Выход 493. Глава 13

Глава 13

- Лек? – вытянув шею, заглянул на кухню Крысолов.

Ровно выставленные ряды посуды, чистые мойки, нарезочные столы из нержавеющей стали, над которыми, запальчиво отражая назойливые блики фонаря, поблескивали на специальных подставках набор кухонных ножей разной величины, разливные ложки и прочие принадлежности, без которых прежний человек не представлял себе кухни.

Лека же там видно не было.

Между тем шорох, который привлек внимание Крысолова, тот, что доносился из темного пространства между большим двухдверным холодильником с наклеенным на одну створку плакатом, на котором была изображена земля и ядерная вспышка, и самым дальним пустым пристенным столом, не прекращался.

- Лек? – еще раз позвал Крысолов, всматриваясь в плотное сплетение теней между холодильником и дальним столом, к которому луч жидкого света его фонаря практически не доставал.

- Может, он пошел на выход? – шепотом озвучил догадку Секач.

- Это вряд ли, - качнул головой Кирилл Валериевич, не спуская глаз с места, откуда доносился слабый шорох, но так и не решаясь переступить порог кухни.

На несколько секунд в кафе застыла такая густая, непробивная тишина, что, казалось, можно было услышать, как звенит нить накаливания в фонариках. А потом ее разорвал резкий вскрик, донесшийся словно из погреба, и спешный топот пары ног.

Крысолов оглянулся на крик, перевел в ту сторону оружие и толкнул Секача в плечо, чтобы тот встал у стены, и сам слился с пожелтевшими обоями, направив свет в дальний конец коридора.

Стрелок взмыл по ступеням из нижнего этажа, куда указывала серебристая стрелка с надписью "Номера", запахавшийся, будто пробежал не меньше километра, побледневший лицом, с выпученным глазом и перекошенным ртом. Винтовка бесполезно болталась на его шее как дурацкий амулет.

- Номерок хотел снять? – не преминул случая подшутить, тихо сказал Секач, зная, что его голос все равно потеряется в топоте удирающего непонятно от кого Лека.

Пропустив удирающего от невидимого преследователя, испуганного молодого сталкера себе за спину, Крысолов не сразу опустил оружие, продолжая всматриваться в темноту впереди.

- Там еще есть, да? – спросил он и Лек сначала закивал, а потом, поняв, что его не видят, с трудом выдавил: "Да..."

- Нужно отсюда убираться, - сказал Крысолов, но, повернувшись всем корпусом на ведущий к залу коридор, внезапно встал как вкопанный. Будто его кто-то выключил.

- Кирилл Валериевич... – непонимающим взглядом замеряя остановившегося начальника, сказал Лек. – Они там... Нужно уходить.

Висящая аккурат над головой Крысолова люстра, мертвая вот уже как три десятилетия, вдруг заискрилась, замерцала, словно под плафоны забились стаи мотыльков, и испустила тусклое сиреневатое свечение. На полу сразу же образовался ровный круглый островок света.

Затем он погас. На некоторое время, может на секунду. Затем вспыхнул вновь и замерцал.

Трое сталкеров, следуя примеру чуткого к подобным аномальным явлениям Крысолова, таращились на мерцающие лампочки как на приземляющуюся летающую тарелку. Никто не решался даже пошевелиться, будто превратившись в музейные восковые чучела, освещаемые хаотическими вспышками стробоскопа. А тишина стала такой давкой, что казалось, будто если сейчас ее никто не нарушит, из ушей фонтаном брызнет кровь.

- С нами кто-то играет, – нервным шепотом сказал Секач.

- Ага, утопшие детки вернулись, – облизнул Лек пересохшие губы, сам ужаснувшись своих слов.

Свет снова замигал и погас, теперь уже на дольше. Приблизительно секунд пять-семь они пребывали в темноте – липкой, скользкой, отвратительной темноте, готовой вонзить свои когти в их тела с любой стороны. Некоторое время они, как обезумевшие игрушечные солдатики, кружились на месте, вытянув вперед себя оружие и усердно ощупывая слепую тьму вокруг себя тонкими ослепшими лучами фонарей.

Но свет прекратил мерцать, стал неестественно ярким, и, что самое удивительное, вдруг загорелись остальные лампы, не только в коридоре, но и в зале, придавая обстановке напускной радостности и неестественного торжества.

- Ты бы поаккуратнее с предположениями-то... – покосился на Лека Крысолов. – Совсем не думаешь, что мелешь, дурья башка.

Из того места, где коридор сворачивал налево и сменялся уходящими вниз ступенями, ведущими к номерам, послышался звук, напомнивший металлическое скобление. Такое может издавать лом, когда его рывками влачить по дороге. Или если скрести куском арматуры по стене...

Секач нервно, наспех примотал к своему новому оружию фонарь, и направил его свет в конец коридора.

Одни догадки в уме сталкеров сменялись другими, но меньше, чем через полминуты время для ответа истекло, и предмет, который был причиной скребущих звуков, предстал пред ними в своем истинном виде. Это была кирка с лунообразным, заостренным с обеих сторон молотом и длинной деревянной ручкой. Такими орудовали еще когда пробивали сквозь горы железнодорожные магистрали, такими пользовались золотоискатели, такие выдавали заключенным...

Но шок у сталкеров вызвала, скорее, не сама кирка, а то, в чьей руке она была. При достаточном освещении они предельно четко увидели того, кто ею обладал.

Это была однозначно женщина. Когда-то.

В одежде, в которой она, видимо, в прошлой жизни собиралась в ночной клуб, а именно короткой джинсовой юбке и красных туфлях на высоких каблуках, один из которых стерся до основания, а второй вот-вот должен был отвалиться вообще, она возникла из темноты, как привидение из страшной сказки. Ее тело, бледное, мертвенное, в темно-коричневых, болотно-серых и багряных пятнах, в особенности на пышной груди, торчащей из разлезающегося по швам топа, казалось было готово переломиться пополам. Каждый ее шаг сопровождался болезненным всхлипыванием, неестественными выгибами тела, взмахами свободной руки, будто она все еще продолжала двигаться в каком-то чудовищном танце.

Секундой позже Лек заметил, как неестественно внутрь сгибается при ходьбе у нее колено левой ноги, а сама ступня тянется по земле, будто она угодила в медвежий капкан.

