Бесшумный звонок

Андрей Уланов

Бесшумный звонок

– Ну и о чем ты думал, когда составлял эту писульку? Или ты вообще не думал?

Голос начальства был почти ласков. Начальство не гневалось – злиться на этого конкретного подчиненного полковник ФСБ Михайленко, во‑первых, устал, а во‑вторых, давно выяснил чрезвычайно низкий КПД этого занятия. Как обычно говориться в подобных случаях: злости на тебя уже не хватает.

Впрочем, было еще и в‑третьих – на Руси не принято злиться на убогих, а с точки зрения Михайленко капитан Балашов вполне попадал в данную категорию. Даже внешне – мятый костюм, под глазами синюшные мешки, щетина. Видок тот еще, словно капитан дня три бухал не просыхая. Только запаха дешевой сивухи не хватает для полноты образа, с раздражением подумал полковник. Тоже мне, алкоголик, тьфу, трудоголик хренов. Загнать его, что ли, в медчасть? Пусть полечат недельку‑другую от… да хотя бы от интернет‑зависимости!

– Никак нет, думал.

– Вот скажи мне, Александр Николаевич, – полковник щелкнул зажигалкой и чуть подтолкнул пепельницу в сторону собеседника. Тот качнул головой.

– Ах, ну да, ты ж у нас к трубке пристрастился, – вспомнил Михайленко. – Так вот… скажи мне, пожалуйста, Александр Николаевич, будь так любезен: тебе не надоело еще фигней маяться? Твоя параноидальная идея у меня уже во где! – полковник косо провел ребром ладони по шее. – По самые гланды! Год уже я от тебя эту песню слышу, год! Ну какого, спрашивается, моржового органа?! Ты молодой, перспективный офицер, академия с отличием за плечами, в Душанбе себя отлично проявил… к внеочередному представлен… был.

– Я просто делаю свою работу, товарищ полковник.

– Не‑е‑ет! – Михайленко покачал сигаретой. – Ты у нас кто? Аналитик! Вот и анализируй себе! А теорию заговора изобретать… всемирного… и без тебя найдутся люди с хорошим воображением. С фактами надо работать, капитан, с фактами! Уяснил?

– Факты изложены в моем докладе, товарищ полковник.

– А ты у нас, Александр Николаевич, упрямый, – вздохнул Михайленко. – Я бы даже сказал – упертый. Могу еще с одним известным фольклорным животным сравнить. Доклад же твой, – полковник искоса глянул на монитор, – факты в нем, разумеется, есть, как же без них. И нового ничего такого уж в них, Александр Николаевич, нет. Ровно те же самые факты мне твои коллеги из соседних кабинетов в клювиках приносят. А знаешь, в чем разница? Они эти факты анализируют, а ты, Александр Николаевич, их интерпретируешь! Подгоняя под свою любимую теорию, а там, где не подгоняется, сапогом упихать пытаешься!

Капитан молчал.

– Значит, вот что, – так и не дождавшись от подчиненного реакции, полковник зло крутанул окурок, словно хотел просверлить им зубастую ухмылку Микки‑Мауса на дне пепельницы. – В понедельник я жду твой доклад. Нормальный. И если он таким не будет, соответственно и разговор с тобой пройдет совсем в ином ключе. Все, свободен, и чтобы до утра понедельника я тебя не видел.

Вернувшись в свой кабинет, Балашов некоторое время просто сидел, тупо глядя на экран монитора. В верхней трети десктопа еще висело открытым сообщение, которое и стало последней каплей, заставившей его сесть и написать этот злосчастный доклад. Буковки остались совершенно теми же, что и два часа назад, смысл их также не изменился: пост мичмана Вильсона с крейсера УРО CG‑62 «Чанселлорвиль», тихо‑мирно позавидовавшего своему приятелю из эскадрильи морской пехоты. Приятель, по мнению мичмана, скоро получит возможность вдоволь налюбоваться старинной немецкой архитектурой за счет казны, тогда как бедняге Вильсону в качестве пейзажа еще долго предстоит «наслаждаться» волнами Атлантики.

Можно, конечно, сказать, что нет ничего необычного в том, что эскадрилья морского базирования решила разок‑другой слетать с суши. И уж только параноик вроде него может предположить, что самолеты Атлантического флота перелетают на опустевшие аэродромы Западной Европы – потому что «приписанные» к ним эскадрильи 5‑й ОТАК давно уже перебазировались восточнее… поближе к цели. В Бяла‑Подляска, всего в 30 километрах от Бреста, на базу в Минске‑Мазовецком или в Повидз.

