Девицы-выживальщицы

две девушки с лошадьми

По своей работе я много путешествовала, проводя большую часть времени где-нибудь на съемках. Путешествовать я очень любила, не важно где. В Сибири мне побывать не довелось, поэтому такая перспектива казалась мне даже заманчивой. Я не знала, сколько времени я проведу в этом монастыре, просто купила билет в один конец до Новосибирска, собрала самые нужные вещи в большой туристический рюкзак, взяла фотоаппарат и ноутбук, предупредила игумению о своем приезде и поехала.

Двое суток в поезде пролетели быстро, и 26 ноября 2008 года я оказалась в Новосибирске. Нужно было проехать несколько остановок на троллейбусе, а там меня должна была забрать машина и отвезти в деревню Шубинка (она же Малоирменка, ее называли по-разному), где располагался монастырь. Удивительная вещь, в Новосибирске все общественные автобусы и троллейбусы оснащены занавесками, но не такими, какие обычно бывают в таких случаях, а декоративными, самодельными, как дома, из тюли, с рюшечками и ленточками. В сорокапятиградусный мороз оказаться в таком по-домашнему уютном и теплом троллейбусе особенно приятно.

Монастырь, в который я приехала, был именно тем, о чем я мечтала, читая Лествицу и Авву Дорофея. Настоящая пустыня. Пусть не Египетская и не Палестинская, но тоже очень-очень суровая и пустынная. Ландшафт вокруг монастыря был великолепнейший для любителя унылых пустынь.

две девушки с лошадьми

Маленькая, почти заброшенная, деревня Шубинка, от которой осталось всего несколько домов и свиноферма, только усиливала это впечатление. Монастырь стоял на пригорке, откуда открывался великолепный вид на почти бескрайние поля с жидкими перелесками, окружавшие его со всех сторон, живописный прудик и огороды. Монастырь Святого Архангела Михаила был совсем небольшой, здесь подвизалось около тридцати сестер, с неторопливым и по-пустынному простым укладом жизни. Сестры были заняты в основном на коровнике, птичнике, огороде, в храме и на кухне. Там не было ни иконописных, ни других послушаний, связанных с рукоделием, только самое необходимое. Я была в восторге, лучшего и представить себе было нельзя: настоящая пустыня, с завывающими ветрами, запредельными морозами и низким, очень звездным по ночам, абсолютно черным небом, почти никакой цивилизации, все так, как описано в древних книгах про монашество. Мне понравилось, и я решила остаться там навсегда, оставить этот мир с его страстями, посвятить свою жизнь молитве и послушанию. Так и сделала: позвонила маме, что больше не вернусь, и начала подвизаться.

Горецкий монастырь

Через некоторое время романтический настрой сменился недоумением, а потом и разочарованием. Оказалось, что внутренняя жизнь монастыря и сестер очень сильно отличалась от тех представлений об этом, которые у меня были из книг о монашестве. Среди сестер здесь царило какое-то непреходящее уныние, постоянный ропот на игумению, на несложившуюся судьбу, на весь мир за то, что они вынуждены были «прозябать в этом забытом всеми месте». Никто здесь не выглядел счастливым и довольным судьбой. Мне было трудно это понять, я-то была поначалу вполне счастлива. Оказалось, что кроме меня и еще трех-четырех сестер, пришедших сюда по своей воле, остальные были жертвами «благословений» старца Наума. Большинство этих сестер совсем не собиралось монашествовать. Их родители были чадами о.Наума, и их, еще почти девочками, старец благословил на монашеский подвиг, даже не спросив их мнения. Теперь, под страхом нарушить это страшное благословение, они должны были здесь жить и молиться Богу за весь мир, прозябающий во грехе. Уйти было нельзя, это означало малодушие, трусость, предательство самого Господа Бога. В монастыре постоянно рассказывали различные страшные истории про ушедших сестер: у них рождались только мертвые дети, а они сами и их родственники были наказаны ужасными несчастьями как в этой, так и в следующей жизни. Меня тоже быстро поставили в известность, что я теперь никак не могу уехать из монастыря: «старец благословил». То есть, это выглядело так, будто меня купили в бессрочное рабство этим благословением.