Но хуже всего выглядела ее голова, как у истерзанной беспощадным ребенком куклы, бессильно свешенная на правую сторону и судорожно дрожащая при каждом шаге, при каждом движении ее тела. Она была по шею туго обмотана какой-то слизкой, лоснящейся лентой грязно-телесного цвета, на месте глаз у нее зияли две круглые прорези величиной с пятак, а узкая прямая, слегка вздернутая вверх ближе к краям прорезь, словно в хеллоуинской тыкве, заменяла ей рот.

- Что это с ней? – прохрипел Секач.

- Что у нее в руке? – отрешенно всматриваясь в кирку, которую она тащила за собой, дал на попятную Лек.

И она, будто наконец заметив их полные растерянности лица или услышав голоса, остановилась, замерла, и только шейные мышцы по-прежнему судорожно сжимались, вынуждая голову продолжать дергаться, живя собственной жизнью.

- Э-э-э, дамочка! – Секач еще раз убедился, что двустволка по-прежнему заряжена, и направил ее на остановившуюся женщину. – Мы так понимаем, ты себя не очень важно чувствуешь? Ты вообще слышишь меня?

Ее разрез для рта вдруг растянулся, с треском начала рваться слизкая ткань, а сам разрез начал увеличиваться, принимая форму неправильного овала и оттуда, из беспросветной темноты, наружу вырвался короткий, полный дикой боли вскрик, от которого у сталкеров внутри будто что-то лопнуло.

Рукоятка кирки просвистела в нескольких сантиметрах от плеча Секача, перевернулась в воздухе, и острым концом разрезала Леку ухо. Его спас инстинкт, в последнюю долю секунды приказавший отклониться в сторону.

Кирка полетела дальше, с грохотом ударилась о кухонные принадлежности, со звоном свалилась на белый кафельный пол, раздробив пару плиток. Все трое, с выражениями лиц как у группы туристов из глубинки, которым говорят: "Смотрите, это та самая кухня, на которой Пирятинский маньяк линчевал тела своих жертв", оглянулись назад и осмотрели созданный в царствии кухонного порядка хаос.

Затем быстро оглянулись назад, и оглушающий выстрел, отдавшийся гулким эхом по всему городу, наискось снес ей правую часть головы. Будто простроченный йогурт брызнули в разные стороны крупными сгустками ее мозги, с ляпающим звуком падали на пол, прилипали к стенам.

Тело пошатнулось, упало навзничь и с огрызка, оставшегося от ее головы, мгновенно натекла целая лужа густой жидкости. В тот же миг свет над головой погас, и некоторое время глаза сталкеров, словно перепуганные мыши, снова привыкали к свету фонарей.

- Они нас чувствуют, – сказал Крысолов, и от его голоса, от этих его слов на душе у остальных стало до очерти как страшно и холодно.

- Что ты имеешь ввиду? – решился на вопрос Секач.

- Я имею ввиду, что валим отсюда... – и не медля больше ни секунды, побежал к выходу.

За их спинами с грохотом, так, будто по ним ударили тараном, в щепки разлетелись двери. Ни у одного из троих сталкеров не было никаких сомнений, что это были те самые двери, на которых висела табличка с надписью "Заведующий"...

- Бегом! – подскочив к барной стойке, схватив с нее светильник и бросив в карман только начатую бутылку "тридцатизвездочного" коньяка, выкрикнул Крысолов.

Краем глаза, в случайно забредшем в дальний конец коридора луче света, он увидел как из кухни ковыляя, выбирается еще одна женщина с перебинтованной (о, теперь он ни насколько не сомневался, что это были бинты) головой, а из противоположной части коридора вываливается мужчина в деловом костюме и напрочь отсутствующей верхней частью головы.

Лек замешкался в окне, то ли за что-то зацепившись, то ли чтобы не порезаться об острые края разбитого стекла, но Крысолов, ненавидя покидать здание последним и буквально трепеща всем телом, когда все уже выбрались, а он еще нет, вытолкнул Лека как инструктор боящегося впервые прыгать парашютиста, и сам кувыркнулся через окно.

- К машине! – выкрикнул он, хотя эта команда была лишней.

Лек зацепился за бордюр, спикировал так низко над землей, что чуть не пробороздил по асфальту бородой, но на ногах удержался.

В густой темноте кто-то вскрикнул (или же взрычал?), Кирилл Валериевич оглянулся и свет фонаря выхватил из темноты несколько шатко переваливающихся с ноги на ногу, преодолевая длительную мышечную атрофированность, мужчин в обрывках военной формы.

Закружились в голове, затанцевали в хороводе яркие, сопровождаемые чьими-то резкими высказываниями, мысли, замелькали перед глазами мутные образы – увиденные, нарисованные на бумаге, кем-то рассказанные, вымышленные. Вспомнился тот день, когда он, будучи уже молодым сталкером, видел, как с поверхности привели странного человека. Первое, что бросалось в глаза – пробоина в его черепе, размером с кулак. Казалось бы, как с такой дыренью в голове он мог еще жить? Но он был жив, хотя больше смахивал на ходячий труп. И цвет его кожи бледно-пепельный, неживой, и черные, толстые тоннели вен на руках и шее – все говорило о том, что он должен был покоиться с миром давным-давно. Его потемневшие глаза в высохших, талых глазницах затравленно блуждали по сторонам, но в их выражении уже не было ничего человеческого. Взрывоопасным коктейлем перемешались в них и первобытный страх, необузданная, нелюдимая ненависть ко всему живому, и голод – не обычный, не ощущение потребности в еде – голод к смерти, голод к истреблению, к поеданию ради уничтожения.

Это был первый зомби, которого Крысолову удалось увидеть воочию. После этого одна за другой следовали разные истории о нападениях зомби на людей и становлению последних первыми вследствие попадания в кровь слюны или крови зомби. Многое было приукрашено, многое выдумано, много выдумано такого, что и на голову не налезет – особенно вояжеры преуспевали в этом деле, но и многое было правдой. Зомби, конечно же, нападали на людей, и делали это всегда. Не было еще случаев, чтобы завидевший людей зомби решил обойти их стороной и не провоцировать конфликт. Они не обладали ни умом, ни тактикой, ни стратегическим искусством ведения боя, не было в них и чувства единства – они запросто могли сожрать одного из своих, если человеку, которого они преследовали, удавалось от них сбежать. Но человека они самозабвенно преследовали даже когда только что плотно поужинали. Причина такой ненависти не лежала на поверхности, ученые мужи не могли к ней подкопаться даже после многих лет кропотливых изучений и сотен поставленных экспериментов.

