Приют забытых душ. Глава 4. Обратного пути нет.

Пока Александра с ружьем караулила, Михаил срезал несколько толстых прутьев ивняка, связал их вместе, и получилось некое подобие носилок. Их хватит, чтобы дотащить добычу волоком по земле несколько километров до родного села Осановец. Потом отрезал у двух мертвых туш задние ноги и погрузил на импровизированные салазки. Взялся с одной стороны за шесты и поволок всю конструкцию по земле. Саша шла сзади и зорко оглядывалась по сторонам: в мире, котором она родилась, ни в чем нельзя быть уверенной, опасность подстерегала на каждом шагу, даже из-под земли, могла затаиться за любым деревом, или принять совсем неожиданную для человека форму. Так научил ее отец, так она запомнила, и так она и собиралась жить: с подозрением ко всему, чего не знала и не понимала, с опаской ко всему новому.

В конце лета, когда неизвестный мужчина на заплетающихся ногах пришел к ним в село, она чуть не размозжила ему голову. Но отец тогда оказался рядом и не дал ей выстрелить.

После она с удивлением и скрытым интересом наблюдала за новым в ее жизни человеком. Потемкин Игорь оказался не опасным, а при дальнейшем рассмотрении и вовсе добрым мужичком. Его болезнь протекала бурно и яростно, и непременно убила бы чужака, но отец решил раскрыть секрет ивановских шершней и целительную силу их яда. После незнакомец быстро пошел на поправку и покинул их навсегда. Но перед уходом он рассказал о своей семье, что погибла в Нижнем Новгороде пять лет назад. Рассказал с чувствами, как любил жену и сыновей и как горько ему оказалось потерять их. И столько из его глаз лилось боли, что девочка поклялась себе, что никогда не потеряет никого из семьи, и не даст в обиду, защитит от любой опасности. И вот только что чуть не погиб отец, от страха у девочки так бешено билось в груди сердце, что она сама почти умерла. Или так в тот ужасный момент показалось. Даже сейчас, когда опасность осталась позади, тело нервно содрогалось от пережитых эмоций. Очень и очень страшно!

Михаил поскальзывался на остатках травы, иссушенных осенью, разопревших и измочаленных влагой. Снег залеплял лицо, скрывал видимость, которая с приходом тьмы только усилилась. Но охотник знал местность, как свои пять пальцев. Покатые поля, редкие кустарниковые леса и ложбины, что скрывали многочисленные речушки. Он тут родился и вырос, он провел тут всю жизнь, и, может быть, его здесь и похоронят.

Когда-то давно, а именно двадцать лет назад, одним погожим июньским днем дурость людей пересилила разум. Поехали танки, полетели самолеты, вышли в дальние походы корабли, ярость возобладала миром, и многочисленные жертвы ушли в последнее путешествие к праотцам. Но и этого оказалось мало: мир, построенный на краю нефтяной бочки, воспламенился. Вспыхнул подобно газовому пузырю, миллионы лет копившемуся под землей. Полетели ракеты. Сотни, тысячи ярких цветов расцвели по всей земле, сжирая ее и все что на поверхности. Умирали люди, животные, даже плавился камень, превращая огромные территории в радиационные пустоши.

И только в местной глуши ничего не падало, не летало и не дробило дороги траками. Михаил тогда только дембельнулся. Село, тишь, благодать. Вся молодежь из более умных давно разъехалась в поисках лучшей жизни по большим городам. Мужики, кто постарше, подражая друг другу, спились, женщины лишь мечтали о мужской ласке, сидя на лавочке и «поклевывая» семечки, а то иной раз и пивко потягивая: такая она женская доля в российской глубинке. Получилось, что новоявленный солдатик оказался нарасхват. С утра до ночи молодой организм успокаивал бушующие гормоны, да так, что подруги были довольны, но о друг друге ничего не знали. Так и шла бы тихая жизнь ефрейтора Прохорова, если б не случился Апокалипсис.

Телевидение разом прекратило работу, радио, интернет исчезли из жизни простых работяг за один день. МиГи и Сушки, разлетавшиеся над деревней, почти не обеспокоили, ведь рядышком дислоцировался ивановский летный полк, и к летающим боевым птицам люди были привычные.

