклятый, хер ему в задницу! И ты же видел, он был невменяем!

- Это ты невменяем, Тюремщик, - ответил Стахов.

- Что? – наклонился вперед, будто не расслышав вопроса, тот. – Что ты только что сказал?

- То, что слышал. Меньше бы дури курил, лучше бы соображал. Только на то мозгов и хватает, что избивать малолеток и проламывать исподтишка черепа.

- Ох, ни хрена ж себе как ты осмелел! – выкатив глаза, шагнул вперед Тюремщик. – Ты – заставной шакал, кем ты себя тут возомнил вообще? Кто ты такой, чтобы указывать мне, что делать, а? Ты что, великим боссом, твою мать, стал, пока Крысолова нет? Да я на тебя и на приказы срать хотел, понял? Если бы не я, его никто бы и не увидел этого проклятого. А теперь ты мне говоришь, что я невменяем???

- Эй, эй! - закричал Борода, спрыгивая с машины на землю. – Хватит вам! Бешеный, чего ты таращишься?! Забери же его!

Стахов с Тюремщиком стояли теперь друг перед другом, как боксеры на фотосессии, впившись взглядами друг в друга, всем своим естеством выражая дикую ненависть и готовность превратить соперника в прах. У Тюремщика, как настоящего боксера, шансов на победу, вдруг завяжись драка, было бы естественно больше – как никак тренировки и спарринги лучше подготавливают к рукопашному бою, чем круглосуточная рутинная служба на заставе. Но отчего-то он не спешил он демонстрировать свое преимущество. Не решался проучить комбата, несмотря на то, что тот был ниже его и не обладал такими горами выпирающих мышц. Невооруженным глазом было видно, что нервничать так Тюремщика уже давно никто не заставлял.

- Если вам, конечно, не интересно знать что тут, - Бешеный присел над телом проклятого и поддел лезвием одного из своих мачете лямки рюкзака, - вы можете продолжать пялиться друг на друга как влюбленная парочка. – От этих слов его лицо расцвело в самодовольной улыбке. – Но знай, Тюрьма, я измены не прощаю. Пойдешь потом к Никитичу заставу подметать, в звании ефрейтора. Правильно я говорю, Илья Никитич? Вам здоровяки ведь еще нужны? – И несколькими резкими, обратно-поступательными движениями руки, разрезал лямки.

Подоспевший Борода врезался между них, как малолитражка меж двух трамваев, и, приложив усилия, толкаясь локтями, развел их.

- Хватит вам, мужики, ну не будьте же детьми в конце-то концов, - раздвинул их локтями Борода. – Ну не подумал он, - с укором посмотрел он на Тюремщика, - правда же, зёма? Не подумал просто. Я ведь тоже хотел сначала пальнуть, когда он Бешеного ударил. Это ведь всё рефлексы, мало с кем не бывает? Никитич, - переметнул он взгляд на сурового комбата, - будет тебе, слышишь? Еще только не хватало между своими драки устраивать. Ну?

Не спуская глаз с набычившегося, нервно сопящего боксера, Стахов отступил шаг назад и перевел взгляд на безразлично копошащегося в вещмешке Бешеного. Зародившийся в нем интерес постепенно превозмог бурлящую в кулаках и натянутых жилках в шее злость и чувство необходимости отомстить за Андрея...

- Что там? – спросил он.

- Не поверите, Никитич, он запасся "вяленкой" на год наперед! – с отвращением воскликнул Бешеный, выбрасывая на асфальт нанизанные на нити дольки темно-коричневого вяленого мяса. – Фу, крысятина. У них там в Харькове это что, деликатес такой?

- Магнитола есть? – присев на корточки рядом, нетерпеливо поинтересовался Стахов.

- Есть что-то… - нащупав на дне вещмешка твердый, объемный предмет, сообщил Бешеный.

Бережно, будто тот мог рассыпаться в прах в любой момент, он вынул завернутый в прозрачный целлофан небольшой бумбокс и протянул его Стахову.

Он был точно таким же, как и тот, что он видел его почти три недели назад, такой же марки, такой же модели, разве что был еще больше потрепанным. Ручка для ношения держалась только с одной стороны, решетки, защищающей динамик, не было, а из ряда серебристых кнопок осталось всего несколько, торчащие, словно стариковские зубы.

Стахов нажал на кнопку питания, потом на "пуск", и круглый белый диск, безоговорочно повинуясь, начал свое вращение.

Из динамика послышался все тот же мужской голос, только звучал теперь он немного будто бы живее и увереннее.

" Помогите! Слышите!? Мы не верим, что в великом Киевском метро не осталось никого, кто бы мог нам помочь. Десятки наших посланников год назад отправились к вам, с просьбой о помощи. В этот раз их всего лишь три, но мы надеемся, что хотя бы один из них доберется и сможет передать это сообщение… – голос затих, наступила пауза, нарушаемая только иногда слышащимися из динамика потрескиваниями. – Мы готовы поверить во все, только не в то, что вас нет. Вы ведь должны быть! Господь подсказывает нам, что раз есть мы, значит, есть и вы, братья! Мы ведь не могли выжить одни... А потому мы всем сердцем верим и надеемся, что вы нас слышите. Слышите! – снова короткая пауза. – Вы не отвечаете, но, возможно, вам нечего нам сказать. Вы не помогли нам, но, возможно, вам нечем нам помочь... Мы не таим на вас злобы, мы верим, что если бы у вас была бы возможность, вы не отказали бы нам в помощи... Мы готовы поверить во все, только не в то, что вас нет. Мы ведь не могли выжить одни...

