Отражение

Для предупреждения населения о применении противником бактериальных средств подается сигнал "Бактериальное заражение".Объявляется этот сигнал по радио и телевидению словами: "Внимание! Внимание! Говорит штаб гражданской обороны! Граждане! Бактериальное заражение"... (Гражданская оборона, издательство МО СССР, 1981 г.)

2 июля минус 4-го года, Крым

- Как щас помню тот день. Поджилки тряслись… - Саня достал сигарету из смятой пачки «Винстона» и прикурил от протянутой мною зажигалки – Прикинь, стою как дурак, в противогазе, в оцеплении, под Донецком. Ну как в оцеплении… Нас тогда человек 100 на двестикилометровую линию осталось. Из «стариков» - я и ещё один, «Петручо» звали. Остальные – духи, да ещё и из братских республик. Казахи те ещё ничего, а большинство узбеков по-русски – нибельмеса. Команды летёхи нашего переспрашивали, прикинь? – Саня сбил пепел в текущую под ними речку, сел поудобнее – Ну и вот, короче. Стою, а страх берет – жуть. Ну, вот если опять пойдут – думаю, не смогу стрелять. Там же бабы с детьми, старики там… Ну а ведь если в плотную подойдут – обязательно инфицируют. Да ещё и полкан этот с округа благим матом на нас, мол «перебью за неподчинение». Вот что делать?

- Ну а смыться оттуда пробовал? Пол-армии на лыжи тогда стало, и ничё. Не перебили – Антон тоже поддался соблазну и достал сигарету

- Ага, это уже потом. А тогда ещё как-то более-менее было. Связь была, управление там. Ну как-то ворочалось ещё всё. Жратву нам привозили ещё. Хотя, когда первая рота слегла, уже начался бардак, да. Бежать стрёмно было – пацаны там больные типа лежат, салобоны в оцеплении, а я, цельный сержант… Да и блин, там же типа ну, степи… Особо не побегаешь, снимут… Местные тоже прибить могли. Они нам первые дни карантина вряд ли бы простили.

- Мда. А я вот до последнего тоже стоял. Правда свою роту не уберег нифига. Все полегли на пятый день. Через неделю в живых только прапор один остался, и я. Он такой здоровенный мужик был, сибиряк. Дольше всех с болячкой боролся. Ну а на седьмой день… борись - не борись… - сигарета полетела в сторону берега. Саня тоже метнул свою туда, но сигарета Антона улетела дальше. Он крякнул с досады, и тут же достал следующую.

- Да. А чего там… Короче простояли мы день, а там уже и «последний» пришел. Мы ушли на позиции под Волновахой, есть такая большая станция, там ВВ-шники и десантники держались. Там все и …

Наступило неловко-грустное молчание. Такое, когда вроде и утешать не к месту, и сочувствовать глупо – потому, что у самого не намного приятнее было. Посидев ещё минут пять, они поднялись и пошли по поскрипывающим доскам пристани в сторону поселка. Из крайней хаты уже шел дым, видно, тётя Валя уже готовила обед, и задерживаться – означало напороться на крупные неприятности.

***

24 октября 1990 года, 2 км. от г. Сергиев Посад.

Противный дождик продолжал сыпать на голову. Семеныч, старшина 9-й роты 132 отдельной мотострелковой бригады, одетый в порванную где-то куртку, медленно и неловко, как пьяный, заряжал обойму своего АКМ. Рядом, на сером, чуть тронутом льдом асфальте лежал солдат с разбитой головой. За спиной - догорал остов БМП-1. Ворота в\ч 7988-1 были распахнуты настежь. Семеныч закашлялся, уронив несколько патронов на землю. Жар не проходил уже вторые сутки.

- Товарищ старшина, ну отпустите меня… Ну зачем мы здесь? Подохнем ведь, точно подохнем… - солдат, без куртки, в грязной форме сидел тут же, в двух метрах от старшины, терзая в руках ремень своего автомата.

- Я сказал… Должны быть тут. Приказ!!! Никаких мне… выдумав… Дезертир! Пристрелю!!! – старшина потряс автоматом и опять разразился затяжным кашлем, после которого сплюнул комок грязно-желтой слизи прямо на плац. Казалось, что это его как-то успокоило – Ничего сынок, продержимся. Лейтенант скоро придет, поможет. Ничего…

- Бля... Ну старшина, ну что ты… Какой летёха?! Умер наш летёха, уже три дня как умер… Только мы и остались… Ну чего ты? – солдат начал сдавленно плакать, отчаянно, как плачут только маленькие дети.

Срывался мелкий мокрый снег. Самая противная погода, какую только можно придумать осенью: холодно, мокро, ветер. Сидеть на асфальте становилось невыносимо.

Молодой солдат, вдоволь наплакавшись, хмуро смотрел в сторону ворот. Все аргументы старшина отметал двумя-тремя фразами, кроме которых этот старый хохол, похоже, ничего не знал. «Нельзя», «Приказ», «Пост». А какой к черту «пост»? Да, за спиной целый арсенал боеприпасов. Да, охранять их приказал полковник. Но кому они сейчас нужны? С момента получения приказа прошло уже четыре дня. За эти дни всё в стране перевернулось – нет в живых полковника, умер комроты, мертв весь личный состав части. Хотя не весь. Старшина-то жив. Солдат с опаской посмотрел на старшину-Семёныча.