Единственной отдушиной для многих сестер были бесконечные телефонные разговоры с родственниками, их новости, их события, их жизнь. Потом сестры рассказывали друг другу то, что услышали, делились впечатлениями и новостями. Телефон стоял на столике в коридоре возле кухни, и сестры часто ссорились из-за него, чья очередь разговаривать. Новости из деревни тоже каким-то образом доходили до сестер и горячо обсуждались на кухне и в библиотеке. Книг здесь было довольно много, но всего несколько сестер их читали и вообще интересовались чем-то, кроме мирских новостей и повседневных дел. Поговорить о чем-то серьезном было не с кем, только с игуменией Марией, но она часто отсутствовала в монастыре или болела. Сестры здесь были довольно простые. Однажды в келье, когда инокиня Нина увидела, что у меня короткая стрижка она ужаснулась: «Боже мой, зачем ты остригла косу? А когда ангелы тебя будут тащить в рай, им и взяться-то будет не за что!»

В дополнение к этому оказалось, что через два года, по словам того же старца Наума, ожидается конец света и пришествие антихриста, и все, не покладая рук, трудились и готовились к этому событию. Матушка Мария обо всем всегда спрашивала старца, и все в монастыре делалось так, как скажет он. Несколько недель она ездила по окрестным селам в поисках механической мельницы. В связи с концом света предполагалось скорое отключение электричества, поэтому молоть зерно нужно было начинать вручную.

О. Наум не благословлял сестрам получать паспорта нового образца (там видимо были какие-то печати грядущего антихриста), и сестры жили так, без паспортов, благо в пустыне это было не сложно. Естественно, выехать куда-то, даже в больницу, они не могли. Через год что-то изменилось, и сестрам всем вдруг разрешили получить новые паспорта, но конец света все же не отменили, сестры только и говорили о грядущих испытаниях, о тюрьмах, в которые будут заточаться служители Господни, особенно монашествующие, о том, что сюда, в Сибирь ожидается поток беженцев из России, в том числе и наших родных, которые пока не догадываются о грядущих бедах. Избрание нового Патриарха Кирилла рассматривалось как начало беззаконий, его считали служителем сатаны и экуменистом, даже календарь с его портретом запрещалось вешать на стену.

Масло в огонь подливал еще и Митрополит Новосибирский и Бердский Тихон (Емельянов). Несколько раз в год он служил у нас в монастыре, а потом на трапезе беседовал с сестрами: тоже на предмет грядущих гонений православных и тяжких испытаний, возможного изменения церковного календаря, которое ни в коем случае не нужно принимать, верности Христу до смерти и других героических предметах, которые очень нравились сестрам и игумении. С одной стороны сестры проклинали свою участь и неудавшуюся жизнь, протекающую в полумертвой деревне посреди огородов, коров и кухни, без родных, друзей и хоть каких-нибудь человеческих утешений, а с другой стороны — чувствовали себя героическими личностями, сражающимися с невидимыми силами зла во благо всему человечеству. Без этого чувства «избранности» и «героичности» никто бы не смог вынести ту унылую, однообразную и безрадостную жизнь, что организовал для них здесь старец Наум.

В пророчества о близком конце света я как-то не верила, тем более в то, что мы тут, великие праведницы и молитвенницы за весь мир, достойны чего-то лучшего, по сравнению со всеми остальными людьми, только за то, что живем в этом монастыре. Честно говоря, я не знала, как ко всему этому относиться. С матушкой Марией у нас были очень хорошие отношения, я ей во всем доверяла, мы часто с ней беседовали, но эти настроения никак не умещались у меня в голове. Получалось так, что весь мир, кроме нас в этой пустыне, должен был погибнуть за свои грехи уже через два года, а нас Господь должен был помиловать по молитвам батюшки Наума. Все это очень смахивало на секту с характерной сектантской эсхатологией. Но зато в этом монастыре, в отличие от Свято-Никольского Черноостровского, хотя бы не было насильственного откровения помыслов, поощряемых игуменией доносов друг на друга и промывающих мозги занятий. Все было как-то по-простому: просто жизнь в пустыне в ожидании конца света.