Братья, мы на великом распутье. У нас давно закончились боеприпасы. Нам нечем обороняться. Эти существа, мы называем их ходоками… кто-то умышленно истребляет их, чтобы они не могли нам служить. И теперь единственная наша защита – это стены. Мы взорвали выходы на поверхность в обоих направлений и сгруппировались на Спортивной. Нас осталось чуть больше сотни человек, включая детей и стариков, половина из которых неспособна самостоятельно обороняться. Мы вынуждены признать, что не знаем, как проистекает рост посаженного нами растения и выжило ли оно под солнцем вообще, потому что уже больше трех месяцев не покидаем пределы станции. Наш духовный наставник, отец Василий сказал, что мы должны взорвать еще и вход на Спортивную, дабы всяческая нечисть прекратила проникать в наши жилища. Но мы боимся, братья. Боимся остаться навсегда отрезанными от мира. Мы понимаем, что это единственный способ выжить, потому что наши копья ломаются, а щиты не выдерживают натиска враждебных тварей, ежедневно и еженощно прорывающих наши посты. Но быть погребенными заживо нам куда страшнее. Вся наша надежда – на вас! Нам удалось убедить отца отложить дату взрыва на пару месяцев, но больше нам не продержаться. Мы ждем вас, как никогда раньше. Мы все еще, уповая на Божью милость, ждем от вас ответа.

Начиная с сегодняшнего дня, у нас осталось восемьдесят дней надежды, братья, после чего последний канал с миром будет навсегда разрушен. Сегодня двадцать четвертое мая две тысячи сорок седьмого года от рождества Христова".

Округлив глаза, Стахов ткнул пальцем на кнопку обратной перемотки, потом вновь на "Воспроизведение".

"Двадцать четвертое мая две тысячи сорок седьмого года…", - послышалось из динамика.

Перемотал снова.

"... мая две тысячи сорок седьмого года…"

- Твою мать, что это значит?! – воскликнул Бешеный.

- Да они там сбредили, - послышался сзади голос Тюремщика.

- Нет, - всматриваясь опустевшими глазами в замершие кассетные катушки, сказал Стахов. – Не сбредили. Они записали это пять лет назад...

- О, Господи, так куда мы едем? – развел руками Борода. – Они ведь уже давно взорвали все выходы! И за столько времени под землей им по-любому настал капец...

Внезапный шорох в придорожных кустах заставил их всех переметнуть внимание туда и на мгновенье забыть о послании харьковчан.

- Давайте-ка потихоне к машинам, - первым поднялся на ноги Стахов и, не спуская глаз с шевельнувшегося сухого куста, попавшего под перекрестный огонь сразу нескольких фонарей, попятился назад, зажав в подмышке магнитофон. – Нужно Крысолову все это показать, пускай решает, что нам делать.

- Да, мужики, что-то мы и вправду расслабились на дорожке-то, - озираясь по сторонам, сказал Бешеный. – Двигаем отсюда пока тут тихо. – И несколько раз провернул в руках, блеснув длинными лезвиями, ручки своих мачете.

- Тюрьма, Беш, садитесь, подброшу вас к вашей "Монстрятине" – пригласил Борода, выпрыгнув на гусеницу бронемашины и протянув руку Стахову.

Габаритные огни "Монстра" оттуда казались всего лишь маленькими, мерцающими искорками, словно те, что были в глазах проклятого, "Чистильщиковых" же не было видно практически вообще.

- Да, будет неплохо, - согласился Тюремщик, и вскочил на машину без помощи Бороды.

По пути обратно, они все трое сидели на холодной броне. Стахов мог, конечно, залезть внутрь, заняв еще с Яготина дружелюбно предоставленное Бородой место командира экипажа в башне, но чертова солидарность пробивалась как сорняк сквозь асфальт, даже сейчас, когда он с Тюремщиком остался, казалось бы, далеко не в самых лучших отношениях, и натянутые между ними струны все еще продолжали звенеть, грозя порваться в любой момент. Тюремщик же, хоть и сидел к комбату спина к спине, будто чувствовал на себе его полный укоризны взгляд, отчего краснел, как юнец в стриптиз-баре и час от часу ловил себя на мысли, что все еще продолжает умственный спор с ним, угрожая, доказывая что-то или оправдываясь.

До "Монстра", впопыхах остановленного под углом к краю проезжей части, словно для того, чтобы не создавать помех для других участников дорожного движения, оставалось около двух десятков метров, когда двигатель "Бессонницы" начал чихать и давать перебои. Машина пошла рывками, словно растолстевшая лягушка, и тут же начала замедляться до полной остановки. Заглох двигатель. Погас головной свет.

Крышка люка над водительским отсеком со скрипом откинулась назад и над проемом показалось чумазое лицо Змея. Оглянувшись, он окинул троих сталкеров недовольным взглядом, будто если бы их здесь не было, машина не поломалась бы, и те, будто поняв намек, спрыгнули на дорогу.

- Топливный, - сказал он, не обращаясь к кому-либо конкретно. – С-сука, опять топливный фильтр забился! Ну и дерьмо же нынче это сухое горючее! Ну и дерьмо.

Из башенного люка показалась черная борода, и Стахову, в юные годы увлекавшемуся историей, командир БМП напомнил кубинского повстанца, приготовившегося декламировать бунтарские речи перед многотысячной публикой. Но декламировать ничего Борода не стал. Он лишь с негодованием посмотрел на Змея и что-то пробурчал себе под нос.

- А что я сделаю, Борода? Этому фильтру уже лет да лет, а новые механик, сука, сказал, что выдаст, когда я этот полностью загроблю…

- Вам помощь нужна? – спросил Тюремщик.

- Да, может Рыжего дать? – предложил Бешеный. – Он вроде в технике шарит.

- Нет, справимся, - ответил Змей, выбравшись из люка и захватив с собой высокий, продолговатый ящик с инструментами, на котором белыми буквами было написано "Рем. цех". Спрыгнул на землю, поставил его на землю и, присев возле него, открыл. Тайком заглянул, как тот ведущий популярного когда-то телешоу, который настойчиво предлагал участникам деньги вместо того, чтобы просто отдать то, что находилось внутри ящика, потыкал пальцем, пересчитал что-то, закрыл. Снял висящий на поясе шлем, надел на голову, проверил фонарь – работает.

Стахов облизал пересохшие губы, втянул через ноздри холодный воздух, посмаковал на языке привкус влажного асфальта.

- Я с вами останусь, - сказал он. - Ариец там сам справится.

- Нет-нет, - запротестовал Борода, - езжай, Илья. Тут недолго, минут десять займет. Мы вас нагоним, или уже в Пирятине пересечемся.