Тот, видимо окончательно обессилив от жара, низко склонил голову над своим автоматом, и что-то там рассматривал. Семёныча сильно лихорадило ночью, он никак не мог заснуть. Отчего впервые за всю жизнь пришла бессонница – было непонятно ему самому. То ли эта проклятая болячка, толи страх, что солдатик-приблуда сбежит вместе с оружием… Оставаться в сознании и окончательно не забыться бредом старого солдата заставляло лишь чувство долга. Сам он понимал, что до них уже никому нет дела. Скорее всего, все, кто может отменить приказ, просто не сочтут нужным это сделать. Даже если ещё живы. А ещё ему очень хотелось исполнить свой долг и вернуться домой. Навсегда. Взять жену Наталью и уехать из этого голодного, холодного подмосковья на юг, в родной Николаев. Там у него есть дом родителей, огород. Сестра писала, что одной ей присматривать за всем этим хозяйством уже тяжело. Детей бог не дал, чего ради тогда корячится, ради чего тянуть службу? Воровать не умел, пить не любил… Ума для продвижения по службе не хватало – сколько их таких, простых солдафонов, на просторах огромной страны? Тысячи. Хотя теперь, наверное, очень мало. Теперь.

---

1 июля 1990 года, Москва

Ларин Алёша, в свои сорок лет продолжал считаться просто «неплохим парнем» и «перспективным инженером». Какие перспективы у человека, чья карьера уперлась в тупик, неясно, но так уж говорили о Ларине. Сотрудник одного из «почти секретных» НИИ, инженер, на хорошем счету. Семья развалилась много лет назад, жена ушла вместе с ребёнком. Зарплата с надбавками, позволяющая жить лучше, чем живут многие. Маленькая однокомнатная квартира в ведомственном доме.

День выдался прекрасный. Такого легкого и счастливого настроения у Ларина не было уже очень давно. Внутренний карман куртки грела получка с премией. Портфель был набит дефицитами. Лена из канцелярии, полненькая, и уже не то, чтоб молоденькая, ему сегодня многозначительно улыбнулась. В голове было по-хорошему пусто, казалось, что ещё чуть-чуть и весь мир падет к его ногам.

Дефицитные продукты достались благодаря большому везению. Сергей Анатолиевич, начальник отдела специальной статистики, распродавал запасы еды, которые остались после свадьбы дочки и не имели шансов быть употребленными силами самого Сергея и его жены. Партия для дочки была очень удачная: молодой красавец-кавказец Рустам (собственник «Мерседеса» зеленного цвета). Гость столицы с Кавказа произвел очень хорошее впечатление – машина, золотая цепь чуть ли не в килограмм весом, смутные намеки на то, что он родственник будущего министра одной маленькой, но очень гордой страны, о которой «русские еще заговорят». Да и отправлять дочку куда-то в Грозный не нужно – жених хотел остаться в столице. Сергей Анатолиевич решил не ударить в грязь лицом, и заняв колоссальные суммы у всех, кого знал, закатил «пир на весь мир».

Но, при подготовке банкета, была допущена существенная ошибка: не учли вероисповедание гостей со стороны жениха. Перед самым началом активной трапезы пришлось срочно убирать со стола всё, в чем так или иначе присутствовала свинина. А такого оказалось не мало – чего только стоило отцу невесты раздобыть двух молочных поросят. Горные аксакалы были непреклонны: продолжать праздник там, где на столах мясо грязного животного они не могли. Так у Сергея Анатолиевича образовался огромный запас скоропортящихся дорогостоящих мясных изделий. Кое-что было отдано в качестве погашения долгов (благо дефицит делал хорошее мясо чем-то более ценным, нежели рубли или даже доллары), что-то пришлось распродавать. Торговец из «почти доктора наук» был плохой – часто не отбивалась и половина стоимости продуктов.

Ларин добежал до метро, ловко перескочил через лужу неизвестной глубины и спустился под землю. Тут же подошел его поезд. День и вправду был очень везучий. В пяти шагах от него небольшого роста женщина в сером пальто, лет тридцати, уронила на пол некую склянку, похожую на ампулу пенициллина.

– Эх, разбилась. Дорогое лекарство было? – переполненный положительными эмоциями Ларин хотел поучаствовать в чужой неудаче хотя бы сочувствием

– Не ваше дело, гражданин – женщина оглянулась и быстро пошла в сторону выхода. Ларин пожал плечами, удивленный такой реакцией женщины. Ну и ладно, день всё равно прекрасный, решил он, и улыбаясь вошел в вагон. До того момента как инженер Алексей Ларин зайдет домой, он заразит четырнадцать человек в метро, пять на улице и одного в подъезде своего дома.

---

20 июня 1990 года, Москва

В кабинете председателя КГБ СССР генерала армии Владимира Крючкова стоял молодой, лет тридцати мужчина, с острыми чертами лица. Одет он был в штатское, но манера держаться, повадки, выдавали в нем человека «конторы».