Биологи не смогли в точности исследовать ни их природу, ни особенностей мышления, со временем признав себя не способными объяснить вообще феномен их существования. Дело о зомби заканчивалось многоточием, и вряд ли кто-то когда-то решится продолжить эти бессмысленные испытания. Вся заковыка крылась в том, что внутри их черепа зачастую было пусто, как в бочке с дырявым дном. Их мозг – у тех, у которого он сохранился – при вскрытии напоминал болотную жижицу, и о том, что внутри него могли создаваться какие-то разряды, порождающие мысли, не было и речи. В связи с этим, они, конечно же, не могли ни жить сознательной, разумной жизнью, ни, если подойти с биофизической точки зрения, существовать в принципе, но тем не менее, они вовсе не чувствовали себя ущербными.

Да, они оказались не способными общаться между собой членораздельной речью. Да, они не могли элементарно складывать даже кубики. Да, их поведение не подчинялось логике и здравому смыслу, но при этом попавшуюся под руки собаку они могли без особых усилий переломать напополам, как сухую щепку. Откуда бралась их сила? Вероятно оттуда же, откуда и ум – из ниоткуда. Разумеется, это не было разумным объяснением, скорее так, отмазкой, чтобы отцепиться от недокучливых вопрошателей, но в то же время, это и было единственным ответом. Разумным или нет – дело третье, да и, в принципе, не очень-то важное. В конце концов, ученые не боги, так ведь?

Избавиться от зомби было задачей не чрезвычайной сложности. По крайней мере в Киеве последнего из них видели года три назад. Благодаря своей неповоротливости, нерасторопности они легко попадали в ловушки, отправляющие на тот свет до десяти особей за раз. Да и расстреливать их не было никакой сложности – стой себе и пали, они же никуда не прячутся. В этом, кстати, таился и второй (или сто второй) феномен зомби, заключающийся в том, что попадания в голову для них оказывались по-прежнему смертельными. Почему так, ведь мозг давно прекратил свое первичное функционирование? Хороший вопрос, но, так же как и остальные, его следует отправить в папку "Неразгаданное" и терпеливо ждать ответа – он неизменно придет. Когда-то. Через миллион лет.

Как однажды сказал один из старейшин: "…думается, если бы мы научились управлять зомби, когорта сталкеров прекратила бы свое существование. Но если бы они в один прекрасный день вышли бы из-под нашего контроля, прекратило бы свое существование человечество..."

Это может показаться странным, но и тот зомби, что Кирилл Валериевич его видел десять лет назад и эти, были в армейской форме. Их лохмотья, естественно, сложно было назвать формой, но пятна камуфляжа полностью не выцвели, звездочки на погонах одного из них красноречиво указывали на звание "старлея", а на воротнике все еще сохранилась одна петлица, с изображением парашюта на фоне двух разлетающихся самолетов.

- Спецура? – будто удивился Крысолов. – Как же я вас ненавижу, гребаные уроды.

Приклад привычно уперся в плечо, плавный спуск курка, и две короткие очереди заставили первых двух вояк упасть на землю и начать отчаянно бить руками и ногами по земле.

"Разведчик" завелся с первого раза, хотя топлива в баке оставалось, судя по показателям датчика, чуть меньше чем ноль.

- Кирилл, давай быстрее! – крикнул Секач, прогревая старый мотор уазика несколькими резкими прогазовками.

- Баллон! – выкрикнул Крысолов забравшемуся на свое прежнее место Леку, и тот, впопыхах слепо пошарив руками по полу багажного отделения, бросил ему небольшой баллончик аэрозоля с краской.

Взглянув на часы, тот стянул с баллона колпачок, наклонился, и вывел на асфальте, рядом с задним колесом "Разведчика" белой краской большие цифры "22.15" и рядом нарисовал стрелку, указывающую налево.

- Э, а чего налево-то? – удивился Секач, свесившись с двери наблюдая за действиями Крысолова.

- А ты далеко уедешь, если мы поедем прямо? – перепрыгивая через борт и попутно забрасывая внутрь машины свой автомат и баллон, спросил Крысолов. – Давай, Секач, газуй!

- Ну а что мы будем в городе делать?! – не прекращал удивляться Секач. – Их же там наверняка валом!

Машина с рыком сорвалась с места, оставив на перекрестке пару черных полос, и устремилась в левый поворот.

- Это точно. - Крысолов перелез на переднее пассажирское сиденье, бухнулся в него и взял из протянутых рук Лека свой автомат. – Но пока они не слишком быстрые, можно попробовать где-то забаррикадироваться и подождать. – Он оглянулся назад, с надеждой в глазах вгляделся в темень перпендикулярно идущей дороги. – Чего-то и вправду задерживается наш основной состав. Может, обломались по дороге?

- Надеюсь, что нет, - всем сердцем желая в это верить, ответил Секач.

Пирятин – небольшой, кучковатый городок, в раза два меньше соседнего Яготина, казалось, опустевший еще задолго до всемирной катастрофы, выглядел брошенным, никому не нужным, возведенным не понятно для чего и для кого, встретил их промозглым ветром и пошатывающимися, неверными тенями.

- А когда они станут быстрыми? – украдкой следя за перемещениями темных сгустков между городскими постройками, спросил Секач.

- Быстрее, чем кажется, - ответил Крысолов и посмотрел на показавшийся в свете фар, выстроенный аккурат над самой дорогой пятиэтажный дом, в целостности своей выглядевший гораздо страшнее, чем разрушенные столичные высотки.

Никто бы и подумать не смог, что уцелевшие дома когда-то будут выглядеть ужаснее, чем руины, но в действительности это было именно так. Руины – открыты, они предоставляют всем без спросу разглядывать свои вывороченные внутренности. Стоя в двадцати метрах от девятиэтажки, половина которой отрезана словно операционным лазером, можно увидеть все, что она в себе когда-либо таила. Вот комната психопата, обклеенная газетными вырезками и плакатами с одним и тем же лицом, которому он вырезал глаза; вот гостиная ценителя искусства, на стенах выжженные картинные рамы, старомодная мебель и чудом устоявшая на журнальном столике древняя амфора; вот спальня молодоженов с зеркальными потолками, навечно отражающими съеженные скелеты; вот заурядно обставленная кухня семьи обычных работяг с одним ссохшимся шкафчиком для столовой утвари и холодильником, на котором детские ручонки когда-то выставили буквами на магнитах слово "мама"... В разрушенном доме издали видно где чье обиталище, где какая тварь облюбовала себе теплое местечко, а посему входящий в него сталкер мог иметь общее представление о том, с чем или кем ему придется столкнуться внутри. Целый же дом – как ящик Пандоры, неожиданную смерть в котором сыскать имеется гораздо больше шансов, нежели спасение.