- Тюремщик! – не обратив внимания на протесты Бороды, выкрикнул Стахов в спину уже было схватившегося за дверную ручку кабины "Монстра" боксера, и тот повернулся в его сторону. - Поведешь. Ариец за тобой, я останусь здесь.

- Так, может, подождем и поедем все? – предложил он.

- Нет времени, - отрезал Илья Никитич. – Крысолов уже больше часа ждет нас под Пирятином на машине без крыши. Давайте, давайте, жмите.

- Тогда я с вами, - сказал кто-то.

И прежде, чем Стахов понял, что этот голос принадлежит не мужчине, из темноты грациозно, словно укротительница тигров, переступая через тела сраженных ее величием животных, вышла Юлия. Как всегда неотразимо красива, хоть и чересчур самоуверенна, обворожительна в своем спецкостюме, с подчеркнутой налитой грудью и округлыми, сочными линиями бедер, собранными сзади тугой резинкой черными, шелковистыми волосами. Ее точеная фигурка, не полностью отделенная от выдохнувшей ее темноты, пленила сознание своей изящностью и великолепием.

- А-а-а… - Борода что-то хотел спросить, но потом либо передумал, либо так и не подобрал слов, потому лишь выдохнул: - Ладно.

Змей, явно не приветствующий новость о присутствии на борту женщины, пренебрежительно посмотрел на нее но, так ничего и не сказав, пошел к задней части машины, где под десантным отсеком располагался двигатель.

Стахов удивленно окинул Юлю, одной рукой удерживающую свой "штайр", положив его дуло себе на плечо, и отступил на шаг назад, как бы освобождая ей путь.

- За пулеметом стояла когда-нибудь? – спросил он, проводив взглядом огоньки удаляющегося "Монстра".

- Илья Никитич, а для этого что, какие-то особые навыки нужны? - ответила она, скривив губы и вопросительно подняв бровь, будто ее спросили, умеет ли она пользоваться душем. – Мне встать за орудие?

Не будь у Юли личного послужного списка, благодаря которому она снискала себе авторитет и признание в сталкерской среде, и не выполняй она той работы, за которую в Укрытии мало кто хочет браться, Стахов охотно сказал бы ей куда пойти и в какой позе стать. Но вместо этого он лишь громко выпустил ноздрями воздух и кивнул – тот день, когда они с отцом спустились на самый нижний уровень, где перерабатывались отходы, многое что в нем переменил. И хотя с тех пор он больше так никогда туда не ходил, мусорщиков – грязных, небритых, вонючих, похожих на первобытных людей, он запомнил на всю жизнь. Они упаковывали сбрасываемый сверху мусор в специальные тележки и катили их к подъемнику, попутно перебирая и выискивая что-то для себя. Они ругались, матеря другу друга, а заодно незваных гостей, но отец Ильи Никитича тогда повернул его к себе и сказал: "Молись за их здоровье, сынок; благодари Бога за то, что здесь есть эти люди. Потому что если завтра их не станет, здесь можешь оказаться ты".

Получив добро, Юля забросила автомат на плечо, лихо вскочила на машину и по грудь опустилась в башню.

Борода молчал, уставившись в темноту, с трудом продираемую не дальше чем на сажень, жидким свечением габаритных огней "Бессонницы", и прислушивался к тоскливому, зябкому, завывающему ночному ветру. Как он раскачивает зловеще потрескивающими и постукивающими сухими ветвями, зло сопит, облизывая башню "Бессонницы", посвистывает в костяках двух столкнувшихся на трассе машин, похлопывает обломком дорожного указателя…

...тава… 200

Часы только указывали без четверти девять. Для второго месяца лета даже не сумеречное время, но на дворе уже было темно, как у колдуна в чулане. Говорят, в былые времена сегодняшний день почитали за праздник, который проходил почти с такими же почестями как и Новый Год – феерии, пляски, народные гуляния. Он был посвящен летнему равноденствию и назывался праздником Ивана Купала…

Современным людям все эти праздники, понятное дело, абсолютно ни к чему, и радуются они теперь далеко не по поводу наступивших именин, яблочного спаса или восьмого марта. Но людям, помнившим прошлую жизнь, на сердце хоть мимолетно, но все же становилось теплее и радостнее от одного только воспоминания о тех веселых и необычайно ярких празднованиях. Лесные мавки, водяные, русалки – словно на миг мелькнувшие кадры из давно просмотренного черно-белого кино, в котором второстепенные, но все же довольно значительные, роли были отведены им – преемникам нынешнего мира, а тогда просто наивным, от всей души верящим в небывальщины детям.

Борода помнил это. А еще помнил отца – еще тогда жизнерадостного, веселого, – и сестренку свою помнил, Анютку, годков ей тогда было всего пять. Тот день был первым и последним, когда они всей семьей что-либо праздновали.

Шестой день рождения Ани, в ноябре, был омрачен ее внезапной болезнью. Борода, или обычный тогда семилетний парнишка по имени Рустам, не мог запомнить ее длинное название, но то, как она превратила маленькую белокурую фею в скрюченное, сохнущее, пожелтевшее растение с полными слез глазами, забыть ему не удавалось.

Медленная смерть дочери не могла не подкосить здоровье матери. И вот уже не за горами и еще один ворвавшийся в их семью недуг. В отличие от первого, это название Рустам запомнил достаточно хорошо, так как мать повторяла его постоянно, чередуя с мольбой к Богу о прощении ее грехов и о помощи ее дочери. Шизофрения, шизофрения, шизофрения...

Но даже покинувший работу на севере отец не смог что-то поменять. Проведенные операция за операцией уже ничем не могли помочь Анюте; наоборот – с каждым прикосновением скальпеля она умирала все болезненнее, все страшнее. Его жену – мать Рустама – поместили в психлечебницу, где она без единого шанса на выздоровление, просуществовала еще полгода, и скончалась за неделю до того, как весь мир превратился в прах… Можно сказать, ей повезло – ведь она до последнего дня считала, что у нее никогда не было ни детей, ни мужа… Умерла тихо и спокойно.