- Ну, подполковник, не робей. Что там всё-таки произошло? – Крючков, старый разведчик, возглавлявший первое главное управление КГБ, а сейчас ставший председателем одной из самых мощных и уважаемых структур в мире, пытался понять, что происходит в стране.

Чутье его не подводило никогда. Как ни странно, он первый из всего огромного аппарата «конторы» заметил что-то ненормальное в сводках о развитии эпидемии гриппа в США. Он же затребовал информацию об аналогичных процессах в СССР. Мысль о том, что там что-то не так, не давала ему покоя. Не то, чтобы генерал думал об этом день и ночь – забот и так хватало – страна рушилась, советская власть загибалась даже в столице. Союзные республики все больше и больше отдалялись от центра. События в Карабахе, январские в Баку, несмотря на победу с военной точки зрения, принесли множество проблем. Стало ясно, что армия, даже её самые боеспособные части, стремительно разлагается. Нехватка всего. Кадровый голод собственного ведомства стал для Крючкова уже почти привычным.

Мысль о том, что что-то не так с этой болячкой висела где-то на фоне его сознания, как маленькая записка на краю стола, которую видишь боковым зрением, но не придаешь ей значения, пока есть дела поважнее. Человек, который правит громадным аппаратом, отвечает за безопасность и разведку в СССР мог думать о десятке вещей одновременно.

А все его «главные» мысли были о политической обстановке в стране. Горбачев привел партию и весь соцлагерь в жуткое болото. Экономика буксовала; партия – главная сила страны, агонизировала. Из стройной, красивой и сильной системы она превратилась в мерзкую, злобную старуху, которая сейчас лежала, брошенная всеми, и умирала под тяжестью собственных пороков. Артерии партийных связей на всех уровнях были закупорены бюрократией, коррупцией и тупостью. Любая команда из Москвы, любая здравая, рациональная мысль, доходя до непосредственного исполнителя - превращалась в жуткое, неестественное извращение. Все попытки стабилизировать ситуацию делали её только хуже.

Однако, когда из достоверных источников в Ленгли поступило странное сообщение о том, что одно из подразделений Министерства обороны США попало в крупные неприятности, и ему по приказу Гос. департамента выделены невиданные ресурсы – как финансовые, так и человеческие, Крючков заинтересовался.

В голове возникло несколько смутных схем-предположений, что бы это могло быть. Большой провал во внешней разведке? Возможно падение дружественного режима в Африке или Латинской Америке? Провал большого оборонного проекта? Какого именно? Всё это нужно было уточнить. Что-то начало проясняться, когда поступила информация – уже из другого источника – о том, что «Группа семь», аналог советского «Управления С» - нелегальное крыло американской разведки, приведено в повышенную готовность. Планировалась расконсервация большого числа резидентов в странах советского блока и в самом СССР.

Следующее сообщение было бредовым – агентство национальной безопасности отзывает домой, в Штаты, свои оперативные группы из Азии и Ближнего Востока. Оперативные группы на территории США? С учетом методов работы и оснащения, по-идее им нечего делать дома, в стране с изнеженной демократией и «соблюдением прав человека».

По какому-то странному наитию Крючков все эти доклады сложил в одну стопку, хотя рациональной связи в них не было видно. Армия, ЦРУ, АНБ – разные структуры, даже во много конкуренты за раздел бюджетного пирога. И вот тогда пришла ещё одна сводка. Эта информация позволила сложить все элементы цепи и – хлоп! лампочка загорелась.

Говорилось о том, что Министерство обороны дало приказ на проведение внеочередных учений армии, причем на территории США. Для учений полагалось привлечь в основном силы специального назначения, подразделения химической и биологической защиты, а также инженерные части. В приказе содержалось требование на изъятие из резерва 130 тысяч комплектов противогазов, 70 тысяч комплектов индивидуальной защиты личного состава от оружия массового поражения и («даже та-аак», подумал Крючков) – 20 тысяч герметичных мешков для биологически активных веществ («у нас это называют мешками для трупов» - в глазах генерала отразилось понимание); кроме приказа МО была и инструкция АНБ, утвержденная президентом, разработанная для ФБР, штабов Нац. гвардии и объектов «двойного» назначения.

Текст инструкции был скопирован не полностью, но и то, что попало в объектив шпионской камеры одного из резидентов советской разведки, давало многое. Предписывалось беспрекословное подчинение региональным командующим учениями под кодовым именем «операция Карнавал». Все ресурсы должны были предоставляться в распоряжение уполномоченных лиц в самые короткие сроки. Самое нелепое было то, что учения проводились в строгой секретности. «Топ сикрет».

«Записка» о вспышке странного заболевания, похожего на грипп, висевшая на фоне сознания, резко заполнила ВСЕ сознание. Факты выстроились в единую, четкую цепь. Он всегда любил такие моменты. Наверное, что-то похожее испытывает наркоман, получивший бОльшую, чем обычно дозу зелья. Или заядлый курильщик, который после долгого перерыва смог всё-таки затянуться сигаретой… Ради таких моментов генерал и работал.