Крысолов указал пальцем Секачу на ржавую автобусную остановку, возле которой десятилетия напролет ждал своих пассажиров дырявый "Ивеко" с распахнутыми настежь дверьми, и тот плавно нажал на тормоза, сворачивая к карману остановки.

- Глуши мотор. Габариты оставь, - приказал Кирилл Валериевич и, не дожидаясь полной остановки, выскочил из машины и быстрым шагом приблизился к ступеням первого подъезда.

Деревянная дверь без ручки и с нехотя отражающим свет его фонарика квадратным окошком была предусмотрительно приоткрыта, словно оставленная девушкой, намекающей на возможное пикантное продолжение вечера. Зато первые несколько ступеней раскрошились до основания, превратившись в пригорок, усыпанный мелкой каменной крошкой, а на уцелевших последних головой вниз лежал скелет четвероногого, возможно, собаки или кого-то еще из отряда собачьих. Глядя на него, верящий во всяческие знаки Крысолов сразу понял, что изначально кажущаяся подлинной любезность этого дома, всего лишь приветливое помахивание хвостом твари, оскалившей пасть.

По тротуару к нему приближалась пошатывающаяся, словно после похмелья, тучная мужская фигура. Свет от Лекова светильника падал на него лишь с одной стороны, но и этого было достаточно, чтобы понять, что выглядит этот зомби довольно-таки малосимпатично. Пепельного цвета сморщенная кожа местами потрескалась, обнажая скрывающуюся под ней черную дерму, взбугрилась дозревающими очагами гнойников, отвисала на щеках целыми лоскутами, словно старая кора. Само же лицо было исполосано целой сетью узких, неглубоких траншей – это оставленные трупными червями дороги, проделанные до того, как процесс преображения вернул в тела зомби жизнь. На громадном, как коровье бедро, плече зияла черная дыра, в которой еще сновали, поблескивая скользкими боками, белые, жирные черви, вторая же рука у него заканчивалась обожженной в локтевом суставе культей. В обрывках, повисших на нем лохмотьев угадывался прежний строительный комбинезон.

Подоспевший Секач наставил на него двустволку и уже готов был выстрелить, но Крысолов тихо свистнул и когда их взгляды встретились, отрицательно качнул головой.

- Не шуметь, - тихо сказал он.

Тогда Секач решительно шагнул вперед и еще до того, как зомби-строитель потянул к нему руки и открыл для укуса полный черных пней рот, прикладом ружья ударил его в лицо. Послышался треск ломающегося носа, зомби взревел от боли, исступленно замотал головой, сделал пару шатких шагов назад, споткнулся и упал на спину.

- Быстро, сюда, - бросил через плечо Крысолов и вскочил по рассыпающимися под ногами ступеням к дверям, осторожно посветил внутрь и, не увидев ничего опасного, толкнул их дальше. Оглянулся назад, с недовольством отметил, что строитель уже вновь стоял на ногах, а дорогу, аккурат по пешеходному переходу, пересекала хромая женщина, издавая нечеткое гортанное мычание, и не раздумывая прошмыгнул вглубь подъезда.

- Ищите открытые квартиры, - сказал он и первым ухватился за хлипкую алюминиевую ручку на дверях с цифрой "1", кротко ответившей ему отказом.

Леку с Секачом повезло не больше – две другие квартиры были также заперты, а у третьей дверь хоть и была открыта настежь, на месте дверного замка зияла огромная дыра.

- Не подходит, - тайком пустив луч по пустым стенам, пробубнил Секач, и пошел за Крысоловом на второй этаж. Квадратная площадка второго этажа, с четырьмя запертыми дверями, была завалена разноцветным тряпьем, брошенными чемоданами и котомками, из которых торчали разнообразные домашние вещи: и корешки книг, и полукруглые бока консервов, и что-то обмотанное проводами – все, что можно было вынести из дома. Картина отнюдь не редкая для столичных сталкеров, а потому они окинули все это ленивым взглядом и потащились на третий этаж.

Обычно сталкерам не присуще подниматься выше второго этажа. Незачем им это. Ведь там, выше, ни сохранки чтобы переждать день путной не найдешь, ибо ближе к солнцу, ни уцелевше-полезных вещей никаких не отроешь. Никому не нужный бытовой мусор, покоробленная мебель, пыль и кости – вот и все, что гарантированно можно обнаружить почти в каждой второй квартире. Да и чем выше подымаешься, тем больнее будет приземляться, выпрыгивая в окно, не так ли?

Среди суеверных сталкеров на эту тему даже бытует поговорка, что если в комнату есть лишь одна дверь, то это, обычно, только вход.

Именно поэтому сталкеры избегают высоток. Не загонишь их туда ни за какие коврижки. Ни под каким предлогом. Ни за горы патронов и ресторанную еду. Ни за женщину, ни за ребенка. Ни за что. В темный, мрачный подвал – пожалуйста, на третий этаж – ни в жизнь. Бессмыслица? Возможно, но только на первый взгляд.

Сегодняшняя же ночь нарушала для троих сталкеров все правила и запреты.

Внизу хлопнула входная дверь и послышался шум возни, будто двое не могли поместиться в дверном проеме и никто из них не хотел уступить друг другу. Лек свесился с поручня и посветил вниз. Толстяк в строительном комбинезоне прошел на площадку первого этажа и резко поднял залитое густой, черной жидкостью, вероятно заменяющей ему кровь, лицо вверх, встретившись с ним взглядами. Лек оторопело отвел луч фонаря и ухватился за поручни – то, как зомби это сделал, как поднял голову и посмотрел на него, ему совсем не понравилось. Он почему-то думал, что они всегда будут такими же медлительными и уязвимыми, как та первая, с обмотанной головой, что они будут двигаться не быстрее улитки, и их можно будет по нескольку раз обойти, прежде чем найти удобную позицию и отрезать голову...

- Сюда, - послышалось сверху, и Лек опрометью бросился на третий этаж.