Отец же Рустама, словно принявший только надпитую чашу страданий своей жены, умирал долго и мучительно, пролежав в канализационной грязи больше суток с ожогами первой степени. Рустам был слишком напуган, чтобы что-то предпринять, чтобы хоть как-то помочь отцу. Он все время плакал и жался к стенам, закрывая уши и глаза, чтобы не видеть и не слышать ни его мучений, ни обезумевших криков тех, кто носился по утопающим в огне улицам. Ему просто повезло, что люди, пробиравшиеся через тот канализационный тоннель к шлюзу Укрытия-2, взяли его с собой… Отца же Рустама они оставили на произвол судьбы – раненых не брали.

- Борода, ты меня хоть слышишь? – Змей почему-то всегда обращался к командиру машины на "ты", хотя был, как минимум, на добрых лет десять него младше. Этой вольностью он здорово дразнил ровесников Бороды, но самому горцу, пожалуй, было все равно. По крайней мере, недовольства своего по поводу не соблюдения субординации единственным членом его экипажа, он никогда не проявлял. А Змей, и без того не страдающий излишней скромностью и застенчивостью, воспринял это в знак приязненности и дружбы. И хотя Борода всегда говорил, что друзей у него нет, и впредь не будет, ибо слишком много он похоронил тех, кого считал своими друзьями, тот все равно час от часу называл его именно другом…

- А? Что? – Борода недоуменно уставился на Змея. Затем осознав насколько придурковато он, должно быть, выглядит в глазах окружающих, мотнул головой и провел ладонью по лицу, сметая с себя паутину вначале ярких, но слишком быстро померкших воспоминаний. – Что ты говорил?

- Спрашиваю, ты можешь светить мне сюда, а не втыкать на ту рухлядь? – имея ввиду две разбитых вдребезги легковушки, недовольно прогудел Змей.

- Да, да, извини, – он положил фонарь на крышку люка, так, чтобы он светил на открытый моторный отсек и сторожко оглядываясь по сторонам, отступил назад.

Обещанные десять минут прошли уже давно.

И у Бороды, и у Стахова на кончике языка с трудом удерживался вопрос относительно того как долго еще продлится ремонт, но спрашивать в двадцатый раз, значило, довести Змея до состояния белого накала. Ведь было видно, что он старается, во всю шаманя над открытым моторным отсеком, умело апеллируя сверкающими хромом инструментами из ящика с надписью "Рем. цех" и время от времени подправляя свою работу острыми словечками.

Зажав в руках неразлучного друга по имени "феня"1, Борода стоял возле Змея, вонзившись выпученными глазами в густую, переливающуюся темень и вслушиваясь в зловещее, леденящее кровь вытье пустынного ветра. В открытом поле, отделенном от автострады жидкой, трухлявой лесополосой, ветер завывал вовсе не так, как в городе. Гораздо глубже, проникновенней, гораздо ощутимее и жутче. Гораздо опаснее и коварнее. (1Автоматическая винтовка FN-2000)

Полевой ветер умело скрывал остальные звуки, поглощая их и сплетая воедино, превращая в монотонное гудение и похлопывание, в котором таяли без остатка и голодные рыки крадущейся где-то по обочине твари, и отчаянное трепыхание не успевшей укрыться от внезапного урагана летучей мыши, и натужное скрипение все никак не желающих отделиться от корня деревьев, и чей-то крик о помощи…

Все съедал ветер. Все вдыхал ветер.

Шлема Стахов не брал с собой практически никогда. Даже когда это было необходимо. Не брал, и все тут. В чем-то они с Андреем относительно шлема думали одинаково. Во всяком случае, оба они его ненавидели. Только если Андрей не мог смириться с его неудобностью, для Стахова причина там была всего одна – через шлем нельзя было курить. А курить ему хотелось всегда. Особенно в такие вот минуты. Особенно сейчас.

Широко расставив ноги, Стахов молча наблюдал за струящимися по дороге в неизведанном направлении волнами пыли, словно бегущими друг с дружкой наперегонки, и боролся с желанием закурить вновь. Ведь только что отправил обжигающий пальцы окурок вслед за волнами пыли, а потребность вдыхать в легкие дым, казалось, только возросла. И, не найдя в себе сил сопротивляться, он вставил в зубы самокрутку. Втянув шею, закрылся воротником костюма и поджег от него же спичку. Закурил, и ветер в тот же миг украл выдохнутый им дым. Затем снял автомат с предохранителя, подошел к Бороде.

- Тихо пока?

- Пока тихо, - эхом ответил ему тот, украдкой взглянув на тлеющую быстрее обычного самокрутку в его зубах.

- Сколько времени еще понадобится, Змей? – наклонившись к ставшему единой с моторным отсеком деталью механику, рискнул спросить Илья Никитич.

- Да заканчиваю уже, - на удивление без раздражительности в голосе ответил тот, поправив фонарик. – Как там на пулемете? Справляется?

- Справляюсь, - ответил темный контур на башне, и прикрепленный к башенному пулемету прожектор тут же вспыхнул, хоть и желтым, но достаточно ярким, противотуманным светом. Выхваченные из темноты две понурые, грубые фигуры с опущенными головами, недовольно прижмурились.

- Эй, поаккуратнее там. - Борода поднял руку, чтобы закрыться от неожиданного света и Юля тут же отвела пулемет в сторону.

- Справится, - заверил Стахов Змея. Затем кивнул Юле: - Ты только смотри там в оба.

- Т-с-с, - приложил палец к губам Борода, и направил свой автомат на обочину. Быстро оглянулся на Юлю, указал рукой в ту сторону, перехватил оружие поудобнее, крепче прижал приклад к плечу. Желтый луч прожектора скользнул в ту сторону, на миг задержался на вросших в дерево обломках спортивного мотоцикла, затем пошарил рядом – ничего.

- Ты это слышал? – не оборачиваясь, обратился Борода к Стахову.

- Что именно?

Илья Никитич напряг слух, но кроме шума ветра, потрескивания сухих стволов деревьев, позвякивания инструментов в руках Змея и протяжного гула, которым отвечал ветру торчащий вверх ствол пушки, он не услышал ничего подозрительного.