- Получены новые сведения по линии «Внешние факторы». По докладу агента оперативный псевдоним «Кэлли», в штате Техас, США, предприняты меры по установлению карантина в районе города Арнетта. Официальная версия – утечка радиоактивных материалов с местной АЭС. Перекрестный запрос через канал в Департаменте атомной энергетики США информацию не подтвердил – все АЭС в США оборудованы автоматическими системами «Рэйнер», которые оповещают департамент о любых авариях. Оповещения не произошло, запросов на помощь венных департамент не давал. Кроме того, по официальному сообщению, в район направлены подразделения национальной гвардии, хотя по нашим данным, ни одна из частей нац. гвардии места постоянной дислокации в данном регионе не покинула. По мнению наших специалистов, это часть «операции «Карнавал». – подполковник Невцов закрыл кожаную папку с докладом и стал по стойке смирно, ожидая реакции шефа.

- Ага, понял. Ну что же, начался, видимо, карнавал… Мда… - генерал откинулся в кресле и глубоко задумался. Нужно было оценить обстановку, обдумать, кому сообщить о происходящем, какие силы вовлечь. Что можно сделать для контроля над такой ситуацией… Мысли прервал подполковник – Товарищ генерал армии, разрешите вопрос.

– Ну?

- Как Вы поняли, что это единая цепь? Ведь не было предпосылок. Я всю ночь думал. – Невцов чувствовал себя так, будто он только пришел на службу. Но действительно было интересно. Да и шефу будет приятно это как бы «скрытое восхищение»

- А очень просто понял, Серёжа. – генерал мельком взглянул на «выжимку» из личного дела Невцова, отметив про себя, что у того есть доступ к такой информации – «Карнавал» этот американский мне знаком. – Невцов удивленно вскинул брови, стараясь, чтоб это не выглядело театрально

– Не удивляйся. В 75-м году, в восточной части Китая, была большая вспышка заболеваний сибирской язвой. Болезнь для той местности не типичная. Как мы узнали, в КНР тогда проявляли большой интерес к «бактереологической» теме. На нормальную атомную бомбу с ракетой у них средств не хватало, а вот, видишь ли, вырастить бактерии - было проще и дешевле. В одной из лабораторий произошел взрыв, и облако с этой пакостью осело на близлежащий городок. Местные власти действовали бестолково; армия, брошенная туда, наломала дров. Огласка получилась некоторая. Ну в прессе небыло ничего конечно, но и у нас, и в Америке, об этом много узнали. Тогда Леонид Ильич поручил нашему комитету разработать план действий на подобный случай, если такой произойдет в СССР. Мы и разработали.

Под впечатлением о «Китайском инциденте» план утвердили в почти что первоначальной редакции, хотя при любом другом раскладе – порезали бы сильно. По нашему плану, если такое не дай бог, то мы берем руль себе. Понял, нет? МВД и армейцы просто не успели предложения внести. Хотя такими мерами, если что, должны по идее военные руководить. Но не успели орлы. То, что сейчас делают в штатах, один в один наш план. Логично, нет? Меры-то какие-то особенные не придумаешь. Да и сложно представить, что может такое произойти, чтоб ЦРУ и АНБ перед военными по струнке ходило, и им помогало. Да ещё и на своей территории. Спасибо, подполковник, свободен.

Невцов быстро кивнул и покинул кабинет шефа. Хотя все данные проходили через него, он всё ещё не понял, насколько серьезные вещи происходили в Штатах. Все мысли были о том, как участие в этом «карнавале» отразится на служебном росте.

---

24 октября 1990 года, 2 км. от г. Сергиев Посад.

Снежок противно оседал на коже, превращаясь в капельки ледяной воды. Кое-где плац стал белеть от нерастаявшего снега, выходит, стало подмораживать. Рановато, как для октября.

Ефрейтор Сергей Федотов исподлобья смотрел на старшину. Семеныч, похоже, крепко спал. Автомат оставался у него на коленях. Если просто вскочить и побежать, он проснется, и пристрелит. Это точно.

Сергей перевел взгляд на тело солдата с проломленной головой. Да уж, этого он не пожалел. А ведь они из одной части были. Нет, нужно попробовать уйти тихонько. Этот м…к давно не спал, к тому же, явно болен.

Федотов медленно, не дыша, начал подниматься на ноги. Подсумок с противогазом соскользнул с колена и упал на асфальт, издав гулкий стук. В мистической тишине, которая наступает во время первых снегопадов, этот тихий звук показался ефрейтору настоящим взрывом. Разом внутри все похолодело, от шеи к самой макушки стартовали миллионы мурашек, волосы встали дыбом.

Семёныч не пошевелился. Через минуту, которая показалась вечностью, глубоко вдохнув, Федотов снова стал подниматься. Занемевшие от холода и долгого сидения на плацу ноги почти не слушались. Тем не менее, аккуратно, стараясь ступать мягко, как кошка, ефрейтор стал пробираться к раскрытым воротам части.

В голове пульсировал образ старшины, который возможно уже открыл глаза и строго смотрит ему в спину. Сейчас он передернет затвор а-ке-эма и окликнет его. Потом расправа будет недолгой. «По закону военного времени….», и всё такое прочее. Федотову отчаянно, до тошноты захотелось выжить. Он продолжал свое тихое, очень медленное путешествие через плац.

Расстояние в 30 метров Сергей преодолевал почти 10 минут. Когда он уже почти завернул за бетонное ограждение, он услышал звук, которого так боялся. Металлический лязг. Он закрыл глаза и замер.