Лишь спустя сутки после Апокалипсиса, до населения начало доходить, что что-то неладно. Из уст в уста потекла по людским головам информация: кто-то кому-то успел позвонить о начале Третьей Мировой…

Доходило еще пол дня, а потом народ засуетился, засобирался. Запаниковал. В поисках убежища, тихого и безопасного места, безвоенной гавани уехали все, кроме бабушек, да Мишки, который понимал, что менее всего безопасно сейчас в больших городах и военных объектах – там уж точно не защитят, а лишь привлекут внимание, вызвав огонь на себя. На удивление молодого Прохорова, когда он вышел покурить на крыльцо, у оного уже околачивались три его возлюбленные, и недоверчиво поглядывали друг на друга…

После бурного выяснения отношений и драк, девушки без согласия незадачливого Мишки решили жить дружно и счастливо, и все вместе… с Мишкой. В наказание. А не надо обманывать баб! Месть у них такая необычная, видите ли. Но на самом деле, они умнее многих оказались. Ядерная война стерла население целой страны. Кто уехал – сгинули навсегда. Остались только бабки да Мишка с трем девушками, единственный в селе, кто мог их и удовлетворить, и наградить потомством, и как охотник – накормить и защитить большую семью.

А что Мишка? А Мишке по душе пришлось разнообразие. Поначалу, конечно. Это было необычно и ярко, делить ложе сразу с тремя женщинами. Но потом арабская сказка о султане и куче жен превратилась в психологическую мелодраму-сериал, причем по накалу страстей и глупости не уступающий западным образцам жанра. Хотелось сбежать из дома куда подальше, но куда ж податься? Села и поселки пустые, народ ушел в города, где существовали бомбоубежища, где удачно и нашел смерть. А самому искать смерть не хотелось, потому Михаил год или два исчезал из дома и бродил по опустевшим деревенькам просто так, ради отдыха от делящих любимого его жен. Все что находил ценного, складывал на тачанку и тащил домой: в хозяйстве пригодится. И оказалось, что от подобных путешествий была своеобразная польза. Михаил с макушки до пят проникался покинутыми поселениями и мрачными, безысходными мыслями, отчего с огромной радостью возвращался в приевшуюся семью, и с новыми силами окружал баб заботой и любовью.

С постепенным взрослением всех членов семьи и нажитым ценным опытом сосуществования в коллективе, жены привыкли к коллективу, и опасная агрессия друг к другу по причине ревности сошла на нет. Наконец-то воцарился мир в семье, о чем Мишка несказанно радовался и стал меньше покидать родной дом в поисках тишины и спокойствия.

Потом возникла другая проблема: все первенцы, кроме одного, родились мертвыми. Видно, сказалась экология, когда сплошные проливные дожди вылили радиационную заразу на ивановскую землю. Жены были вне себя от горя, поэтому радовались единственному уцелевшему младенцу – Алёшке. Но и он родился уродцем. Недоразвитым дебилом с речевой дисфункцией и неспособностью к обучению. Это выяснилось лишь через год, поэтому шанса освободить его от столь паскудской жизни не было: жены горой встали на защиту единственного сына, и не дали принять Отцу единственное верное в этой ситуации решение. Так и остался юродивый в семье. Потом родилось еще несколько мертвых. А потом – о, чудо! – появилась на свет Александра. А за последние годы еще пятеро детей. Два близнеца – Андрей и Вадим, тринадцатилетние, десятилетний Пашка и две дочурки: семилетняя Аня и шестилетняя Вика. И все в семье вроде потекло по намытому руслу: каждый знал свою работу, каждый понимал свое место и значимость для других. Кроме Лёхи… Он все также, как и в малолетстве пускал слюни у печки, рассматривая картинки из детских книжек, которые Михаил насобирал по округе и которые уже давным-давно не читали другие дети. Алёшка не умел работать и не помогал по хозяйству, не ходил с Отцом на охоту, шатался тупым овощем из угла в угол по избе и понимал только слова «туалет», «кушать» и «спать». Сам же говорить не мог, а только мычал, когда что-то свое пытался донести до родителей. Пользы от семнадцатилетнего детины не было, впрочем, как и вреда, да и попривыкли уже все – родной, никак.

Ветер усилился, завывая меж высоких, давным-давно высаженных вдоль дорог тополей, чтобы сдержать тот самый ветер и уберечь поля и посевы на них. Теперь же нечего оказалось защищать от ветра. Поля два десятилетия пустовали и начали зарастать мелкой порослью из тех же тополей и берез. Пустошь через несколько десятков лет грозила превратится в дремучий лес, что не могло не настораживать: в лес вернутся звери, которые ушли давным-давно в более лесистую местность, поэтому нужно помнить о новой угрозе и пытаться защититься от нее уже сейчас, а не ждать, когда грянет гром.