- Что именно? – повторил он свой вопрос, но Борода вдруг вскинул руку, как хорошо выучивший домашнее задание прилежный ученик, и резко обернулся в противоположную сторону, посветил Стахову за спину. Из ста самых неприятных моментов, которые приходится переживать сталкерам, этот по праву входит в первую десятку. Или даже пятерку. Когда светят за спину и при этом у того, кто светит, глаза начинают округляться, а ствол в руках дрожать, испытать можно самую контрастную палитру ощущений, начиная от иглоукалывания миллионом игл и заканчивая охватывающим все тело пожаром.

Стахов оглянулся так быстро, как только мог. Осмотрел костяки врезавшихся лоб в лоб когдашних извечных конкурентов, а теперь смирно почивающих "Ланоса" и "Калину", облегченно выдохнул.

- Что ты увидел? – спросил он у Бороды

- Я… не знаю, оно движется слишком быстро, - ответил тот и снова перевел свой свет на обочину. Затем снова на слившихся в вечном поцелуе легковушек.

Тьфу ты, может померещилось? – надеясь на это всем сердцем, подумал он. - А?

Прожектор на башне незамедлительно повернулся вслед за узкой, тонкой стрелкой света, которая словно лазерный указатель показывала ему направление для атаки. Но, как и прежде, в груде бесполезного железа, угрозы обнаружено не было. Все мертво, как в немецком бункере времен второй мировой.

Даже возбужденному, получившему добротный впрыск адреналина, воображению не удавалось разглядеть признаки жизни ни в трепыханиях оборванных, обгорелых внутренностях сидений, ни в обвисшей обшивке потолка, ни в брызнувших бисером осколках усеявшего асфальт триплекса. Жизненных форм не обнаружено. Все, что попадало под свет прожектора оказывалось палым и неживым – но отчего же тогда так яростно затрепыхалось в груди сердце, а во рту стало сухо и появился этот отвратный стальной привкус? Все верно, это называется предчувствием. Оно бывает разным, но по большей части своей плохим. И уж совсем худо, если оно было таким же мерзопакостным, как сейчас у всех троих.

Если бы взглянуть на ту часть дороги где замерла с открытым моторным отсеком "Бессонница" с высоты птичьего полета, можно было бы подумать, что там вращают своими отражателями три обезумевших береговых маяка: два с тонким лучом и один с широким. Только вращали они ими не по кругу, как положено, а кто куда – беспорядочными рывками то в одну, то в другую сторону, то задерживаясь в какой-то точке, то наоборот – безостановочно мельтеша, будто именно в этом заключался их смысл. Длилось это светопреставление ровным счетом одну минуту. Затем лучи остановились. Нет, не перекрестившись на какой-то одной точке, а по-прежнему устремившись в разные стороны света, как те тоннели из Укрытия – северный, юго-западный, восточный... Но… Что это? Почему так дрожит замерший на одном месте широкий луч? Почему так гулко, что стало слышимо аж в вышине, забилось сердце у пулеметчика? Что он увидел там, вдали, в пыльном вихре? Что разглядел на тле незримой грани, где свет окончательно и бесповоротно проглатывался тьмой, теряя всю свою жизненную силу?

- Там, - указала Юлия в направлении, куда выстреливал луч ее прожектора. – Оно там.

Позабыв о прикрытии Змеевой задницы, Борода сделал пару шагов к середине дороги, встал на разделительную полосу и всмотрелся в то место, куда указывала лучом Юлия. Мелькнувшее в вязкой тьме какое-то огромное двуногое существо напомнило ему то, что они видели минут двадцать назад возле автозаправки, только теперь оно передвигалось уже не на четырех, не как зверь, а на двоих…

Клокочущий рык прозвучал у него за спиной. Сыпкий, неспешный, голодный как у выпущенного из клетки по чьей-то нелепой неосторожности бенгальского тигра.

Что-то выкрикнул Стахов. Достаточно громко, чтобы не расслышать, но все же почти неслышимо. Ветер украл его слова. Или его поглотил отчаянный крик девушки?

Жгучая боль пронзила его спину и плечо. Борода коротко вскрикнул и упал ничком, оказавшись прижатым к земле чьей-то мощной, когтистой лапой.

Загромыхал над головой пулемет. Пули с характерным причмокиванием входили в живое тело, но, казалось, что они просто бесцельно отправляются во тьму. Ибо если они и наносили существу хоть какой-то урон, то он явно был недостаточным для того, чтобы ему рухнуть замертво или хотя бы броситься наутек, зализывая на ходу раны.

Тем не менее, хватка, с которой оно удерживало прижатого к земле Бороду, ослабла. Рустам тут же высвободился из нее, поднялся на ноги и как-то по-звериному ощерившись, оглянулся. Он не почувствовал никакой боли. Только неприятное жжение в плече, так, словно его укусила псевдопчела. Он все еще не понимал, что произошло. Он снова и снова отдавал своей руке приказ направить оружие на возвышающееся прямо перед ним продырявленное десятками пулеметных посланцев бордово-коричневое, поросшее короткой серебристой шерстью громадное тело существа, но все было тщетно. Нет, его автомат исправно стрелял. Палец все еще сдавливал курок, на лету рассеивая пули по ночному небу. Но при этом они уже были далеко от самого Бороды – его рука, по самое плечо, более не принадлежала ему.

Стахов отпрыгнул назад, самокрутка выпала изо рта.

- Оборотни... – тихо повторил он то же самое слово, которое выкрикнул командиру "Бессонницы", прежде, чем одна из этих огромных, в раза три крупнее человека, тварей оказалась у него за спиной.

Рожок в его "калаше" был увеличен укрытскими мастерами в емкости до сорока пяти патронов, но сейчас ему казалось, что все было наоборот – его не увеличивали, а напротив, урезали не менее чем на четверть. Ибо слишком короткой оказалась его роль в первом акте этой смертельной пьесы. Слишком быстро он истощился. Слишком мало нанес он урона существу, которое одним смыканием челюстей отхватило Бороде руку.

Между тем широкий луч прожектора метнулся в другую сторону. Теперь за спину самому Илье Никитичу, и у того вновь все похолодело внутри. Рожок был сменен с такой скоростью, которой позавидовали бы и самые опытные военные инструктора. Загрохотал пулемет, посыпались на асфальт пустые гильзы, из темноты раздался чей-то яростный рев. Полностью доверившись интуиции, Стахов в последнее мгновенье, прежде чем длинная когтистая лапа просвистела у него над головой, бросился на землю, перевернулся навзничь и ударил огнем по двуногому существу.