По пути сюда у него вызрел план: если старшина проснется, он скажет что пошел по нужде. Или увидел кого-то и решил проверить. Сейчас, находясь у ворот части, такая отговорка бесполезна. Всё ясно без слов – военнослужащий Советской армии, нарушил присягу, в обстановке, приравненной к боевой. По щеке опять покатилась слеза. Лицо и так горело от предыдущих рыданий.

Господи, а ведь столько не плакал даже в учебке, когда меня били трое, четверо, пятеро. Прошел через многое. Как же обидно дохнуть здесь, куда сам и пришел, после того, как блокпост на «рублёвке» опустел. Не хотел стать дезертиром? Думал уйти на дембель героем? Ну и получай, б…ть, 5,45 миллиметровую медаль на спину.

Федотов стоял и стоял, а выстрела не было. Медленно подняв руки, он стал оборачиваться. Глаза были зажмурены, он ожидал, что старшина всё-таки исполнит свой долг и закончит его молодую жизнь. Обернувшись полностью, Сергей всё же осмелился раскрыть глаза: старшина лежал на боку, смотря стеклянными глазами куда-то в забор, а из приоткрытого рта, через всё щеку, тянулась полоска из слизи и крови. Звякающий звук, который Федотов принял за передергивание затвора, издал АКМ, который выронил, уже без всякого сомнения, мертвый Семёныч.

Федотов стоял неподвижно ещё полминуты, прежде, чем осознал увиденное. Чувство нежданного спасения овладело им. Он посмотрел на свои поднятые руки с удивлением, как будто они были чужими, и расхохотался. Мучитель – старшина был мертв. Путь на свободу – открыт. Так мало нужно человеку для счастья. Подавив порыв убежать немедленно, Сергей подошел к старшине и аккуратно закрыл ему глаза.

«Американки» - этой удивительной болезни, он уже не боялся. Шесть дней назад, когда он и его товарищи сдерживали натиск гражданских на «рублёвке», одна женщина, лет пятидесяти, явно сильно больная, с тёмными пятнами на шее, дотянулась до него и сорвала противогаз. Ей этого показалось мало. Что-то выкрикивая о муже-генерале и сволочах-солдатах она смачно плюнула Федотову прямо в глаз. Сергей согнулся, как от пулевого ранения, покинул цепь и упал в объятья медбрата.

Тем не менее, спустя положенный срок, «мгновенный анализ» - картонная полосочка – не стала красной от его мочи. Он не заболел. На тот момент это уже никого особо не удивляло: иммунных оказалось где-то 7% от общего числа жителей Союза.

Вернувшись с «замком» на блокпост, они обнаружили семерых гражданских и троих бойцов из своей роты – все были мертвы. Только один из гражданских был убит. С остальными справилась «Американка». «Замок» Шушкевич начал сокрушаться, что периметр прорван, что теперь его ждет трибунал. Заменить людей на посту было некем: из роты особого назначения «Вулкан» осталось менее десяти человек.

Оставив Федотова на посту, сам он, отправился на УАЗике обратно на базу, надеясь получить хоть какой-нибудь приказ. Сергей честно стоял на посту двое суток. Когда кончилась вся еда, так и не увидев не одного нарушителя, он решился покинуть пост и отправится обратно на место временной дислокации. Пешком, мимо эвакуированных дач, он прошел почти пять километров. Уже там, за поворотом, он увидел лежащий на боку УАЗ и тело Шушкевича.

Подразделение «Вулкан», в котором нес службу Федотов, было сформировано всего четыре месяца назад. Фактически, была просто расформирована одна из отдельных мотострелковых бригад, а «высвободившийся» личный состав свели в один батальон.

Так как больше половины офицеров части побывали «за речкой», в Афгане, а некоторые успели повоевать и в Азербайджане, кому-то из светлых голов Московского военного округа пришла гениальна мысль создать спецподразделение на базе разведроты. Туда свели часть старослужащих и самых «боевых» офицеров. «Элитность» части успела проявиться только в том, что солдат стали чуть лучше кормить и выдали новую форму.

С началом эпидемии перед ротой поставили задачу: охрана выезда из Москвы, пресечение мародерства и сопровождение эвакуационных колонн. Рота справлялась со своей задачей. Потом поступил приказ остановить возможный прорыв со стороны Москвы. «Прорыв» осуществляли гражданские лица, в основном жители окраин столицы.

Смяв первую линию обороны, состоящую из внутренних войск, группа в три тысячи человек устремилась дальше. Роту подняли и отправили навстречу обезумевшей толпе. Комроты Павлов, седой не по годам мужик, сделал всё, чтобы не было кровопролития. Но образумить паникующую толпу невозможно. Пальба в воздух эффекта не принесла, живую цепь разорвали, трое солдат были ранены. Тогда стали стрелять в людей.

Бойня шла всего семь минут – толпа рассеялась, поднялся жуткий вой. На «поле брани» осталось лежать около сотни человек, не менее половины из них были ранены. Именно помогая раненным и заразилась большая часть солдат и офицеров роты.

Федотов сидел на обочине и курил последнюю сигарету «Космос». Глядя на перевернутый УАЗик, он размышлял, что делать дальше. Возвращаться на «базу» смысла не было никого. Еды там нет. Задуманная как временная, больших запасов она не имела.