Прошло два часа – два тягостных часа непрерывного волочения носилок из ивняка. Ноги уже подкашивались и все чаще соскальзывали на кочках. Носилки вело от препятствий в сторону, и Михаила мотало. Но дом уже близко: вот и ощетинившийся кольями забор уже слегка прорисовывается на фоне открытой двери: внутри сеней светит путеводная лучина. Осталось забраться на придорожный пригорок, перейти дорогу, и дом – милый дом…

Стоп! С какого перепуга открыта дверь?

Прохоров замер и медленно опустил носилки на землю. Тревожно защемило в груди сорокалетнего мужика. Что-то не так было этой дверью. Ведь не просто так мужчина всегда требовал, чтобы она оставалась закрытой. Какое-нибудь случайно забредшее животное могло проскочить заградительный периметр из острых кольев и ворваться в избу. И что тогда будут делать женщины с детьми? Вот поэтому Отец всегда, при любом удобном случае вдалбливал всем, что дверь должна быть закрытой! Так почему же сейчас она распахнута настежь? Почему люди, в головы которых всякий раз впечатывается мужчиной предупредительная информация, напрочь забыли ее? Ведь нельзя столь легкомысленно относиться к своей безопасности в такое непростое время! Ну что за бабы!

– Дочь, – тихо позвал он.

– Да, Отец, – Алекса подошла бесшумно.

– Смотри. Ты тоже это видишь?

– Свет? Да! Они что? Дверь не закрыли? – девочка была поражена не меньше Отца. – Они там сума посходили, что ли?

– А черт знает! – пожал плечами мужчина, что, впрочем, в темноте оказалось незаметно. – Слушай! Жди здесь, я пойду проверю.

– Ружье возьми, – дочь попыталась вложить в руки отца оружие, но он оттолкнул.

– Тебе нужнее. Давай, смотри по сторонам, я быстро. Если что, у меня нож есть. – с этими словами Михаил бесшумно пошел к дому.

Типичная деревенская изба, стоящая на краю села Осановец, у дороги, серой змеей пересекающая все село, разрослась за двадцать лет. Прохоров значительно расширил строение на будущее: три жены обещали принести довольно большое потомство, а Михаил не любил, когда окружение и жилье диктовали свои условия человеку, да и не представлял, как жёны смогут ужиться в трех комнатах и не перегрызть друг другу горло. Поэтому, когда появлялось свободное время, он разбирал соседние кирпичные и деревянные дома и возводил у своей избы пристройки. Поэтому одноэтажное приземистое здание сначала превратилось в двухэтажное, а потом и в полноценное трехэтажное. Причем надстройки, словно башенки у заморского замка, вырастали с разных сторон верхних этажей, поддержанные снизу упертыми в землю шестами. Со стороны все сооружение целиком выглядело как карикатура на те самые средневековые замки, имело неприглядный, а с определенных сторон и совершенно уродливый вид, но Мишке тогда некогда оказалось наводить красоту и эстетически привлекательный вид. Главное, что стены справились с ядерной зимой, на несколько лет овладевшей миром. В доме оказалось тепло, и хватило место всем. И женам, и детям.

Практичность Прохорова оказалась полезной. Жены ругались, когда мужик начал тратить время на бесполезную, по их мнению, ограду из кольев, торчащих наружу, на что Мишка отмалчивался и упорно строил заграждение. И оказался прав: остатки оголодавшего, озлобленного зверья со всей округи решили взять их обитель жизни осадой. И бездумно бросались на колья, с особой тщательностью выструганные Прохоровым и подогнанные один к одному. Потомственный охотник умел сводить причины и следствия, и тем самым делать правильные умозаключения о будущем.