- В машину! – закричал Змей, закрывая моторный отсек и хватая ящик с инструментами. – Никитич, в машину!

Илья Никитич перекувыркнулся, вскочил на ноги, выстрелил еще раз, целясь в клыкастую, смахивающую на помесь волчьей морды и озлобленного человеческого лица, физиономию, и посветил на то место, где только что стоял лишенный руки Борода. Там было пусто. Лишь неровная лужа крови, и плавающий в ней клок СЗК. Не было нигде и трупа первого оборотня, в которого только Юля всадила, по меньшей мере, пол-ленты. Даже крови его не было видно.

Она что-то кричала, но ее голос потопал в пулеметном грохотании. Она стреляла в совсем противоположную сторону – на обочину, туда, где обрели свой вечный покой обломки врезавшегося в дерево мотоцикла.

- В машину!!! – заорал Змей так, что Юля вздрогнула. – Закрой этот хренов, твою мать, люк! Никитич, сюда!

Илья Никитич бросился к десантному отсеку, расположенному над моторной частью, рассчитанному на пять бойцов, и уже почти достиг его, почти ухватился за открытый люк, чтобы на ходу в него запрыгнуть, как громадная, мощная лапища ухватила его за ногу, одним мощным рывком свалила на землю и поволокла обратно.

- Аааааааа, сука!!! Никитич!!! – Змей палил куда-то поверх него, пули достигали цели, но проку от этого было мало.

Стахов попытался извиться, перекрутиться на спину и отстрелить эту лапищу, но тот, кто его удерживал, позаботился о том, чтобы он сделать этого не мог. Все, что Стахову оставалось, это отчаянно цепляться за асфальт, обламывая ногти и стирая до крови пучки пальцев. Но слишком быстро асфальт закончился. Под руками заскользила влажная сырая земля, кое-где пробитая тонкими сухими стебельками сорняка. Изливающий желтый свет прожектор становился все дальше, а тьма вокруг барахтающегося Стахова наоборот - все сгущалась и сгущалась...

- Значит, слушай меня внимательно... – отдыхиваясь, обратился через стенку, отделяющую десантный отсек от башни Змей к Юле.

- Они утащили Бороду и Стахова... – донеслось оттуда.

- Я знаю, не перебивай, - Змей облизнул пересохшие губы, проглотил застывший в горле ком. - Значит, выбор у нас с тобой невелик: либо ты садишься за руль, а я стаю на пушку, либо наоборот – ты остаешься там же, где и сейчас, а я бегу за руль. Предупреждаю сразу: пушкой управлять сложнее, чем машиной. Решайся.

- Но я не умею обращаться...

- Я тебе буду все объяснять по ходу. Там управление как у игрушечной машины – руль и две педали, разберешься. Ну, рожай быстрее! Пушка или руль?

- Послушай...

- Нет, это ты меня послушай! - рыкнул Змей, для которого не существовало никакой разницы в общении между девушкой и непонятливым, лопоухим сталкером. – Я тебя сюда не приглашал. Ты зачем-то сама приперлась, так что теперь не филонь. Выбирай: пушка или руль?

- Ты там подбирай выражения, самоделкин! – выпалила Юля, сверля взглядом в отделяющую их стену. – Я тебе не…

- Пушка или руль, твою мать?!! – вскричал Змей, и Юля импульсивно, даже не задумываясь, выпалила: "Руль!". Хотя уже в следующую секунду пожалела, что приняла необдуманное решение. Ведь теперь придется вылезать из башни и заскакивать в передний, водительский отсек.

- Хорошо, - быстро проговорил Змей. - Времени мало. Бороде уже ничем не поможешь. Даже если оборотни его не сожрали, он все равно истечет кровью… - затем понизил голос до шепота. – Прости, брат. – И продолжил: - Никитича потащили живым. Мы должны проверить. Не уедем, пока не убедимся, что ему уже не помочь, поняла?

Юля, больно ужаленная подобным обращением, хотела что-то сострить на счет того, что оборотень не того утащил, что-то подсказывало ей, что лучше не вступать сейчас ни в какую словесную перепалку. Ведь остались они со Змеем вдвоем. Нет Бороды, нет Стахова, который еще десять минут назад уверял, что она справится.

За бортом послышался громкий рык. Гораздо громче, чем даже когда Юля пришпиливала одну из этих тварей к дереву. Так, словно пришел голодный самец. И тут же вдали послышался надрывный человеческий крик. О, Господи, - внутри у Юли все похолодело и стянулось в упругий комок. – Кто это был? Стахов, Борода?

- Задача немного усложняется, да? – иронично улыбнулся Змей. – Сейчас я посмотрю, что там творится. – Скрипнул люк. Пауза. Снова скрип. – Мне их не видно, загляни в перископ – он прямо перед тобой.

Прибор ночного видения был, конечно же, весьма кстати, но сказать, что Юля увидела в заснеженном экранном мерцании хоть какое-то четкое движение, было бы ошибочно. Нет, движения, безусловно, были, но они были такими нечеткими, такими размытыми, что, казалось, будто это вздымаемая ветром пыль водит хороводы пыли вокруг Елки-"Бессонницы".

Для надежности Юля – как это часто делают в подобных ситуациях – пару раз хлопнула по прибору рукой – вдруг изображение станет четче? Впрочем, ожидаемого результата это не дало, и она отпрянула от окуляра.

- Ничего не вижу, - сказала она, безвольно откинувшись на спинку сиденья. Хорошо это было или плохо она еще не знала, но еще более помрачневшее предчувствие, подсказывающее, что это еще не конец, не покидало ее. В ее голове вращался, словно упавшее на лопасть вентилятора птичье дерьмо, только один вопрос – если она попросит у Змея чтобы ей остаться здесь, на пушке, а не перебегать в водительский отсек, то тот обзовет ее каким-нибудь нелитературным словом или все-таки согласится?

- Значит, слушай сюда, малая. Сосчитай до трех и вываливайся ко всем чертям из башни. Люк над водительским местом открыт настежь. Как запрыгнешь внутрь, дай понять, что ты уже на месте, поняла?