На его глазах умерли почти все заразившиеся солдаты и офицеры. Он и «замок» Шушкевич – были фактически последними. Куда же теперь идти, никакого представления ефрейтор не имел.

Тогда, ответом на его размышления стал далёкий гул моторов. Забрав личное оружие и документы Шушкевича, Федотов пошел на звук моторов. Через полчаса он натолкнулся на небольшой отряд саперов, которые непонятно зачем минировали обочину дороги. Чей-то приказ, в рамках какого-то плана, лишенный уже всякого смысла, должен был быть исполнен.

Молодой, худой лейтенант, отчаянно орал на своих людей, большая часть из которых была явно больна. Да и сам лейтенант выглядел не очень – толи от знаменитого вируса, толи от хронической усталости, на лице его выступали красные прожилки, а глаза были красными, как у больной собаки. Присоединившись к саперам, Федотов попал на территорию в\ч 7988-1, и был направлен в подчинение к суровому старшине Николайчуку, которого все за глаза, да и в глаза тоже, называли исключительно «Семеныч».

Постояв над телом своего временного командира, Сергей пошел в казарму. Там было тоже холодно, но по крайней мере, сухо. Забравшись с ногами на стол дежурного, он закурил, стряхивая пепел прямо на пол. Такая фривольность доставляла ему некое странное удовольствие: что-то подобное сделать в нормальных условиях было немыслимо.

Теперь же, он король этих владений, и как самый старший в данном подразделении, берет командование на себя. Первым делом нужно отправиться на склад, раздобыть запас еды и воды. А лучше, спирта. В любой советской части должен быть запас спирта. Не роботы же здесь служили. Вторым пунктом плана было раздобыть транспорт, не требующий особых навыков в управлении. Оседлать ИМР или МТ-ЛБ он вряд ли сможет, а вот какой-нибудь УАЗик был бы кстати.

3 августа 1990 года, Москва.

Людмила усиленно пыталась открыть банку с вареньем. Билась над этим уже минут пятнадцать, но пальцы не слушались. Шум в голове и общая слабость просто выводили её из себя. Еды в доме уже практически не было: проклятая банка с вареньем и три сухарика. Чай почти кончился, сахара не было.

Москва, столица, стала больше похожа на блокадный Ленинград. Перестроечный дефицит достиг пика как раз в разгар этой проклятой эпидемии.

Воды не было с утра: когда дадут - никто не знал. Половина работников ЖЕКа разбежалось по больничным. Бросив попытки открыть банку, окончательно отчаявшаяся девушка решила пойти ва-банк и просто разбить её чем-нибудь.

Олгядевшись по сторонам, и не найдя ничего подходящего, она пошла на балкон, где среди разного барахла лежал небольшой, покрытый пылью деревянный ящик (уже неизвестно из-под чего), в котором и хранились некоторые инструменты. Мельком глянув в окно, она отметила беззаботность такой категории людей, как пьяницы. Один из них, видимо окончательно напившись, спал прямо в луже, на тротуаре.

Людмила нашла молоток, вернулась на кухню и неумела взявшись за свое орудие двумя руками, зажмурилась и ударила по банке. Видимо, испугавшись в последний момент, она притормозила свой удар, и тот пришелся по краю стола.

Старенький кухонный стол, за которым она так любила проводить вечера с книжкой и чашкой чая, удар выдержал, но на краю образовалась безобразная вмятина. Люда чертыхнулась (что делала крайне редко), обессилено села на стул и разрыдалась.

Того, как солдаты в противогазах забросили в военный грузовик тело одного из первых умерших прямо на улице прохожих, она не видела.

3 августа 1990 года, п. Шерегеш

Кнут и Баян никогда небыли закадычными друзьями. Оно и понятно: один – выходец из простой рабочей семьи, не раз битый в детстве отцом – ударником производства (а по совместительству и большим любителем выпить), встал на скользкую дорожку преступного промысла в 19 лет, и сойти с неё к своим 36 годам так и не смог. Многочисленные отсидки и туберкулёз сформировали его облик – худой, жилистый, он всегда был очень резким и активным – за что и пользовался авторитетом у других заключенных. Другой же, «Баян» - был напротив, парнем тихим и в общем, спокойным. В свои 26 лет он мотал второй срок. В колонию попал по глупости – ограбление сберегательной кассы нужно было планировать тщательнее – по крайней мере, не делать этого ночью, с пьяной головы, когда инкассация уже увезла все деньги в главное хранилище. Стрелять из однозарядного, неизвестно кем изготовленного, пистолета, да ещё и в милиционера - было тоже довольно глупо.

Маленького роста, с бегающим взглядом и пискливым голосом, Баян был бы обречен на довольно жалкое существование «машки» - невольной любовницы для других заключенных, если бы не один талант. Он великолепно играл на баяне.

Кружок, в который его чуть не силком волокли родители в 10 лет, обернулся для него билетом в более-менее сносную жизнь в жестоких условиях советской колонии строгого режима. Система «перевоспитания асоциальных элементов» усиленно искала таланты в советских з\к. Чем меньше было в колонии талантов, тем больше становилось рвение у администрации. Художественная самодеятельность убийц, насильников и грабителей навевала только грустные мысли и вызывала разве что мурашки у случайных слушателей таких «концертов». Зато – любая комиссия видит, что ведётся работа по «перековке» злодеев в честных советских граждан.