Послушания здесь давались на неделю, это называлась «смена», потом сестры менялись. Таким образом все сестры исполняли по очереди все послушания, кроме разве что послушаний пасечника, водителя и воспитателя детей. Когда сестра выполняла то, что от нее в этот день требовало ее послушание, у нее оставалось свободное время, можно было почитать, помолиться, поспать или просто попить с кем-нибудь чаю в трапезной, это разрешалось в любое время. Общаться и дружить сестрам не запрещалось, как-то там даже и в голову никому не могло прийти, что это нехорошо. Первое время мне очень нравилась моя новая жизнь, хоть временами и было тяжело. Я старалась много молиться, в день я прочитывала по четкам две тысячи Иисусовых молитв, клала поклоны и учила наизусть Псалтирь. Также я научилась многому другому: читать и петь по церковно-славянски, печь хлеб и пирожки в настоящей русской печке, доить коров, стричь овец, варить сыр и сгущенку, бить масло в специально оборудованной для этого стиральной машинке, готовить трапезу на 40 человек, ездить верхом, водить «буханку» (монастырский уазик), штукатурить, красить, косить и много чего еще.

Одно время у меня было послушание помощника пасечника. Пасечником была м.Фекла, пожилая монахиня, очень трудолюбивая и суровая. Меня ей дали в помощницы, потому что я могла водить машину. Вместе с ней на синей «буханке» мы ездили на пасеку, которая была довольно далеко. Раньше там был скит, где братья соседнего мужского монастыря в деревне Козиха подвизались в уединении и молитве. Там был небольшой деревянный домик в лесу. Потом подвиги уединения упразднили, в монастыре было много работы, уединяться и молиться стало некогда и некому. Скит отдали нашему монастырю под пасеку. М.Фекле самой очень хотелось научиться водить «буханку», она попросила меня ее поучить. Мы ездили по полям, водить у нее получалось довольно неплохо. Однажды она попросила меня позволить ей самой доехать до пасеки.

Поскольку она ездила уже уверенно, я согласилась. И потом, возражать ей не хотелось, она была очень вспыльчивой и к тому же старшей по чину. Мы проехали поля, свернули на дорожку в перелесок. И тут непонятно почему, м.Фекла со всего размаху въехала в березу. Дорога была прямой, но она слишком круто взяла вправо. Перед «буханки» был всмятку, м.Феклу зажало рулем, а я сильно ударилась лбом о стекло.

Помню, как вывалилась из открытой двери на траву, а по глазам текла кровь, я ее размазывала по лицу рубашкой. М.Феклу удалось вытащить, она сломала руку в запястье и очень испугалась. «Буханку» было жалко, мы чувствовали себя виноватыми, что испортили монастырское имущество и к тому же таким глупым образом. Это чувство вины и стыда было даже сильнее физической боли. Молча мы побрели к домику умываться и приходить в себя. М.Фекла с своей сломанной рукой умудрилась даже что-то поделать на пасеке, а я полдня пролежала на досках, которые были там кроватью, очень болела голова и тошнило. Телефона у нас не было, «буханка» была безнадежно разбита, поэтому возвращаться в монастырь нам пришлось пешком. Идти было далеко, примерно полтора часа по полям. Мы шли и молчали. Непонятно было, как прийти с такой новостью в монастырь. М.Фекле было стыдно, что она врезалась в березу, а мне было еще хуже за то, что позволила ей вести машину по лесу. В монастырь мы пришли вечером. Сестры были в шоке от нашего вида. Никто не сказал нам ничего обидного или осуждающего. Наоборот, все старались нас утешать, хотя от этого было еще совестнее. М.Любовь отправила рабочих на тракторе вызволять разбитую «буханку», а нас уложили в постель. Пришла матушка Мария и сказала, чтобы я теперь неделю лежала в келье, потому что у меня было сотрясение мозга. М.Феклу увезли на рентген и наложили гипс. Я сказала Матушке, что виновата в этом я, потому что позволила м.Фекле ехать по лесу, но она ничего не сказала, только улыбнулась молча. м.Феклу она тоже не ругала. Для меня это молчание и улыбка были во много раз мучительнее всяких сцен.