Последняя пешка встала на доску, фигуры расставлены и ждут. Тик‑так‑тик‑так‑тик‑так.

Он вдруг явственно услышал это быстрое, лихорадочное тиканье, хотя совершенно точно знал: никаких механических часов поблизости не имелось. Это было жутко, и вдвойне – потому что обычные часы звучат иначе… разве что часовые бомбы в дешевых боевиках отщелкивают похожие тики‑таки. Стрелка бежит – и замирает в последний момент, когда израненный в решающей схватке с главзлодеем герой последним усилием вырывает из адской машинки красный провод.

Тик‑так‑тик‑так… кажется, перестук ускорялся, сливаясь в писк – и, утончившись до комариного гудения, сошел на нет почти так же внезапно, как и начался.

Черт…

Разжав ладонь, Балашов недоуменно уставился на зеленый кругляш. Ну да, пуговица… от воротника рубашки. Надо же – рванул в запале так, что «с мясом» вырвалось. Сколько ж это наваждение длилось‑то? Десять минут… или больше? Тихо шифером шурша, едет крыша не спеша…

Нет, нафиг такие глюки – на трезвую‑то голову. Тем более, что на дворе вечер пятницы, непосредственное командование вполне недвусмысленно скомандовало: исчезни с глаз долой. И гори оно тут все синим ядерным огнем!

Аккуратно спрятав пуговицу в карман – больше по привычке, дыра такая, что проще новую рубашку купить, – он подвинулся вплотную к столу. Проверил почту: глухо. Последняя стадия одиночества, даже спамеры не пишут – и, усмехнувшись, вызвал Карту.

Эту программу Балашов написал сам, еще в позапрошлом году – когда первые тревожные звоночки начали сливаться в непрерывную трель наподобие той, что приглючилась ему минуту назад. Конечно, настоящий программист, увидев ее, наверняка бы выкатил вагон и маленькую тележку замечаний: код не оптимизирован, графический интерфейс откровенно убог, да и вообще… но капитана Карта вполне устраивала и в нынешнем виде. Не до жиру, как говорится, быть бы живу…

Подцепив стрелкой темно‑синий силуэт «Джорджа Вашингтона», Балашов правой клавишей «выкликнул» из него состав авиагруппы. Нужная эскадрилья была второй в списке. Теперь тащим… или нет, лучше жмем на клавишу «G» и сообщаем, куда именно полетят наши самолетики. И – любуемся на результат. Ну чем не «Цивилизация‑2008»? Ах да, еще красным тебя пометить…

Красного на карте было много. Корабли, военные базы, аэродромы, дивизии – как находящиеся в своих новых местах постоянной дислокации, так и «забежавшие на покурить». То есть, выражаясь военно‑дипломатическим языком, «принять участие в учениях «Весенний ветер», проводимых в рамках программы НАТО «Партнерство ради мира»». Вполне обычное дело – просто захотели в очередной раз попугать не додавленные пока очажки мирового терроризма бряцаньем военной мощи. Ну а то, что в этот раз учения проходят вдоль границ России – не более чем совпадение. Ведь нам же надо активнее вовлекать новых членов Альянса в общечеловеческо‑полезную деятельность. Или кто‑то считает иначе?

«Те же самые факты твои коллеги мне приносят», – сказал шеф. Интересно, как это выглядит в их изложении?

«В этой стихии лжи тонули и здравый смысл, и военный опыт, и робкие попытки посмотреть правде в глаза, и все это отражалось на карте, лежавшей перед Камацубарой. Все отрезанные сопки и барханы с их по большей части погибшими гарнизонами обозначались как еще занятые японскими войсками. Самые неблагоприятные донесения трактовались в радужном духе. Большая ложь складывалась из множества мелких и мельчайших обманов. Карта выглядела так, словно все старались уверить друг друга, что ничего не произошло, преуменьшая истинные размеры опасности из боязни заслужить упрек в недостатке самурайского духа».

Что ж, на его карте тоже можно заметно уменьшить число красных отметок. Было бы желание. А когда руководство твердо «намекает», что не следует раздувать панические настроения…

«Против твоей «теории», Александр Николаевич, – вспомнил капитан, – есть два, так сказать, кита… контраргумента. Во‑первых, и тебе, и мне прекрасно известно, что янки до сих пор по уши сидят в Ираке и Афгане. А второй кит, пожирнее первого, заключается в том, что Западу попросту невыгодно воевать с нами».