Анисимов Юрий, более известный на тот момент как «Баян», умел исполнять на своём инструменте пару народных и несколько блатных песен. За первое – его ценила администрация, за второе – зэки.

Радиоприёмники в бараках, понятное дело, не допускались, поэтому умение одного из соседей по «хате» согреть душу музыкой очень ценилось. Анисимову присвоили кличку «Баян» и статус «условно-неприкасаемого» - шаткая, но всё-таки привилегия перед другими заключенными такого рода. Под видом «репетиций» «Баян» забирал баян из красного уголка и мог скрашивать досуг авторитетов своей игрой.

Особенную чувствительность к музыке, неожиданно для себя, обнаружил «Кнут» - з\к Орбу Роман Петрович, номер 346-015. Трели баяна наводили на него то жуткую сентиментальную печаль, то наоборот, раздольную весёлость. В такие моменты ему казалось, что до конца 9-летнего срока совсем не долго, и он будет как раньше, на свободе, пить, кутить, разводить простачков и обнимать весёлых «мурок». А иногда, наоборот, он под минорную мелодию он представлял свою старушку мать (которая умерла лет 7 назад), идущую по огромному кладбищу к его номерной могиле.

Зависимость от концертов проявлялась и теперь. Просто так заступаться за кого-то - «подписываться» было непринято. Назвать причиной таких действий любовь к музыке тоже не с руки – засмеют, несмотря на авторитетность. Сейчас вообще понятия стали плохо соблюдать.

Единственным выходом спасти Баяна, который попал под горячую руку одному старому вору, и оказался на волоске от сидения «на пере» - было объявить его своим… ну так сказать «другом». Баян, парализованный страхом смерти, не возражал. Два блока сигарет и пачка чая уладили конфликт – его не тронули. Зато теперь к статусу «камерного менестреля» у него добавился статус пассивного гомосексуалиста (к тому же, добровольного). Ему пришлось даже дать набить себе наклоку, содержание которой сразу же обозначит его положение в любой тюрьме страны.

Взамен Баян стал вроде законной жены у авторитетного человека – насиловать, убивать, либо просто бить - его теперь могут только с разрешения Кнута. Баян, обдумав своё положение, прикинув шансы на то, что он решиться на самоубийство (нуль процентов), решил плыть по течению. Люди и так живут, решил он и приготовился принять ближайшей ночью ласки своего нового хозяина.

Кнут же, напротив, улучив минутку в душевой, когда их никто не слышал, легонько дал Баяну по печени и сообщил, что на эдакого урода у него не стоит, и драть музыканта он не собирается. Мол играй себе, и не лезь в переделки – тогда всё нормально будет.

После такой беседы Баян заметно повеселел и зажил лучше прежнего: если раньше в его адрес нет-нет да полетит насмешка или незлобный ударчик, то теперь – он совсем «неприкасаемый». Впереди появилась перспектива спокойно досидеть ещё 5 лет и возможно, уйти на условно-досрочное.

25 октября 1990 года, 2 км. от г. Сергиев Посад.

Утром Федотов проснулся с жуткой головной болью. Боль была тупая, беспощадная и всеобъемлющая. Запасы алкоголя, найденные в кладовке офицерской столовой, просто потрясли неизбалованного такими вещами ефрейтора. После первой бутылки, стоило наверное, остановится, но Сергей нашел отговорку: нужно помянуть пацанов, Семеныча, летёху, Шушкевича – всех. Вторая ушла уже быстрее. Третью Федотов смог только открыть, запах водки вызвал рвоту и последующий полубредовый сон.

Сергею снилось, что он у бабушки в гостях. Бабушка совсем молодая, явно всплывшая на алкогольных парах из самых давних, детских воспоминаний. Она кормила его вкусными оладьями, пела колыбельную. Он же, будучи ребёнком, спать не хотел и озорничал. Потом они сидели возле дома и говорили о чем-то серьезном, при этом Сергей как-то заметил, что он уже не ребёнок, а такой, какой есть, в форме, в сапогах, с букетом полевых цветов. Пахло летом, жужжали мошки, откуда-то из далека веяло речной прохладой. Ему было хорошо и тревожно одновременно. Потом сладкий сон начал быстро разрушаться – в него вторглись Шушкевич и Семёныч, окровавленные, в гари и копоти. Сергей сидел в окопе и отказывался идти в атаку.

Он отчетливо понимал, что там, за насыпью, немецкие танки – верная гибель. Семёныч, помечу-то лысый, в форме комиссара, размахивал пистолетом марки «ТТ» и поднимал полк в атаку, при этом укоризненно поглядывая на Сергея. Потом Сергей пытался втолковать ему, что война давно кончилась, что наши победили, и не нужно идти в бой, что можно вернуться в часть. Семёныч ему явно не верил, а потом пристально посмотрев в глаза сказал: «Что ж ты так, сынку?».