Здесь был небольшой детский приют, но отдельный корпус для него еще не был достроен. Я и еще две сестры, у которых было высшее образование, занимались с детьми. Я преподавала биологию, химию и английский язык двум взрослым девочкам, они готовились сдавать ЕГЕ. Было очень жаль, что, несмотря на высокие баллы, которые они потом набрали на экзамене, о.Наум не благословил им продолжить образование, они так и остались в монастыре послушницами. Дети жили прямо в сестринском корпусе, следуя монашескому уставу, как маленькие монахи. Они всегда были с сестрами: отстаивали длинные ежедневные службы, работали на послушаниях, их серьезно наказывали за детские шалости, заставляли, так же как и монахинь, смотреть в пол, слушаться, смиряться и молиться. У них и лица были какие-то совсем не детские, как у маленьких старушек. Девочек было всего пять, три из них были сиротами из детского дома, одна, Маша, из неблагополучной семьи, ее мама иногда посещала ее, когда была трезвой, а еще одна девочка Ирина жила в монастыре с родителями. Да, у нас в монастыре, в отдельном домике, жила семья: Сергей и Лена, им было на вид лет по 35. До этого они жили где-то не в Сибири, не помню точно где, и все у них было нормально: квартира, работа, машина, двое детей — девочка Ира и мальчик Ваня. Через сестру Лены - Наташу, которая была чадом о.Наума, и уже жила здесь со своей шестнадцатилетней дочкой, они попали к нему на исповедь. Там дальше, конечно: конец света и все такое. Продали квартиру, все имущество, купили старый домик в Шубинке, девочку отдали в один приют, мальчика в другой: в соседней с нами деревне был, тоже окормляемый о.Наумом, мужской монастырь с приютом для мальчиков. Сергей работал в монастыре электриком и водителем, а Лена помогала на кухне. В преддверии близкого конца света эта история выглядела вполне логичной. Не знаю, какая судьба была дальше у этой семьи, надеюсь, что они потом пришли в себя.

Через два года после моего отъезда в Сибирь очень сильно заболел мой отец, но старец Наум никак не благословлял меня к нему поехать. Сестер вообще никуда не отпускали из Шубинки, только в очень экстренном случае. Потом заболела я сама, началась одышка, сильная слабость и головокружения, я думала, что это что-то с сердцем. Сначала я заметила, что мне стало все время душно в помещении. Я уже не могла спать с сестрами в келье. Кельи здесь были на четверых, и все мои соседи были категорически против того, чтобы я открывала на ночь окно. Спать пришлось в коридоре, там стоял небольшой диванчик и было не так душно, или в библиотеке. Я ставила в ряд несколько стульев и спала на них прямо в куртке и сапогах. Потом м.Мария благословила меня жить в отдельной маленькой келье в корпусе, где была пекарня. От физической работы я надорвала живот, начались кровотечения, я по несколько недель не могла причащаться. Такая проблема там была у многих сестер, почти все чем-нибудь болели. Потом мое состояние ухудшилось, по утрам я даже не могла встать с постели, все кружилось вокруг, казалось, что потеряю сознание. Работать я практически не могла, и меня благословили поехать на лечение домой. Оказалось, что это просто анемия, малокровие: от тяжелой деревенской работы, пищи, к которой я не привыкла и кровотечений гемоглобин упал до 64, в два раза ниже нормы...

Это отрывок из автобиографической книги Марии Кикоть "Исповедь бывшей послушницы", выложенной автором в свободный доступ. Вся книга к тематике этого сайта не относится, но этот фрагмент - вполне. Сюжет о преперах хоть незатейливый, зато невымышленный.

Можно поразмыслить над возможным продолжением. Что может быть с этими девушками, если вдруг предсказание конца света окажется не напрасным?

Ваша оценка: None Средний балл: 8.5 / голосов: 14

Быстрый вход