И оказался прав: голодные, обезумившие звери несколько лет осаждали дом, бросались на колья, а Мишка не спешил снимать смердящие трупы с ограды: пусть твари запомнят, как умирали их сородичи, а скелеты послужат на будущее. Этакие пугала для животных, памятник безрассудных попыток взять дом штурмом. И вновь угадал. Все меньше зверей терпеливо ожидало добычу. Некоторые перегрызлись друг с другом, остальные ушли в поисках более легкой добычи, оставшихся же Михаил добил из охотничьего ружья. Что тоже принесло определенную пользу их маленькому замкнутому обществу. В то самое голодное и холодное время мясом убиенных тварей совершенно не брезговали. А Нинка, самая набожная из жен, так еще и возносила хвалу Господу, за ниспослание на их семью благодати в виде исхудалого пса, или плешивой кошки…

И стояла с тех давних пор в назидание нынешним и будущим животным агрессорам сия ограда. Стояла и никому не мешала, ни тварям, которые нет-нет да вновь бросались на колья, ни тем более Михаилу, он только заботливо протирал косточки, чтобы издалека видно было. А сейчас при виде раскиданных в стороны кольев, у Прохорова поднимался внутри тихий ужас: целый сегмент забора просто смели, растерзали в клочья. Словно «катком», – вспомнил мужчина давным-давно забытое слово, – проехались. Или… Бульдозером! И земля характерно изрыта траками!

Люди! Прохоров настороженно остановился, осматриваясь. Слабый свет из сеней едва освещал порог, но привыкшим ко тьме глазам человека и этого оказалось достаточно. С места, где остановился мужчина, по теням и рельефу земли можно представить примерную картину. А именно: некий трактор на гусеничном ходу просто проехался по забору, раздробив и расшвыряв колья, и проложив себе дорогу к дому. Причём в наглости пришлых можно не сомневаться. Пришли как к себе домой: без стука, без приглашения, и прямо «грязными ногами по ковру» – не пожалели усилий хозяина на создание забора.

Вот же-ж суки!

Михаил зло сжал в руке нож. Он не любил столь грубого вмешательства в личную жизнь, хотя и не отдавал отчета, что это вообще первое за двадцать лет вмешательство в ту самую жизнь. Словно и не было двадцати безлюдных лет. Будто вчера еще бился за право сильного с сослуживцами, или приезжими парнями на улице за девушку.

Сжав от гнева зубы, а в руках нож, он, не скрываясь более, пошел к дому. Это кто тут хозяйничает без него?! Судя по горевшей лучине, кто-то из женщин встретил гостей. А ведь не должны были. Ой, не поздоровится сейчас гостям! А в голове картины одна страшнее другой, а сердце в груди рвется, аки дикая птица в клетке… Прохоров аж саданул от ярости по попавшемуся на пути столбу, подпиравшему одну из надстроек. Ярость должна разгореться, а не только теплиться. Ей необходимо вспыхнуть, чтобы рука не дрогнула, чтобы в голове не осталось ни капли сомнения… Твердость. Решимость. Злость. Все должно гармонично распределиться, чтобы не помешать ни в коем случае, когда понадобится.

Михаил всегда представлял момент, когда нагрянут в гости люди. Случайно ли, иль специально. После прихода Потемкина, у него не осталось сомнений, что мир еще населен людьми. А после рассказа военного врача стало ясно: они также агрессивно воевали. Все еще воевали. Эти кретины продолжали сражаться друг с другом и по истечении двадцати лет после последней войны! За что теперь? Впрочем, он знал ответ на этот вопрос. За самое ценное, что осталось еще в мире. Женщин, оружие, пищу. И если непонятна мотивация с пищей: ведь найди клочок чистой земли и выращивай еду, то с женщинами и оружием как раз наоборот – они последние, и за них будут глотки грызть друг другу. А после прихода лекаря, сомнений у Прохорова не осталось: не далек тот день, когда люди ворвутся в их тихую жизнь, но как это будет – не представлял. А вывороченный траками забор не оставлял сомнений – люди пришли как агрессоры. А агрессоры могли принести только… зло!

Лучина еще горела. Нет сомнения, что разожгла ее Наталья – самая боевая из жен, и она же встречала гостей. Под ногами сыро. Что это темное? Просто грязная вода с улицы? Или же кровь? Брови сдвинулись. Если пришлые что-то сделали с женами… У мужчины непроизвольно вырвалось ругательство.