И – все. Стена непонимания, стучаться в которую бесполезно. Даже будь ты воспитанный дятлами Маугли с перфоратором вместо носа. Это не камень, брат, это железобетон, тут и не таким умникам носы вместе с рогами обламывали.

В какой‑то миг ему нестерпимо захотелось ударить по дисплею, так, чтобы эти жидкие, япона их мать, кристаллы разбрызгались по всему кабинету. Один удар – и проклятая картинка исчезнет.

Но та, другая – останется.

Балашов никогда не видел ее, он мог лишь догадываться. Наверняка та, вторая Карта была оформлена куда красочнее, три‑дэ и все такое прочее. Но главным отличием было вовсе не это. Его программа фиксировала уже случившееся – а Игроки были там.

А еще – и в этом капитан был почти уверен – у той Карты где‑то в углу сейчас помигивал алым таймер, неторопливо перещелкивающийся в обратном порядке. 9… 8… 7… 6…

* * *

Второй раз его достало уже в метро. Покачнувшись, он глянул вдоль вагона и с ужасом осознал, что все пассажиры, кроме него – прозрачные, блеклые. Словно в малобюджетной рекламе: один живой, настоящий человек – пользователь рекламируемого мега‑продукта, – а вокруг него призрачные контуры неосчастливленных пока что потенциальных покупателей.

Это было настолько жутко, что Балашов едва не заорал. К счастью, поезд как раз подошел к станции, двери открылись, и капитан что было сил рванулся к ним, наперерез вливающемуся потоку. Вырвался, прислонился затылком к холодному мрамору облицовки, глубоко вдохнул и закрыл глаза.

Он стоял так почти три минуты, но когда открыл глаза и вновь огляделся, вокруг были все те же блеклые призраки. Сотни, тысячи привидений, мельтешащих, торопящихся по своим делам и ничуть не подозревающих, что все уже решено, и на стене напротив должно сверкать не название станции, а три ветхозаветных слова…

Такого с ним еще не бывало. Точнее, было, но с обратным знаком: после второй командировки «на юга», когда в их группе из восьми человек назад вернулось лишь двое, да и то – чудом. Тогда молодому лейтенанту казался нереальным он сам – осунувшийся небритый мертвец, по чьему‑то недосмотру сумевший попасть обратно в мир живых людей. Мир, где люди улыбаются и даже смеются, мир, где жизнь – это нечто большее, чем пять минут рвущего жилы бега по камням, последняя растяжка и два наполовину пустых магазина в разгрузе.

Тогда было наоборот – люди вокруг были живыми, яркими, они видели огни реклам, пестроту глянцевых обложек… а у него перед глазами все вставал белый снег, черные ветки деревьев и чужое серое небо. Это небо предало их – они ждали метель, а пришла оттепель, каждый шаг по талому снегу давался с трудом, а отпечаток был виден за сотню метров. И шестеро так и остались там, под этим небом, а двое отчего‑то вернулись к солнцу и синеве.

Подошел следующий поезд, и капитан шагнул вперед. В дверях, конечно же, была давка, но Балашов не чувствовал привычных касаний, пинков, запаха пота, духов, дешевых и дорогих, но вылитых сверх меры… Он ехал в переполненном призраками вагоне, впереди еще три станции, потом пересадка и еще пять. Ничего, бывает… надо просто доехать. Тут сделать уже ничего нельзя… как нельзя было днем 21 июня 1941 стать посреди улицы и заорать: ЗАВТРА ВОИНА! Уже завтра на рассвете с этого безоблачного неба упадут первые бомбы! Ежу понятно, куда бы отвели такого пророка. «Но ясновидцев, впрочем, как и очевидцев, во все века сжигали люди на кострах», – всплыли в памяти строчки песни. Ничего нельзя сделать, всем не поможешь, и остается просто стиснуть зубы и следовать своим курсом – человеку среди призраков.

Он доехал. Наверху стало легче, хотя силуэты вокруг так и не обрели красок и четкости. Маршрутка, на удивление пустая, улица, подъезд, лифт…

Выходя из лифта, капитан услышал справа тихий лязг и на автомате развернулся, одновременно кидая ладонь к рукояти под пиджаком… затем с опозданием включившийся мозг опознал стоящего спиной мужчину – и Балашов с трудом удержался от приступа истерического смеха.