Дверь квартиры под номером "11" оказалась на удивление незапертой, а замок или даже целых три замка, не считая цепочки, – неповрежденными.

Крысолов осторожно продвинулся в коридор, держа наизготове автомат, и поводил им по всем углам примыкающей к коридору развилки, уводящей с одной стороны на кухню, а с другой – в две жилые комнаты. Затем перешагнул порог спальни, осмотрел пустую кровать; пустившую миллион трещин старомодную, приобретенную задолго до войны мебель, и не найдя никаких признаков чьего-либо обитания, возвратился в коридор.

Секач как раз запер последний замок и набросил цепочку, когда из зала донесся звук, напоминающий хриплый старческий кашель...

Крысолов направил луч фонаря в зал и обмер, выискивая того, кто мог бы издавать подобный звук. Секач с Леком также, словно по команде, в сию же секунду вскинули оружием, направляя стволы в дверной проем, но сделали это настолько грубо и неуклюже, что казалось, только одним своим бряцаньем могли разбудить всех остальных дремлющих зомби.

Кирилл Валериевич оглянулся и одарил их раздосадованным, укоряющим взглядом, на что они ответили глупым выражением лица, выражающим извинение и наивное детское "Ой!"

Затем Секач положил руку стрелку на плечо и подвинул его к стене, мол, постой-ка в сторонке пока я разберусь, но молодой вовсе не собирался пасти задних. Без колебаний сделав шаг, он оказался наравне с Крысоловом, и как только тот вошел в зал, он тут же прошел за ним след в след, оставив пораженного небывалым нахальством Секача у себя за спиной.

Большая прямоугольная комната, заканчиваемая широким трехсекционным окном в торце, была обустроена ничем не хуже и не лучше остальных комнат в подобных домах, где жили, преимущественно, семьи со средним достатком, не отягощающие себе жизнь соблюдениями законов моды в области домашнего интерьера. Все предельно просто и, если по отношению к бывшим (или нет?) хозяевам это не будет звучать оскорбительно, то даже немного безвкусно. Несколько плотно придвинутых к овальному, накрытому по старинке выцветшей еще при прошлой жизни скатертью со свисающей бахромой, письменному столу деревянных стульев. На полу – с загнувшимися краями, словно из той сказки, выражая свою готовность ко взлету, лежал однотонный слабо-зеленый, местами покрытый белыми пятнами тления, квадратный ковер. На ближней к вошедшим сталкерам стене – коричневый с красно-желтым узором посередине, напоминающим муравьиную голову. Всю ширину противоположной занимала запыленная, с расслоившимися, ссохшимися, а оттого кажущимися неродными, дверями, стенка. За ее стеклами виднелись ряды ровно выстроенных, как солдаты на параде, стопок, фужеров и стаканов, а между ними все еще продолжали сиять лучезарными улыбками, невзирая ни на что, несколько запечатленных на фотографиях радостных лиц.

На диване, с обеих сторон взятом под стражу большими креслами, лежал человек. Три луча обшарили его с ног до головы не менее дюжины раз, прежде чем сталкеры убедились, что лежащий не представлял для них опасности.

С той стороны входной двери ударили. Сначала один раз и достаточно слабо, больше похоже на то, как если бы натолкнуться в темноте на дверь мягким телом, но потом удары умножились, стали все сильнее, громче и настойчивее.

Лежащий на диване старик с трудом облизнул похожие на две высохшие пиявки губы и снова прокашлянул.

По всем признакам старик был похож на мертвеца, но его выпученные глаза, отнюдь не от удивления или боязни, а оттого, что мертвенно-белая, тонкая как таль, кожа провалилась глубоко внутрь глазных впадин, свидетельствовали об обратном. Он был похож на человека, очнувшегося после многолетнего анабиоза.

Крысолов вспомнил о записке лежащего на столе заведующего кафе человека, вспомнил прочитанные там слова: "... оно все-таки действует. И действует не так, как говорили. Мы все равно умираем, а потом…"

Что-то хрустнуло у Лека под подошвой ботинка, и старик нервно вздрогнул. Снова кашлянул, сжал старческие, узловатые пальцы в кулаки.

Крысолов направил свет на пол, любопытно осматривая крохотные осколки стекла, отпавшие от подошвы Лекового ботинка, и увидел несколько валяющихся рядом пустых ампул. Поднял их, подбил в бок Лека, чтоб тот посветил ему, и внимательно, как прибывший на место происшествия детектив, изучил название, покручивая их в руках. Потом его глаза подозрительно сузились, и он обернулся к Секачу.

- Помнишь Красного? Того чудака, что говорил, будто знает откуда взялись зомби? – Секач утвердительно кивнул. – Смотри, это и есть тот "Рад-эссент"…

Округлившимися глазами Секач исследовал две пустые ампулы, и потом вновь перевел взгляд на старика.

- Так это что, правда, что ли?..

Красный был странным человеком. Они все были странными – те, кто попал в Укрытие на десять, а то и все пятнадцать лет позже остальных. Где они были все то время, где пряталась, где жили, что ели, как отбивались от мути разной – не знает никто. Одни скрывают, будто в том есть что-то постыдное, другие, как, например, тот же Бешеный, несут какую-то чушь, третьи вроде бы рассказывают что-то правдоподобное о подвалах, ПРУ и прочем, но когда сталкеры приходят на те места, чтобы проверить были ли они когда-нибудь обитаемы, находят там лишь сплошные завалы. А потому и относятся в Укрытии к таким людям не с особым доверием. И тому, что они рассказывали, не очень хотят верить. Красный рассказывал о "Рад-эссенте" – вакцине, которую военные химвойск в первые дни после бомбежки предлагали делать гражданским в одном из райцентров. Уж неизвестно, что побуждало их лгать, но они утверждали, что эта сыворотка – лучшее средство от лучевой болезни. И что она может спасти даже тех, кто подхватил больше четырехсот рад\сек (ну или около того, а может и еще больше), словом тех, на ком "гейгер" трещал, словно его направляли на открытый реактор. В показательных целях военные сами делали себе эти прививки, но это было лишним. Потому что, как утверждал Красный, без всякой рекламы желающих получить спасительную инъекцию находилось больше, чем просто много. Информация о "спасительных прививках" расползалась с сумасшедшей скоростью. Тем более в условиях всеобщей паники и смятения, когда людская молва упорно распространяла слухи о мученических смертях от лучевой болезни даже в стокилометровых зонах от мест бомбежек, а официальные лица с экранов телевизоров успокаивающим голосом заверяли публику, что причин для паники нет, диковинный страх толкал людей на немыслимые поступки. Потому что только слепой не усматривал в этих заявлениях давно скрывшихся в подземных убежищах "официальных лиц" откровенной лжи.