Михаила вдруг осенило: автомобиля перед домом уже нет, а значит и пришлых тоже. Хотя… они ведь могли и засаду оставить. Чтобы не пугать возможную добычу. А значит, нужно что-то посущественнее обычного ножа. Хорошо, что Прохоров запасся на подобный случай. Он пошарил рукой в скрытой нише и выудил оттуда АКСУ. Когда-то давно в одной из деревень ему попался сгоревший БТР. Вокруг лишь поломанные кости. Солдаты отбивались от неизвестных налетчиков, а те спалили машину и забрали все оружие. Но чудом одно сохранилось. Видимо выстрелом или взрывом, что убило солдата, оружие отбросило за колесо. Там-то не искали. А Прохоров обзавелся армейским автоматом с двумя целыми рожками патронов. Они оказались смотаны друг с другом скотчем. До сего момента ему не приходилось доставать АКСУ.

Михаил поднял оружие перед собой, открыл внутреннюю дверь и вошел в избу. Свет свечных огарков должен мягко освещать помещение, но не тут-то было. Пришлые затушили все свечи и лучины в помещении. Спрятались? Но они бы уже напали, ведь силуэт мужчины перекрыл свет из сеней. И он для затаившихся во тьме помещения был как на ладони. Но этого не случилось. Тишина казалась полной, лишь где-то глухо и тихо скулил Алешка. Нечто сильно напугало его.

Где все? Что тут происходит?

– Наталья! – крикнул мужчина во тьму, ожидая услышать ответ, но никто не откликнулся.

– Нина! Лида! Дети! Кто-нибудь! – молчание. Лишь Алешка завыл сильнее, но все равно как-то глухо, будто между Отцом и сыном находилось препятствие. Печка! Точно! Слабоумный спрятался за печку! А где же остальные? Справа на столе должен стоять свечной огарок. Михаил медленно, «ощупывая» ботинками пол, подошел к столу, наощупь нашел огарок и чиркнув зажигалкой – в свое время в другом поселке в брошенном магазине он нашел несколько блоков столь ценного приспособления для розжига огня – и свечной свет еле-еле раздвинул свет. Его явно оказалось мало для просторного помещения, но достаточно, чтобы рассмотреть часть деталей. Если б пришлые остались здесь, то на Михаила бы уже напали. Поэтому Прохоров повесил оружие на плечо, поднял свечу вверх и пошел к центру комнаты. И чуть не упал, споткнувшись о массивную кучу на полу.

Сердце бешено зашлось в груди, а горло сжало от предчувствия беды. Он аккуратно присел рядом, и поднес источник света к куче. Слёзы хлынули автоматом.

Слабый свет озарил бледное, без единой кровиночки лицо женщины. Обескровленные губы, открытые безжизненные глаза, и струйка темной жидкости, засохшей у уголка рта. А на полу – темная лужа уже засыхающей крови.

Прохоров зажал свободной рукой рот, чтобы не закричать, не дать хлынувшим чувствам разнести боль потери на всю округу, но не смог: из горла все-таки вырвалось нечто, похожее на рычание.

Вот же-ж суки!

Он поднял огарок вверх и чуть дальше различил еще две бесформенных груды одежды. Тоже жёны! Да что же это? Как же? Почему? Рой вопросов в голове сменился вдруг звенящей пустотой, словно по ней ударили чем-то тяжелым. Вот и все: жизнь окончилась внезапно и бессмысленно. Жен нет, дети… Где же дети? Следовало взять себя в руки и разобраться, ведь во тьме не наблюдалось больше тел, да и Алёшка где-то выл. Он-то живой! А где остальные? Прохоров поднялся и зажег все огарки и лучины по периметру комнаты. Она наполнилась мрачным, призрачным светом танцующих и коптящих огоньков. Три трупа лежали посреди помещения, а из-за печки показался Алёшка – тощий семнадцатилетний пацан. Он, не переставая, жалобно скулил на одной ноте, трясся всем телом, а в глазах читался непередаваемый страх. Но рассказать, что стряслось не мог: просто не умел. Хотя у пацана явно было, что рассказать: около глаза наливался обширный синяк. Нападавшие явно били Алёшку.

Михаил тяжело посмотрел в сторону сына, взял огарок и пошёл проверять остальные помещения: вдруг кто-то успел спрятаться! Но нигде никого, лишь перевернутые кровати, распотрошённые шкафы и разбросанная утварь. Бардак и разорение, и ни следа детей. Что же тут произошло? Детей нет, жены убиты, но не изнасилованы, – это очевидно, – а Алешку били, – зачем? Допрашивали? Узнавали, нет ли еще кого? Если ушли, значит, не узнали! Иначе бы точно оставили засаду! Это их шанс! Шанс, чтобы незаметно подобраться к пришлым, настигнуть их внезапностью и отомстить.