– О, Саша, привет! – сосед по лестничной клетке разогнулся, утирая потный лоб рукавом футболки. – Вовремя ты подвалил. Глянь, что за фигня с замком? Пять минут уже ковыряюсь, а все без толку.

– А чего своим не позвонил?

Капитан произнес эти слова почти с радостью – Сергей Петренко, писатель‑фантаст из тех, что принято именовать «вторым эшелоном» – звезд с неба и премий не хватает, но пишет прилично, помаленьку набирая в тиражах и популярности – выглядел нормальным, цветным, объемным… живым, а значит, чертово наваждение кончилось.

– Так жена как раз детей к теще повезла. А я, блин, гляжу – чай кончился! – выскочил в «пятерочку», а назад прихожу, дерг‑дерг… хренушки. Прямо как у Бендера, только что без мыла и одетый.

– Да уж, – наклоняясь к скважине, хмыкнул Балашов. – Долго бы ты в мыле не простоял. Николаевна бы живо вызвонила и ментов, и службу спасения… на водах.

Замок поддался минуты полторы спустя.

– Ну спасибо, Саш, выручил так выручил… – сосед разве что не подпрыгивал от радости. – С меня пиво. Упаковка Гиннеса, без базара.

– Да ладно, – отмахнулся капитан. – Всего‑то…

– Слушай, а, может, завтра с нами на шашлыки, а? – вдруг предложил сосед. – На то же озерко, что в октябре, помнишь? Маринка, к слову, подругу с работы хотела позвать…

Петренко не договорил, слова застряли у него в горле, когда он увидел, как смотрит на него капитан.

– Ты вот что, – тихо, почти шепотом произнес Балашов. – Когда твоя Марина вернется… хватай ее, детей… документы с деньгами… набей свой сундук на колесах всем, чем… одежда, еда… и за продуктами еще одну ездку сделаешь, в круглосуточный какой‑нибудь. Валите на дачу и сидите там как мыши… пока…

Он едва не сказал «пока не кончится», но это бы звучало глупо – то, что должно было вот‑вот начаться, не могло кончиться быстро. Да и вообще, чем бы оно все не закончилось, возврата к прежней, довоенной жизни уже не будет ни для кого. Но по крайней мере, сосед и его семья получит шанс.

– Что, – севшим от волнения голосом спросил Петренко, – теракт… ждете?

– Теракт, – криво усмехнулся капитан. – Если бы…

Последняя фраза неожиданно для Балашова оказала на соседа воздействие, строго противоположное ожидаемому – писатель отклеился от косяка и даже начал улыбаться.

– Фу‑у‑ты‑ну‑ты, – облегченно выдохнул он. – Ну ты, Саш, в самом деле… я уж решил – впрямь чего серьезное готовится, а это снова твои эти… фантазии. Блин, у меня аж сердце екнуло.

Капитан промолчал, стискивая зубы – орать было глупо, да и бесполезно. Не понял. Так и не понял.

Этой зимой они с Петренко не один раз уже обсуждали будущий сценарий – потребность выговорится со способным хотя бы выслушать тебя собеседником никто не отменял. Тем паче, что фактически ничего секретного разболтать по теме Балашов не мог, а Сергей был достаточно умным – да и чего скрывать, лично же капитаном в личном порядке проверенным – человеком, чтобы не давать хода любому содержанию их полуночно‑кухонных дискуссий.

В какой‑то момент Балашову даже показалось, что у него получилось убедить. По крайней мере, фраза «старик, ну ты заразил меня своей паранойей» прозвучала… впустую, выходит, прозвучала. Ничего нельзя сделать – и тут тоже!

Он даже не злился, оставаясь ровно‑спокойным – уже не хотелось доказывать кому‑то, кричать, убеждать, умолять. Да катись оно все к чертям, устало подумал капитан, я ведь сделал все, что мог, осталось разве что пистолет на этого дурака наставить.

– Сдается мне, Саш, ты просто уработался до синих чертиков, вернее, натовцев, – тон соседа уже приобрел сочувственнопокровительственные нотки. – А потому, как бывший доктор, от лица всей медицины искренне советую: пойдем‑ка, тяпнем вискаря, пока мои не вернулись. Тут как раз один знакомый нуль семь «Лафройга» притаранил, сам понимаешь, в одно горло такое пить, во‑первых, совесть не позволяет, а во‑вторых, – сосед хохотнул, – печенка. Давай, давай, проходи…

Балашов с трудом различал его голос – будто Петренко не стоял радом с ним, а говорил откуда‑то издалека, причем сквозь подушку. Бу‑бу‑бу‑бу, едва‑едва складывающееся в членораздельную речь. Впрочем, суть капитан все же уловил и, пару секунд поколебавшись, решил – а почему бы и нет?