- Поняла, - настолько тихо, что и сама едва услышал свой голос, ответила Юля.

- Оса, ты меня поняла?! Не слышу!

- Поняла! – выкрикнула Юля и ухватилась за рукоять люка над головой.

Эх, жаль прожектор остался светить на обочину! Если бы его можно было повернуть, осветить себе пространство впереди… - с сожаленьем подумала она.

Раз… Два… Три… (Перекрестилась? Вспомнила, может, какую молитву? Давай!!!)

Расстояние между люком в башне, откуда выскользнула Юля, до открытого, похожего на крышку унитаза, люка над водительским местом, при обычных обстоятельствах можно преодолеть в два средних шага. Но обычные обстоятельства остались далеко позади, а поэтому Юля, схватившись за ствол пушки как за поручень, преодолела это расстояние в один прыжок. Перед самым люком, ухватившись обеими руками за его крышку, она на мгновенье задержалась. Заглянула в темное пространство, едва освещаемое несколькими датчиками на приборной панели. Страх окунуться в неизвестность, в некий желоб неопознанности, по которому она могла скатиться в пасть преисподней, вынудили его засомневаться и на мгновенье оглянуться.

Но сзади никого не было. Зато в свете отведенного в сторону прожектора мелькнул огромный черный силуэт. Юля бросила туда испуганный взгляд, но тварь, несмотря на то, что была не меньше трех с половиной метров в высоту, передвигалась на удивление резво – в свете пронеслась только горбатая спина, усеянная клочками короткой серебристой шерсти. А в следующий миг что-то огромное, живое и дышащее с прихрапом, оказалось у Юли за спиной.

Ветер скрыл звук прыжка, завуалировал за своим свистом звук приземления, но не мог он отвести от Юлиного слуха это дыхание. Злобное, яростное, неумолимо предсказывающее наступление смерти.

Она всем своим естеством прочувствовала, да что там прочувствовала – увидела спиной, как громадный, могутный, имеющий около четырех метров роста самец-оборотень, вскочив на башню, протягивает к ней свои длинные руки-лапы. Медленно, дабы не спугнуть загнанную на край пропасти курицу, дабы не допустить, чтобы она сиганула вниз, не дать ей спастись от приготовленной для нее участи хотя бы в такой утопический способ...

Юля хотела оглянуться, хотела убедиться, что ее не обманывает шестое чувство, но потом вдруг четко поняла – стоит ей сейчас помешкать у открытого люка еще хотя бы самую малость, как ее сгребут в гигантский кулак, как ту девушку из фильма про большую обезьяну с тропического острова. И кинут об асфальт с такой силой, что ее мозги брызнут по встречной полосе как раздавленный мандарин. И словно в подтверждение этой догадки, она почувствовала, как околевшую спину согревает тепло громадной ладони.

- Хрен тебе! – выкрикнула она и, вытолкнув из головы все до последней мысли, как мусоровоз содержимое своего кузова, нырнула в открытый люк.

Надобности закрывать за собой крышку не было. Кто-то сделал это за нее. Кто-то имел другие планы, но курице удалось уйти, сигануть в пропасть, и все, что ему посчастливилось схватить, оказалось лишь полукруглым куском броневой стали.

- На месте! – выкрикнула Юля, больно ударившись о твердое водительское сиденье. – Но один из этих сейчас на башне!

- Это хуже, - донеслось из заднего отсека. – И лаз в башню отсюда закрыт. Елки, вот сколько раз говорил Бороде, блин… Придется как-то по наружке.

Юля бегло окинула слабо освещаемую приборную панель, торчащий из нее, протянутый к ней штурвал, затем перевела взгляд на темный монитор, который, казалось, также всматривался в нее с таким же притворным любопытством, но думала сейчас далеко не об этом. Нет, где-то на задворках ее разума размахивали транспарантами несколько мыслей, пытавшихся сосредоточить ее внимание на том, что управлять этой штуковиной окажется не по зубам, что весьма зря она рискнула покинуть башню. Но их старания были всего лишь мирным страйком десятка шахтеров у стен мэрии по сравнению с той стотысячной революцией, что происходила на главной площади.

Отдаленно скрипнул люк десантного отсека.

- Там никого нет, - послышался голос Змея, немного приглушенный. – Попробую перескакнуть. Раз… два…

Снова скрипнул люк, и короткая возня, сопровождаемая побрякиванием сталкерского снаряжения и несколькими бранными выражениями враз сменилась полной, непробиваемой тишиной. Быстро и внезапно, словно произошел обрыв кинопленки.

Юля напряглась, будто собиралась принять эстафету от рвущегося прочь из тьмы Змея, но… Только тишина, долбящая в висках, в эту минуту правила миром. Только завывание холодного, промозглого ветра. Только нервный озноб, время от времени пробивающий тело юной воительницы как электрошок.

Никто не впрыгнул в башню "Бессонницы"…

- Змей, - сначала тихо и несмело позвала она, вскинув голову кверху. – Зме-ей.

Тишина…

- Зме-е-е-ей! – гулкий оклик, забившийся в многочисленные углы водительского отсека, вернувшись, больно ударил ее по барабанным перепонкам, но наружу так и не вырвался.

Это все равно что кричать в гробу, - пришло ей на ум.

Вспомнился пустынный Киев в ту минуту, когда она впервые в жизни поднялась на поверхность. Мертво и холодно вокруг. Гудящий пробитым горлом сквозняк. Истлевшие кости легковушек. Местами вздутый, как простроченная банка тушенки, местами раскрошенный, словно по нему ступал динозавр-гигант, асфальт на дорогах и тротуарах. Кажущиеся покрытыми гигантской паутиной, а на самом деле взборожденные глубокими трещинами многоэтажные дома. Желтые, как клыки, осколки окон. И никого вокруг… Ни единой живой души, окромя мерзких тварей за спиной....

И тишина...

Тишина…

- Змей! – приподняв тяжелый люк, выкрикнула она, но выглядывать наружу не стала – страх оказаться в большой волосатой липище оказался сильнее всякого любопытства. – Зме-ей!