– Ах ты дурак! – раздался снизу крик Алексы, очевидно она зашла в дом и, увидев трупы, напала на Алёшку, который не защитил матерей и детей.

– Урод! Кретин! Почему ты не спас их?! – девчонка почем зря лупила брата кулаками, а тот лишь съежился у печи и скулил еще сильнее. Михаил хмуро посмотрел на это, но ничего не сказал, а дочь завидев отца отстала от старшего брата, и попыталась найти оправдания.

– Он… Он… Он… – начала Сашка, задыхаясь от слез, но не смогла. Отец лишь махнул рукой.

– Он недоразвитый, слабоумный. Что ты от него хочешь? – дочь лишь закрыла лицо руками. А Михаил прошёлся по комнате, прикрывая глаза жёнам и обдумывая дальнейшие действия. Что бы тут ни случилось, надо что-то делать. Пока он не увидел тела детей, они были для него живы. Все до единого. Значит пришлые их забрали. С какой целью, сейчас не важно. Важно, что их забрали, а это значит, надо их догнать и выручить. Или убедиться, что те мертвы, и отомстить! Смерть своих жён он так не оставит! Раз посмели убить их, значит, пусть держат ответ! Он этим уродам еще в глаза посмотрит! Прохоров не заметил, как от злости так сильно сжал свечу, что она потухла, а огарок превратился в бесформенное нечто.

– Дочь, – позвал он, а когда Алекса опустила руки и посмотрела на отца, кивнул в сторону подпола. Слезы все еще струились по щекам. – Достань НЗ и выйди на улицу. Мне кое-что надо закончить здесь!

– Хорошо, Отец, – кивнула дочь, и принялась поднимать старый ковер в углу комнаты. Но потом остановилась. – Что буем делать, пап?

Он помолчал, почесывая бороду, а потом, медленно растягивая слова, ответил:

– Я их на деревья подвешу, и буду медленно сдирать кожу, прижигая раны, чтобы кровью не истекли. Чтобы дольше боль ощущали… Я буду смотреть им в глаза и видеть сожаление и раскаяние от того, что они совершили, но их жизнь будет платой за смерть моих жён! В Ад они попадут только через жуткие страдания! Давай, Саш, не тяни время. Каждая секунда на счету. Мне не терпится воткнуть нож в одну из сволочей.

Алекса нырнула в темный подпол, выудила оттуда два туго набитых рюкзака и, оставив один Отцу, вышла с ружьем в ночь.

А Михаил, тем временем, натаскал из комнат тряпье и сложил в одну кучу посередине. Осталось одно дело…

Прохоров подошел к немного успокоившемуся сыну и обнял его. Алёшка зарылся лицом в теплую куртку Отца и продолжал ныть. Михаил чувствовал крупную дрожь, колотившую пацана изнутри. Испугали юродивого, мрази!

Меж тем, Прохоров покрепче сжал армейский нож, а другой рукой – шею сына и прижал того к себе, чтобы тот не отрывал головы от плеча, чтобы, не дай бог, не посмотрел в глаза мужчине. Тогда не получится сделать, что решил Михаил. А он, направив нож в грудь мальчишки, резко нажал. Парень задергался в конвульсиях и попытках отпрянуть, но агония продолжалась недолго. Инвалид вскоре затих в объятиях отца. Прохоров вытянул нож, обтер его об одежду сына и спрятал. Потом положил тело на деревянный пол. Обтер рукавом не унимавшиеся слезы и поджег груду тряпья, затем, не оглядываясь, вышел со вторым рюкзаком.

Старенький механический фонарик зажужжал в его руке, выхватив из тьмы дочь и следы транспортного средства, что разрушило забор.

– Мы уходим, – хмуро буркнул Михаил, осматривая следы. Направление, куда поехал автомобиль, оказалось легко проследить.

– А Алёшка? – спросила Алекса, нервно переминаясь с ноги на ногу.

– Он остается, – выдавал из себя отец. – Ему с нами тяжело придется…

– Ты что? – вдруг воскликнула Саша. Она вдруг поняла все. – Ты что сделал?!

– Он бы не выдержал и стал обузой, – словно оправдываясь ответил Отец. А дочь метнулась к нему и принялась бить, куда попадет.

– Он мой брат! Он твой сын! И ты его!.. Ты его… Ты! Ты! Ты! Как ты мог?!