Перешагнув через порог, он скинул туфли, даже не пытаясь нагнуться за шлепанцами, прошел в комнату и буквально рухнул в кресло у столика. Мышцы ныли, голова гудела, короче говоря, остро чувствовалось, что скопившаяся за день – черт, за какой день… неделю! Месяц! – усталость собралась наконец‑то предъявить счет к оплате.

Капитан откинулся на спину и зажмурился. Да‑а… лежать и ни о чем ни думать. Это и есть самый большой на свете кайф – когда не надо думать.

– Закусывать будешь? – сосед хрустально звякнул чем‑то в баре. – Рыбка красная имеется, колбасное чего‑то… еще лайм, но это уже, конечно, изврат полнейший.

– Изврат – это закусывать виски, – не открывая глаз, сказал Балашов. – И льда тоже не надо… нефиг хороший напиток водой портить.

– Ну как скажешь… – протянул Сергей.

– Разливай давай…

– На, держи… твое здоровье!

Вкус торфа и вкус моря… эти упрямые шотландцы с острова Айл рубят фишку в хороших напитках. Когда еще выпадет посидеть так вот спокойно… и выпадет ли вообще? Счет уже пошел на дни, если не на часы…

Ему вдруг до боли захотелось снова увидеть седые валы, услышать крики чаек, хруст песка под ногами. Может, и в самом деле плюнуть на все, и в ночной поезд, утром уже в Питере, а там – дачный поселок, глушь, с точки зрения любого нормального захватчика не стоящая бензина на дорогу к ней.

– Давай еще…

– Что, вошел во вкус? – хохотнул Петренко. – Между первой и второй, как известно… ну, будем.

– А насчет войны, старик, – слегка заплетающимся уже языком произнес он, ставя на стол опустевший стакан, – чес‑пионерское, ну забей ты. Или к врачу сходи, если сам не можешь. У тебя ж фобия в чистом виде, клинический случай, прям в учебники вставляй.

– Клинический… – повторил капитан.

– Во‑во…

Эк его развезло, подумал Балашов. На пустой желудок или еще раньше успел остограммиться?

– Старик… – проникновенно начал сосед, – пойми ты, наконец, одну простую вещь! Никто не будет нас воевать, ик, по одной‑единственной причине. Очень простой. Мы – вся наша великая и могучая гребаная страна – нахрен никому не сдались! Кроме самых нас, хотя глядя в дуроскоп, начинаешь понимать, что и девяноста процентам населения эрэф – тоже. Одни мечтают свалить куда подальше, другие… другим вообще все пох! Татарский воин такая скотина, – пропел он фальцетом, – все, кроме конины, ему по фуям!

– Серег, – мягко сказал капитан, – по‑моему, ты нажрался.

– Ага, – неожиданно легко согласился Петренко. – А ты – накурился. Блин, Николаич, ты ж умный мужик, не зря ж тебя в аналитиках держат. Ну подумай сам… отключись на минуту от этих своих новопостроенных баз по периметру, от маневров под видом учений и прочей этой генеральской хрени. Настоящие Решения – их ведь не вояки принимают, по крайней мере, не те вояки, что в погонах. А политики… бред… тьфу, предварительно про‑кон‑суль‑ти‑ро‑вав‑шись, – по слогам выговорил сосед, – с бизнесменами… благодаря которым сели в свои теплые кресла. И первый вопрос, который при этом звучит: «Ребе, таки шо мы с этого будем иметь?!».

– По‑твоему, значит, ничего?

– Таки да, старик. Ничего такого, чтобы окупить широкомасштабную войну. Старик, подумай сам – если они даже во вшивом Ираке, где нефть – лопатой ткни, море рядом, залил в танкер и потащил на ридну нью‑йоркщину… если они даже там не могут выйти на окупаемость, что уж про нас говорить! При том, что мы сами продаем им ну все, все, что только попросят. А если заартачимся – блин, так вашингтонскому обкому достаточно разок нахмуриться, и наша элита со своими забугорными счетами будет преданно ждать команды «Jump»! Все! Что, не так? Сдать Сербию – да пожалуйста! Бабло Стабфонда в юсовскую экономику – нате!

– Все то же, что и тогда, – устало сказал Балашов.