Былое чувство защищенности, сомкнувшееся над ее дрожащей душой панцирем из десятимиллиметровой брони, нынче беспомощным детенышем барахталось в осознании того, что убежище незримым образом превратилось в безвыходный могильник. Лодка, которая спасла ее от акул, теперь неслась на рифы!

Приподняв люк еще выше, она снова и снова звала Змея, вращая головой во все стороны. Тени – настоящие и дорисованные воображением – продолжали свой безудержный аллюр вокруг попавшейся в ловушку Юли. Она старалась не обращать на них внимания. С безудержным остервенением она приказывала себе перестать вздрагивать от каждого призрака, мелькнувшего в свете прожектора, но поджилки все равно тряслись как в лихорадке, а кадык ходил что та болванка, которая вбивает в землю сваи.

Юля больше не думала о себе. Высунувшись по грудь и сложив у рта руки рупором, она звала Стахова, Змея, Бороду. Звала, ощущая каждой клеточкой своего тела, что ее никто не слышит.

Никто.

Ваша оценка: None Средний балл: 8.3 / голосов: 73
Комментарии

За фентези в конце простите, ну не могу я придерживаться исключительно канонов п\а. Я пытаюсь экспериментировать с разными жанрами. Так что если закидаете эту главу гнилыми помидорами, я не обижусь :)) Вперед! ________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

ЗДОРОВО конечно 10

только вот с уничтожением 3000 зомби молниями

это уже мистика какая то , закон сохранения энергии то, даже для Супернеочеловеков никто не отменял.

а вот интересно сколько можно пробить черепов зомби данного типа одной пулей, если поставить их в ряд ?

с уважением

Л.

Пулей... Смотря КАКОЙ пулей... ПМм, АК, СВД, СВН-98, КПВ

Из двудулки точно будет -2 :)

Здравствуйте

я не очень разбираюсь в оружии

допустим пуля из АК, я

конечно упрощаю но если зомбики идут плотной топой

то вероятно выстрел на уровне головы параллельно земли может уничтожить

сразу несколько зомбиков пулей которая проделает отверстия сразу в нескольких головах.

тогда в таком фантастическом варианте можно уничтожать их больше чем выпущено патронов

с уважением

Л.

Пуля смотря из какого АК и с какой дистанции. Если метров с пяти из АК - 74 то максимум двоих зомбаков, пулька легкая и направление изменит. Если из АКСУ - 74 метров с пятидесяти одного максимум и то не убьет, а репу поцарапает. А вот сколько сухих бошек профигачит АКМ калибра 7.62 знает только Бог... :))))

Мистике - да! Я ведь уже ее в теги вписываю, чтобы понятнее было. Всем спасибо. ____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

Хах, вот уже и 12 часть. Еще половину осталось и откоменчусь по всему рассказу. Пока время есть, нужно дочитать)

Очень здорово! Невозможно оторваться. Некоторые с моей точки зрения "недоработки" не имеют никакого значения. Главное - это идея, великолепный сюжет, живые герои и атмосфера, которую чувствуешь. Когда я читаю Ваш текст, я его не вижу, я вижу "картинку", как кино. Кроме Вашего рассказа я так читала только Хроники Амбера. Пишите еще.

Да, рассказ мне все больше и больше нравится, когда закончится рассказ - перечитаю все еще раз и знакомым раздам :)

Из недочетов, ухудшающих восприятие:

В самом начале возможно лучше исправить фразу на "Визг тормозов (по)действовал отрезвляюще". Мне кажется так будет правильнее.

Нужен переход между речью "Монолита" (хе-хе :)) и Крысолова, ибо там где начинаются слова "Мало кто понимает элементарную истину: вымирать, как мухи" совершенно непонятно что это говорит уже Крысолов, указание на это только в конце абзаца. И опять же нет никакого перехода между "Ты слышишь?! Мое слово - нет!!!" и последующими событиями. Лично я бы поставил "***" для разделения.

На этом все, жду следующей части :) тебе +10, честно заработанные...

--------------------------------

мне нравятся эти миры...но в них нам места не будет

Разочаровал, Дима... Не надо тебе сюда фэнтези приплетать...Не твой жанр это... а про могз из колбы - оригинал, молодец, читала не отрываясь. В итоге поставила 9, балл минус за то, что убил Бешенного (он бы еще себя показал) и приплел колдовство.

Бешеный не умер :)) Я передумал :)) Фентези - клянусь, больше не будет! (хоть иногда что-то такое так хочется прилепить)

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

Ой)) Дим)) Я тя почти люблю)) Ты один из немногих авторов, которые умееют прислушаваться и переделывают текст по просьбе критиков ( типа меня)) А то многие авторы отписываются, типа напиши что сама - потом критикуй, нет у меня вашего таланта, но есть любовь и жажда знаний к такой литературе.. За оживление Бешенного респект и уважуха, а если еще и любовь включишь ( девушка куда пропала?) я тя на руках носить буду)))

http://deadland.ru/node/2082

Судьба "выхода" зависит от Вас, читатели. Выскажите свое мнение, для меня это очень важно.

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

Дорогой ты мой Дмитрий вот зачем ты пишешь продолжение? Читаю не могу остановиться вот уже 7 утра а для меня как один миг все пролетело!:) Обычно читаю рассказы только по тегу "Зомби" но твой... 10 баллов! Фантастика конечно не твоё но по мне так главу не испортило, только не продолжай углубляться в магию;) Согласен с Ириной любовную историю в драматической концовкой увидить было бы не лишним а даже нужным. Спасибо за рассказ не забрасывай очень ждём продолжения:)! Успехов!

//вот зачем ты пишешь продолжение?

и

//очень ждём продолжения

:)))) чет я не понял, так продолжать или нет?

Но отвечу сам - первая часть книги (рискну назвать ее так) уже готова.

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

А продолжение есть?....????

Есть версия, которая называется "Выход 493. Часть первая". В ней 15 глав. 60% материала в ней взято из того, что выложено на сайте, 40% я уже додумал нового. В итоге до Харькова еще далеко :)

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

То есть будете издавать эту книгу? И она будет дополнена? Не часто покупаю книги, но Вашу купил бы, не задумываясь!

Быстрый вход