Прохоров перехватил ее руки и прижал к себе. Крепко-крепко. Так чтобы у вырывающейся девочки не осталось выбора и возможности шевельнуться. Пусть она уж сейчас испытает эти эмоции и перегорит, чтобы голова в будущем оставалась трезвой и ясной. Александра ревела уже во весь голос, но вырываться перестала. До нее потихоньку доходила неудобная правда, а отец тем временем лишь закреплял ее, повторяя над ухом дочери:

– Мы не спасем других, – твердил он, глядя девочку по волосам. – Он обуза и задержит нас, и это может навредить остальным. Понимаешь? Тогда мы не спасем детей и не отомстим за матерей! Понимаешь? Так лучше! И для нас, и для него! Пойми дочь, он давно устал жить! Да и не живет он… лишь мучается! Прости меня, если сможешь, дочь. Прости, прости, прости…

Алекса молча отошла и поглядела на разгорающийся дом. Погребальный костер. Так кажется в книжках описывался ритуал, в котором сжигали предводителей викингов, когда те отправлялись в Валгаллу. Старый дом долго не сопротивлялся огню, и через мгновение вспыхнул, как спичка. Огненная столп оповестил окрестности о людской смерти. Дочь повернулась к отцу.

– Все нормально, – тихо сказала Александра. – Давай разыщем этих уродов!

– Пойдем, Саш, – кивнул Михаил, и дочь с отцом скрылись во тьме, сгораемые местью, лишь свет от фонарика еще долго скакал по дороге.

Ваша оценка: None Средний балл: 8.5 / голосов: 17
Комментарии

"И оказался прав: голодные, обезумившие звери несколько лет осаждали дом, бросались на колья, а Мишка не спешил снимать смердящие трупы с ограды: пусть твари запомнят, как умирали их сородичи, а скелеты послужат на будущее. Этакие пугала для животных, памятник безрассудных попыток взять дом штурмом"

Все же повторю свою мысль, шикарно живет народишко после ПА. Мясо САМО приходит, нанизывается на шампур...э-э-э колья, а якобы умный прелюбодей Мишка (якобы потомственный охотник), даже не собирается снимать его, нехай мол гниет, отпугивает новое приходящее мясо. Да умный и рачительный хозяин солил бы да коптил мертове зверье круглые сутки, но видно после ядерной войны людишки настолько зажрались, что от мяса нос воротят. И предпочитают несколько лет нюхать запах тухлятины, вместо запаха копченого окорока или тушенки.

"...оставшихся же Михаил добил из охотничьего ружья. Что тоже принесло определенную пользу их маленькому замкнутому обществу. В то самое голодное и холодное время мясом убиенных тварей совершенно не брезговали."

А-а-а, зря я на Михала бочку катить начал. Это не он дурак, это у автора явно что-то с головой. И он создает мир, где у него специально оставленные туши мертвых животных висящие на кольях около дома, мирно сосуществуют с голодом обитателей этого дома. Где разум, где логика!?

"И если непонятна мотивация с пищей: ведь найди клочок чистой земли и выращивай еду"

Спешу огорчить автора, Он наверное привык, что еду получают в супермаркетах, её там выращивают на полках. Но открою ему тайну, она на самом деле растет на земле. И для её роста, кроме питательных веществ, тепла и воды, нужно еще и солнышко. С учетот того, что насколько я помню, в мире автора небо все время затянуто тучами или пылью, вырастить на "клочке земли" при таких услових можно только фиги с маслом.

Как же я ценю ваши комментарии) Спасибо! В финальной правке постараюсь учесть некоторые замечания, но не сейчас.

"Как же я ценю ваши комментарии) Спасибо!"

Всегда пожалуйста. Жаль, что не могу сказать то же самое про Вашу книгу. Если начало еще понравилось, несмотря на некоторые огрехи, то эта бредовая сцена с живностью, нанизанной на колья, и голодающей при это семейкой, испортила все впечатление. Вы напомнили мне анекдот, где дочка олигарха пишите сочинение про бедную семью. "Жила-была очень бедная семья. Папа там был бедный-пребедный. Мама там была бедная-пребедная. Даже ихние шофер, кухарка и горничная были бедные-пребедные."

"В финальной правке постараюсь учесть некоторые замечания, но не сейчас."

Да дело Ваше, смешная постапокалиптика тоже пользуется популярностью :)

Быстрый вход