– В смысле? – разливавший очередные «стописят» Сергей удивленно посмотрел на него. – Что когда?

– Тогда, в сорок первом, – капитан глядел на стену перед собой, и писатель отчетливо понял – видит он там сейчас отнюдь не рисунок новой обоины.

– Они тоже не верили. Никто. Начиная от пацана с танцплощадки… до верхушки. Потому что нельзя было поверить. В бред. Серег, ты хоть помнишь, что считается официальной причиной «Барбароссы»?

– Ну, если не рассматривать вариант с превентивным ударом… – начал Сергей. – Ладно‑ладно, – поправился он, увидев, как перекосилось лицо капитана, – Резуном тебя сейчас грузить не буду. По фицияльной версии шли они за землями на востоке, жизненное пространство и все такое… Лебенсраум, во! – выговорил он уже слегка заплетающимся от виски языком и торжествующе улыбнулся.

– Ни хрена не помнишь! – тоскливо констатировал Балашов. – Или знал, но забыл, что в данной ситуации одно и то же… короче говоря, официально зафиксированный повод к «Барбароссе» – желание Гитлера, цитирую: «Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду!». Дескать, бритты не хотят заключать мир только потому, что надеются на Россию – а вот когда России не станет, сразу пойдут на мировую.

– Шо, серьезно?

– Я за последнее время разучился шутить.

– Слушай, ну это ж бред, – неуверенно сказал Петренко. – Не, я щас вспоминаю, слышал краем уха чего‑то такое… ну это ж и в самом деле бред почище нелюбимого тобой Резуна. Лезть воевать с СССР, чтобы добиться мира с Англией…

– Бред, – согласно кивнул капитан. – С обывательской точки зрения. СССР в тот момент был для рейха почти союзником. Надежный тыл, поставки всяко‑разного добра, что в условиях блокады дороже золота. Пшеницу эшелонами гнали, нефть… даже крейсер ихний по Севморпути провели. Ляхов, опять же, вместе поделили в полном согласии. Черт, да просто на карту посмотреть, – Балашов махнул рукой на дальнюю стену, где матово отблескивала «Детская карта мира», – великий и могучий Союз и крохотная козявка Великобритания, разве можно их вообще сравнивать?

– Не, ну совсем уж за дурака меня не держи, – вяло возмутился писатель. – Понятно, что тогда у бриттов еще колонии были, Индия… ну и Австралия с Канадой туда же. Но все равно… если Адольфычу бритты поперек горла стояли, строил бы флот, с воздуха бы их утюжил… но, блин, идти со Сталиным воевать–это какая‑то полная фигня. При чем вообще тут дядя Джо – вроде ж они с Черчиллем до войны были в полном раздрае? И Уинстон, насколько я помню, с США тогда уже вовсю дружил.

– Открой дневник Гальдера за июль сорокового, – посоветовал капитан. – Там все это изложено по‑немецки четко и ясно.

– Ну блин… не, должны ж были быть у Алоизыча основания какие‑то, а?

– Должны были, – вновь кивнул Балашов. – И были. У Гитлера и для Гитлера. А так… столик у нас есть – давай вызовем с того света дух бесноватого фюрера и спросим: а чего ж это, герр Гитлер, вам в сороковом за моча в голову стукнула? На какой делянке вы себе траву забористую вырастили?

– Блин, ну если оно так и было… – Петренко вздохнул. – А еще говорят, это я фантастику пишу.

Он заглянул в свой стакан, залпом опрокинул в рот остатки «Лафройга» и скривился.

– При таком‑то раскладе понятно, чего Сталин до последней минуты не верил. Еще бы… где уж нормальному человеку логику идиота понять.

– Идиоты рейхсканцлерами не становятся, – сказал капитан. – Как и президентами. Просто у каждого человека своя логика. Мужская, женская, русская, американская, китайская… какое хочешь различие назови.

– Ну хорошо… – писатель замолчал, уставившись на ковер. В какой‑то момент капитан решил, что соседа сейчас попросту стошнит, но когда тот поднял голову, особой бледности в лице не было заметно. Значит, пытался собраться с мыслями – в его состоянии тоже процесс отнюдь не из легких.

– Сейчас вот… – Петренко взмахнул рукой, словно прогоняя надоедливую муху, при этом стукнулся костяшками о стол и снова перекривился. – Ты говоришь… НАТО на нас попрет. Ладно… я – обыватель, вошь серая, по дуроскопу только рекламу вижу… но ты‑то! Ты же аналитик, мля! Что, скажешь, тоже не понимаешь этой ихней натовской логики? Что ни ты и никто другой в вашей конторе не можете понять, за каким хреном они к нам полезут?!