Беспомощно барахтаясь в захлестывающем по самое горло информационном паводке, пропитываясь разнообразными слухами, заявлениями "политически важных" людей; ужасающими прогнозами ученых-ядерщиков, рубящими на корню всю жизнь; наставлениями ГО-шников; рекомендациями медиков и слезными восклицаниями (а чаще мольбами или проклятиями) обычных людей-респондентов, они боялись только одного – быть подверженным радиационному заражению и вследствие этого умирать долгой, мучительной смертью, подвергая опасности остальных членов своей семьи. Страх, что из-за кого-то одного может умереть целая семья, затмевал умы людей и тогда они готовы на все, лишь бы уберечь своих детей от глобальной пандемии. Они не понимали или не хотели понимать... что это было неизбежно. Уберечь себя и своих родных можно было только уйдя глубоко под землю или запершись в свинцовом бункере, но уж никак не посредством экспериментальной сыворотки, дающей призрачный шанс на продолжение жизни... Но никто об этом не думал. А потому, не тратя времени на размышления, они соглашались испытывать новую вакцину на себе, своих женах, мужьях, своих новорожденных детях, они готовы были безоговорочно принимать на себя ярлык подопытного кролика – к черту все ярлыки и прозвища! - лишь бы сберечь тот маленький и призрачный, но все же еще теплящийся в их сердцах лучик надежды, который с каждым днем и часом угасал, не в силах бороться с накрывающими мир штормовыми волнами отчаянья.

Люди, услышав о "спасительной прививке", съезжались к расположению базы химвойск с самых ближних и самых отдаленных сел, с других районов, с других городов, с областных центров и даже самой столицы. Они все соглашались на прививку, надеясь на свершение чуда. И чудо, можно сказать, произошло. Те, кто были привиты, действительно продержались в живых, как им и было обещано, дольше остальных. Они не умерли от лучевой болезни в первые же недели или месяцы как те, кто в силу своей просвещенности – на свою же беду – знали, что никакого такого средства от радиопроникновенных волн нет и быть не может и посылали великодушных военных в задницу. Или те, кому по приговору судьбы "прививки" банально не хватило. Или же как те молодые лентяи, привыкшие к тому, что все улаживается само собой, без их вмешательства, и продолжающие за всем смотреть с экранов мониторов. Или те, кто попросту проигнорировал панегирические зазывания военных к употреблению диво-препарата потому что им было "в падло" – ведь были же такие! Или как те, кто стоически принял решение принять смерть естественной. Или те, кто надеялись на Божью милость и избавление...

Последним везло больше – они отправлялись на тот свет с надеждой в сердце и улыбками на лице.

Привитые пережили их всех.

Правда это была или нет – не могут подтвердить или опровергнуть даже ученые-анатомы, но в том, что все зомби появились в результате влияния какого-то внешнего фактора, они единодушно согласны. А уж "Рад-эссент" это были или что-то другое...

Как бы там ни было, но на научном уровне доказано, что все биологические процессы зараженных неизвестным вирусом людей, поддерживающие жизнедеятельность их организмов сначала сокращались до минимума. Фактически, они становились обычнейшими мертвецами. Вот только с какого времени?.. Возможно, с тех самых пор, когда умерли перечисленные выше категории людей, а может и еще раньше – с того момента как игла выскользнула из их вен на военной химбазе? Тем не менее, существование привитых по необъяснимым причинам продолжалось. При этом их мышечные ткани, их кожное покрытие не старели, в привычном понимании этого слова. Они перешагнули ступень старения и сразу вошли в стадию отмирания. Синхронного, степенного отмирания, которое протекало гораздо быстрее, чем обычное нормальное старение, вызванное наступлением соответствующего жизненного этапа. А позже, еще на какой-то своей стадии, это отмирание остановилось. После этого у них не осталось ни мозга, ни сердца, ни души. Они стали зомби. Они перестали быть жителями. Перестали быть людьми. Люди стали их едой. Люди стали их ненавистью. Люди стали их мишенью...

В двери долбили с такой напористостью, будто в квартире закрылся насильник, над которым горожане решили совершить самосуд. Старик прокашлялся в очередной раз, приподнялся на кровати, и нижняя челюсть у него бессильно отвисла, открывая черный проем, окруженный несколькими редкими кривыми, необычайно длинными зубами. Он зашипел, его лицо исказилось в гримасе боли, и он опустил сухие босые ноги на землю под аккомпанемент перезаряжаемых оружий.

- Я... не они... - едва произнося слова, сказал старик, попытавшись подняться чтобы сесть. – Хотя, если честно, то мне жаль... Эта вакцина... – он покосился на спешно выброшенные Секачом на пол пустые ампулы. – У меня побочное явление...

Крысолов отвел в сторону руку – жест, красноречиво объясняющий остальным, чтобы никому не двигаться, оружие опустить, но бдительности не терять.

- Кто вы? – спросил он, немного удивившись, что задает вопрос шевелящему губами высохшему трупу.

- Я не знаю... Не помню... – он прокашлялся и поднял на Крысолова свои выпученные глаза. – Я больше сплю, чем живу... Я не стал как они, но и не сдох... Я столько раз засыпал... умирал... думал, что навсегда... но всегда просыпаюсь, когда слышу запах пищи... – Лек нервно зашмыгал носом, поняв, что пища для него люди, но старик, увидев это, поспешил его успокоить: – Не бойтесь, молодой человек... Мой побочный эффект как раз в том и заключается, что я не потерял... – он снова закашлялся, словно силясь заглушить начинающие давить на психику удары в дверь и мычание с той стороны. – Не утратил способности думать. Не потерял рассудок. Я – не они, но они меня почему-то не сожрут, хотя каждый раз я их об этом умоляю... Они были здесь тысячу раз... уроды эти... но меня не трогают...

- Почему вы здесь? – спросил Крысолов, не спуская с него глаз.