Сергей подскочил на стуле, вытаращив глаза в окно, из которого прямо в него било яркое осеннее солнце. Чувство радостного облегчения от того, что он оказался прав, и война кончилась, и что всё это было сном, быстро рассеялось, и его место заполнилось жутким похмельем.

Встав со стула, Сергей огляделся. Помещение, предназначенное для питания старшего офицерского состава части было сразу за общей офицерской столовой. Комнатушку использовали видимо и для приёма особых гостей, проведения банкетов. Вместо побелки солдатской, и дешевых, старых обоев офицерской столовой, здесь была красивая деревянная отделка. Стулья удобные, стол чуть ли не дубовый.

Сергей медленно, с нарастающим ужасом провел взглядом по комнате. Пришло понимание, что весь этот бардак - батарея открытых, но даже не тронутых консерв, затушенные прямо об стол бычки; плевки и лужа рвоты на полу – это его рук дело.

Давление в мочевом пузыре дошло до красной отметки – выпитая жидкость, да ещё под натиском испуга, требовала выхода. Сергей зажмурился, пытаясь понять, как он тут оказался, и как себя оправдать, когда его тут обнаружат. Простояв минуту не двигаясь, он даже казалось стал слышать тяжелые шаги местного полковника, который идет завтракать и сейчас увидит, что стало с его трапезной. Дикий, панический ужас заставил мозг работать быстрее. Стали всплывать некоторые вопросы: во-первых, он почему-то не в свой части; во-вторых, почему он устроил бардак сознательно; в-третьих, его никто не накажет, потому, как… Все обрушилось на Серегей разом – он вспомнил свое стояние на посту; вспомнил про мертвого Семёныча и опустевшую воинскую часть.

Облегчение сменилось новой задачей – нужно было срочно отлить. Не мудрсвуя лукаво, ефрейтор помочился прямо на стену банкетного зала. Потом, покачиваясь, дошел до стола и взял из початой пачки сигарету. Спичек небыло видно, да и искать их среди лужиц разлитой водки, мерзкого вида объедков вчерашнего пиршества ему не хотелось. В баре столовой должны быть ещё спички, нужно пойти туда. Может и таблетка «Жигулёвского» там найдется.

По пути к бару в голову Сергея пришла страшная мысль – а что, если вчерашние события не правильно были им поняты? Головная боль мешала сконцентрироваться, события последних дней казались каким-то бредом. Что если он просто-напросто дезертир? В часть сейчас нахлынут новые военные, которые конечно, не бросили свои посты в критической ситуации. Они увидят его, распухшего от водки; увидят разгромленные ящики с провизией, мертвого Семёныча на плацу… От мысли о том, что он, как последний подонок, бухал, когда старшина Николойчук, хороший между прочим мужик, лежал на улице мертвый, просто пригвоздила Федотова к полу. Откуда-то из глубин живот к самым корням волос прокатилась жаркая волна стыда, а горло опять сдавило слезами.

Ваша оценка: None Средний балл: 7.6 / голосов: 21
Комментарии

Сорри, что много букв.

Прошу учесть, что это не книга, а вроде как проба пера.

Ценители С.Кинга, сразу поймут, что к чему ;)

Хе, когда прочел про женщину уронившую в лужу ампулу, сразу подумалось на Кинга. "Капитана Шусторика" значит эта зараза распространяла. :(

Написано весьма неплохо, но лично мне не понравились две вещи. Первая, это модные сейчас прыжки сюжета туда-сюда по времени и пространству. И чернуха про СССР. Но это дело вкуса. А так написано сильно.

Очень даже хорошая проба скажу я вам, мне понравилось , хотелось бы продолжения и желательно в таком же объеме , вполне можно перевести эту так сказать пробу в полноценное произведение =)) Спасибо 10

______________________________

зло это лишь точка зрения.

Хорошо написано. Есть пара ошибок, но думаю это скорей опечатки... Вот только от обилия персонажей глаза как-то разбегаются... +9

прелюдия апокалипсиса нормальная

10

Уважаемый igor 123!АКМ-он 7.52,а не 5.45!:-)5.45-это уже АК-74 и последующие модели "сотого" семейства.Но среди моделей "сотого" семейства есть и 5.45 и 7.62,и,даже НАТОвский 5.56.

А АКМ-исключительно 7.62!

Спасибо, это поправим :)

Только недавно перечитал "Противостояние" :))

Написано здорово. Язык хорош, персонажи интересны, атмосферность есть.

Но есть и один, зато существенный минус. Это не рассказ, а зарисовка. Ровное повествование, в котором нет ни кульминации, ни завязки с развязкой.

+9.

____________________________________________________

Вначале было Слово...

Во-первых, положу в общую копилку похвал еще одну конфету. Написано замечательно! Грамотно. Атмосферно. Жестко. Сплошные плюсы.

Во-вторых. Вытащу свою конфету обратно и откушу от нее кусочек. Поскольку написано хоть и славно, но как-то слишком перетянуто. Чего-то не хватает. И вот сижу, зеваю и не пойму: то ли я просто устал за день, то ли заскучал при чтении.

Да, и помидоры в сторону СССР, и обилие персонажей - тоже минус. Так что еще кусочек от конфеты отщипну. Мням.

Но все равно +8

Хорошо, очень хорошо.

Быстрый вход