– Если бы я мог влезть в голову президента США, – медленно произнес Балашов, – то не сидел бы сейчас перед тобой.

Помноженный на усталость алкоголь все‑таки чувствовался – голова стала тяжелой… настолько, что удержать ее без помощи рук у капитана уже не получалось. Но речь пока еще была более‑менее внятной.

– Но я не могу, и задачу такую мне никто не ставил. Я всего лишь могу сказать, что сейчас НАТО сосредоточило на границах с Россией мощнейшую за последние сорок лет группировку. И что когда… если в ближайшие часы они получат приказ «вперед», никаких технических проблем с его выполнением у них не возникнет.

– Да уж, – зло выдохнул сосед. – Это точно. Ту горстку, что после всех сокращательских реформ осталась, прихлопнут походя, как тараканов.

– Ну а ты? – подняв голову, Балашов не без труда сфокусировал взгляд на собеседнике… – фисатель‑понтаст… отмеченный народной любовью и всяко‑разными премиями. Завтра война… ты пойдешь на фронт… в партизаны?

– Ты, наверное, забыл, у меня ж справка…

– Да сожри нахрен свою справку! Руки есть, ноги на месте, автомат поднять можешь… какого рожна тебе надо?! Родина в опасности! Твоя Родина! Или у тебя еще три в запасе?! Ну, чего молчишь?!

– Были бы три в запасе, – после долгой паузы произнес Сергей, – я бы тут с тобой не сидел.

– Вот как… раньше ты другие песни пел.

– Раньше… ты мне вот чего скажи… капитан. Ну, кину я справку свою в мусорку, пойду я добровольцем. Получу ржавый «калаш», – это если успеют выдать, – и сдохну от какой‑нибудь сволочной вакуумной или кассетной бомбы, так и не увидев ни одного живого натовца. А кто семью мою кормить будет, а? Партизаны твои?

– А в полицаи пойдешь? – в тон ему задал встречный вопрос Балашов. – Чтобы семью кормить… уж им‑то пайку обеспечат.

– В полицаи меня не возьмут, – уверенно сказал Петренко. – Со справкой… или без. Там и без меня очередь выстроится… конкурс по сто человек на место. Блин…

Он встал, пошатываясь, дошел до балкона, распахнул настежь створку. Оглянулся назад, в комнату… и громко всхлипнул.

– Ну почему все так, а?! Только‑только жить нормально начали… е‑мать…

Капитан промолчал. Писатель же, так и не дождавшись ответа, вернулся к бару, из которого извлек хрустально сверкнувшую бутылку водки.

– ы?

– Нет, и тебе не советую.

– Ну и зря… – буркнул Петренко, заливая свой стакан почти до краев. – А я щас как надерусь…

– Тебе сегодня еще за руль, – напомнил Балашов.

– Какой, нафиг, руль? – с недоумением глянул на него сосед поверх недонесенного ко рту стакана. – Ах, да… не, своих я сегодня никуда не повезу. Завтра… с утра… может быть. Утро вечера вечерее… или как там?

– Завтра утром уже может быть поздно, – вставая, сказал капитан.

Петренко тоже поднялся. Они были почти одного роста, но сейчас Балашову казалось, что сосед похож на сдутый воздушный шарик – со своим пивным брюшком, маячившим сквозь расстегнутую гавайку, зачесанной лысиной и разом набрякшим лицом.

– Сегодня никуда я не потащусь, – упрямо повторил сосед. – А завтра утром… слышь, старик, если завтра утром у меня под окнами натовцев не будет… я тебе морду бить пойду. За дезинт… дезер… короче, за дезу и моральный ущерб, вот!

– Завтра утром, – спокойно сказал Балашов, – меня не будет.

* * *

Делай, что должен, и будь, что будет. Он повторял эти слова, будто мантру, снова и снова. Но легче не становилось. Делай, что должен…

Капитан вполне четко представлял, что ему надо сделать. Сейчас – раствориться, исчезнуть, затаиться, чтобы не попасть под шальную пулю в первые недели неразберихи. А затем начать потихоньку сколачивать группу, потому как один в поле не воин, даже на войне, что ведется в городе из‑за угла. Собрать людей, оружие и снарягу, поставить дело – и земля вспыхнет, и будет полыхать до тех пор, пока последний человек во вражеской форме не найдет здесь свою могилу… или не уберется прочь.