- Я здесь умер, - ответил он, и у Секача неприятно зачесалась, покрывшись легким пушистым морозцем, ладонь, "перебинтованная" станционным смотрителем в Яготине. – И проснулся таким... Я когда-нибудь срастусь с этой чертовой тахтой, черт бы ее побрал… Понятия не имею, сколько так уже провалялся. Сколько лет после войны прошло-то?

- Тридцать шесть, - ответил Кирилл Валериевич.

Штукатурка вокруг входной двери отпала несколькими крупными кусками. Замки стонали и скрипели, красноречиво намекая, что если ничего не предпринять, надолго их не хватит.

- Тридцать шесть, - вдумчиво повторил старик и глаза его вдруг прониклись болью и состраданием. – Вот что, мужики... Бегите-ка вы отсюда. Бегите к чертовой матери из этого города. Вам здесь не укрыться – они просыпаются. Они слышат ваш запах, и просыпаются... Не все такие сознательные и беспомощные, как я... Их много. Очень много. Если они окружат дом, вам конец. Я уже чувствую, как дрожит земля под их ногами. Бегите в спальню, там балкон, спускайтесь по пожарной лестнице...

Старик как раз договаривал последние слова, когда верхняя петля, удерживающая входные двери, вырвалась из стены, двери перекосились и внутрь заскребли десятки бледных рук. Сталкеры рванули было к спальне, но старик что-то выкрикнул, и они остановились.

- Я больше не хочу... – он посмотрел на Крысолова глазами нищего, у которого отобрали и то, что было, и сомкнул веки. - Пожалуйста...

- Покойся с миром, - сказал Крысолов и, спешно перекрестившись, кивнул напарнику.

Секач упер приклад облюбованного им ружья в плечо, направил дуло на старика и спустил курок. Выстрелом двенадцатого калибра с расстояния одного метра его голову легко сняло с плеч и раздробило на куски, но такого эффекта, как у девицы из кафе не было – мозги не брызнули по стенам, они рассеялись как пыль.

- На балкон! – выкрикнул Крысолов, и они заспешили прочь из комнаты с продолжающим сидеть в задумчивости телом старика с недостающей частью тела.

Входные двери в последний раз жалостливо скрипнули, и в квартиру ворвалось не меньше десяти обезумевших зомби. Первым делом они бросились в большую комнату, к старику, недовольно зарычали, затопали на месте, потом ринулись в спальню. Лек с Крысоловом к тому времени уже были на балконе, потому только Секач встретил первых вбежавших зомби залпом из двух стволов. Мужчина в остатках пестрого делового костюма упал сразу, часть его головы разлетелась, а часть повисла набок на куске кожи, а вот крупная, все еще гниющая женщина, приняла сотню дробинок в свое пышное тело, даже не скривившись.

- Правду он писал, - выбегая из комнаты на крик Крысолова, уже спустившегося на нижний этаж, сам себе сказал Секач. – Таки "иначе бесполезно"...

Балкон снаружи все равно не запирался, а потому Секач оставил узкую дверь открытой, и сам, запрокинув ружье и автомат на плечо, прыгнул на пожарную лестницу, ведущую вдоль стены на крышу, и обрывающуюся на уровне первого этажа.

К тому времени Лек уже спрыгнул на землю, схватился за оружие, резкими рывками повертел головой во все стороны, оглядев задний двор дома с небольшим садом, детской площадкой, стоящими поодаль несколькими гаражами, и не нашел причин, чтобы не заматериться.

- Твою мать, да их тут...

Со всех сторон на него надвигались зомби. Некоторые шли не спеша, валко покачиваясь со стороны в сторону, будто их кто-то вынудил проснуться и шагать, другие же двигались хоть и прихрамывая, но все же достаточно бойко, как для оживших трупов. Но были и такие, что бежали...

- По бегущим, короткими очередями... – Крысолов прислонился щекой к прикладу автомата – Огонь!

Первый, совсем когда-то еще молодой парень, успел подбежать достаточно близко. Еще бы пару шагов, и он точно смог бы на ходу прыгнуть на оцепеневшего в ужасе Лека, но Крысолов срезал его вовремя.

- Эй, не спи! – крикнул он и Лек, прильнув к окуляру оптического прицела, выстрелил по бегущей вслед за парнем девушке, дико визжащей что-то на непонятном языке зомби.

- Только в голову! – Секач громко шлепнулся на землю, словно упавший с неба мешок, перекатился, но лихо вскочил на ноги и разрядил два ствола по тучному строителю – тому самому, которого Крысолов воспретил ему убить двадцать минут назад. – Только в голову стреляй, остальное без толку!

- Уходим, - короткими очередями Крысолов заставил выбежавшего из сада мужчину в синих джинсах отлететь назад, широко расставив руки. За ним отправился и другой, в дырявом свитере и оборванных до колен брюках. – Двигаемся к машине!

Они шли отовсюду. Они были везде. Выбирались из-за пригорюнившихся вдали гаражей, утонувших в рыхлой земле почти на треть, продирались через сад, оставляя на покрученных, шипастых ветвях последние куски одежды. Словно призраки, сначала темные и черные, но по мере попадания на них бликов света все больше ужасные, они выходили и из подъездов соседнего дома. Наполняли собой ранее пустующую детскую площадку, выплывали из-за груды ржавых легковушек и двух армейских грузовиков...

Они выходили, будто дождавшись пришествия своего Иисуса, несшего им избавление от их мучений. Шли, протягивая к нему, невидимому, руки. Шли на свет, шли на запах, шли по зову плоти, не разбирая дороги. Спотыкаясь и падая, когда впереди идущий спотыкался на железных обломках или простреленный огнем из чьего-то оружия падал, они поднимались, и снова продолжали свой путь. Они не сбивались с пути. Даже те, у кого отсутствовали глаза, шли направленно и точно, все сокращая и сокращая расстояние до заветной цели. Новой крови.

Их вид вызывал противоречивые чувства. Бледное-серые, обескровленные, покрытые множеством гниющих язв их высохшие тела и лица, с застывшей в глубинах глазных ям неизвестной человечеству лютостью, заставляли сердца сталкеров биться с удвоенной скоростью, а кадыки ерзать, словно перезаряжая помповое ружье. Но в то же время примитивные, как поломанные солдатики, нелепые в своей анемичной походке, в своей безудержной злобе, тривиальные и предсказуемые, у них было что-то от тех мумий, что мультипликаторы рисовали в своих анимационных фильмах. Так, чтобы дети и переживали за главных героев, убегающих от воскресшей злой мумии, но и вместе с тем, чтобы ее вид вызывал у ребятишек смех.

Вот только смеяться молодому сталкеру если и довелось, то лишь где-то в самой глубине души, и уж не дай Бог, чтобы кто-то из старших заметил это.

- Серега, выключи фонарь, - шепнул Крысолов, когда с "быстрыми" зомби на какое-то время было покончено. – И ты тоже.

- Что? – надеясь, что ослышался, переспросил Лек.

- Фонарь выключи, и за мной. Три маяка для них – очень жирный ориентир.

Лек послушно щелкнул выключателем, и темнота, теперь уже наполненная звуками шарканья старых подошв, причмокивания и голодного мычания, затянула его в себя, как зловещая воронка. Страх и непонимание приказа заставили его выпучивать глаза и всматриваться в темноту, ожидая, что вот-вот его схватит чья-то холодная рука. Но Крысолов, двигающийся почему-то не бегом, а всего лишь быстрым шагом, вел его за собой словно казак верного коня, схватив за упряжь, и от этого ему было хоть ненамного, но все же спокойнее. Хотелось верить, что тот знает, что он делает и почему лучше передвигаться в кромешной темноте.

- Секач? - замедлив на мгновенье шаг, окликнул Кирилл Валериевич, оглянувшись назад.

- Здесь - послышалось сзади, тут же дополненное тихим, сочным звуком, с которым патроны двенадцатого калибра проникают в стволы.

- И хочется же тебе возиться с этой хреновиной... – скривился Кирилл Валериевич, и заглянул за угол дома, где в метрах двадцати все еще светился габаритными огнями "Разведчик".

- Ты чего, Кирюха, да это же такой кайф!

- Ну-ну, охотник, блин. Пускай она заклинит тебе в самый неподходящий момент, будешь тогда кайфовать. Так, ладно, давай бегом к машине, мы прикроем если что. Свет не включай.

- Есть свет не включать, - ответил Секач, и, покинув строй, побежал по направлению к машине.

- Давай за ним, – приглушенно-хриплым голосом скомандовал Кирилл Валериевич и Лек, пригнув голову и дико озираясь по сторонам, понесся вслед за Секачом.

С детства ненавидя быть замыкающим, Крысолов с нетерпением дождался, пока молодой доберется до "Разведчика", облегченно вздохнул и ринулся за ним. На полпути остановился, оглянулся. "Быстрые" фыркали, как лошади, на бегу, отталкивали более медлительных сотоварищей, встававших у них на пути, и неумолимо сокращали расстояние до машины. Они приближались со всех сторон, куда бы он ни направлял луч света. Лек отстреливался из своей новой винтовки сколько мог, а когда закончились патроны, Секач отдал ему свой автомат. Но даже после прицельного истребления ближайших быстрых и медленных целей, края все поступающим зомби, не было видно.

- Кирилл, давай! – выкрикнул Секач, когда уазик охотно завелся, вспыхнул кажущимся когда-то слабым, желтым и блеклым, а теперь чуть ли не белым люминесцентом, светом фар и шестеренки в коробке передач старой машины с дребезжанием сошлись в режиме первой передачи.

Крысолов выстрелил по ближайшей догоняющей его цели, молодая женщина упала, треснувшись продырявленной головой об асфальт; мужичина в синем спортивном костюме отлетел в сторону; но самое странное явление – это была бабушка, едва ковыляющая, но почти не поменявшаяся. Она шла, опираясь на трость, будто в магазин за продуктами, и лишь приблизившись на достаточное расстояние, взревела как голодный волк и запустила в Крысолова своей тростью.

Спасибо, что не киркой, - мысленно поблагодарил Крысолов, отбившись от трости, и снял ей верхнюю часть головы.

Даже в экономном режиме стрельбы два последних "рожка" когда-нибудь должны были бы закончиться. И слава Богу, что это случилось в тот момент, когда борт "Разведчика" оказался рядом.

- Жми, Серега, жми! – закричал Крысолов, перепрыгивая через пассажирскую дверцу.

- Гостеприимны тут, правда? - почесав затылок, удивленно произнес Секач, на ходу сбивая словно кегли, возникающие из темноты рычащие и мычащие фигуры. – И захотелось же тебе сюда ехать! Тоже мне, нашел где скоротать время.

- Слушай, ну не зуди, а? - недовольно скривился Крысолов. – Я-то откуда должен был знать, что здесь такое творится?

- А я тебе говорил – надо было ехать сразу на Лубны.

- Ага, ехать. Интересно, что ты запел бы, когда закончилось бы топливо, а вокруг только голые поля и пара крылачей для разнообразия. Хотел я посмотреть, как сверкал бы твой зад к ближайшей деревеньке.

- Ну и просверкал бы, так и что – впервые? – хохотнул тот. – А тут задержи нас дедок на минуть десять больше, и пиши письма на тот свет! Ты видел сколько их?

- Слава Богу, их становится меньше, - выдохнул Крысолов.

И действительно – чем ближе они подъезжали к городской черте, тем более отчетливо становилось понятно, что численность зомби пошла на убыль. Нет, они не исчезли полностью, но лишь только жилая зона с последними частными домами осталась позади, пошатывающихся в темноте фигур стало гораздо меньше. Да и брели они, казалось, вовсе не к машине, а просто на свет, как мотыльки. "Быстрых" не стало видно вообще, а "медленные" передвигались слишком неуверенно и шатко, для того чтобы предоставлять хоть какую-нибудь угрозу.

- Ну, наконец-то! – оторвав руки от руля, довольно хлопнул перед собой в ладоши Секач, точно как протестантский проповедник. – А я-то уж грешным делом думал, мы сами до Харькова добираться будем!

Вдали, справа в непробиваемой, казалось, темноте, забрезжил свет нескольких слабых, мерцающих огней, и трое сталкеров в "Разведчике", став похожими на футбольных болельщиков, напряженно следящих за решающим матчем, вытянули шеи и заерзали на сиденьях.

Больше всего в жизни теперь им хотелось, чтобы это был не мираж.

Ваша оценка: None Средний балл: 8 / голосов: 49
Комментарии

Как всегда все супер)) только переделал половину.. немного запуталась, в какой главе ты описываешь что стало с Андреем? Раньше он был жив.. вроде бы...

Андрей пока в оффлайне. О нем ничего в этой части нет. Возможно, всплывет в следующей, а, может, и нет - не знаю...

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

Быстрый вход