Делай, что должен…

Он с трудом оторвал взгляд от асфальта – и увидел, как на перекресток выезжает приземистая машина грязно‑желтого цвета. Лобовое забрано сеткой, фары не горят… HMMWV M1025, в русском просторечии «хаммер», до боли знакомый по фотографиям из какого‑нибудь Ирака, неторопливо катился по московской улице, и едва видимый за бронещитком пулеметчик уже развернул черный хоботок в его сторону.

Если он проедет мимо… просто проедет мимо…

Капитан так и не успел додумать эту мысль до конца. «Хаммер» повернул, и Балашов, глубоко вздохнув, вышел на середину не по‑московски пустой дороги и поднял руки.

«Хаммер» ехал прямо на него, и ствол пулемета тоже был направлен ему в лицо. Стоит янки слегка прижать гашетку… или просто чуть прибавить скорости – и удар многотонной машины превратит некстати вылезшего русского в мешок переломанных костей. Это был самый вероятный исход подобной глупости – но Балашов об этом не думал.

– Стойте. У меня важные сведения для вашего начальства.

Происходи все это на улицах Багдада, исход был бы однозначен – идущий навстречу американскому броневику штатский с вероятностью 99 % был бы сочтен очередным шахидом, для которого «хаммер» и его экипаж являются желанным пропуском в рай. Но вокруг были московские многоэтажки, а сидящие в машине янки еще не научились рефлекторно воспринимать человека европейской внешности как угрозу. Наличие же впереди собственных агентов ими предполагалось…

– Срочно свяжите меня с вашим командиром. Вам нужно изменить маршрут.

– Что этот придурок орет? – спросил командир экипажа у пулеметчика.

– Требует, чтобы мы остановились, – отозвались сверху. – И связь с командованием.

– Шит…

– Мне тормозить, сарж?

– Да, – сквозь зубы процедил сержант.

– Пароль: три звезды! Скажите им–три звезды, – крикнул Балашов.

Разумеется, это было чистой воды бредом – но какой‑то пароль для «своих» американцы обязаны были предусмотреть. И какой‑нибудь сержант или капрал, максимум лейтенант – более крупная птица навряд ли окажется в передовой машине, которой при любой заварушке достается первая же очередь или граната – не может быть уверен, что знает все такие пароли.

– Шит… – повторил сержант Рамирес. – Дерьмо. Фрэнк, на каком канале ротный?

– На пятом…

– Шит… – гарнитура в ухе выдавала только треск помех, хотя только что связь со второй машиной работала безупречно. И что делать? Валить придурка? Но если это и впрямь один из этих долбаных цэрэушников?

Тот уже был совсем рядом с машиной. Словно услышав мысли сержанта, он опустил руки, взявшись за лацканы легкого пиджака, и белозубо улыбаясь, приподнял их, демонстрируя обтягивающую торс футболку. Мол, никакого «жилета камикадзе», никакой взрывчатки – я чист, парни, я – свой!

Пожалуй, именно его улыбка подействовала на Рамиреса больше всех прочих деталей. Смертники, одноразовое пушечное мясо, расходный материал войны, так не улыбаются. Похоже, это действительно свой…

Но, разумеется, сержант был профессионалом и, выбираясь из машины, все время держал незнакомца на прицеле.

На плече вылезавшего натовца Балашов заметил нашивку – две буквы «А» в голубом круге. 82‑я воздушно‑десантная дивизия, All American, всплыло в памяти откуда‑то издалека, из прошлой жизни – и тут же забылось за полной ненадобностью здесь и сейчас.

Американец был на голову выше капитана, а с учетом бронежилета, набитого магазинами разгрузки, каски и прочего барахла – раза в полтора толще. Свой автомат он держал одной рукой, второй придерживая дверцу «хаммера».

– Какого хрена тебе нужно, приятель?

Балашов широко улыбнулся… и, продолжая улыбаться, резко вскинул правую руку и дважды выстрелил в лицо десантника. Пробитые тактические очки разом стали багровыми, американец начал заваливаться назад. Рванувшись вперед, капитан отшвырнул труп от двери, распахнул, послал две пули в сидевшего за рулем, довернул пистолет – з‑зара‑за, сидевший на заднем сиденье уже успел выскочить, ладно, потом разберемся – и отскочил назад, вскидывая пистолет. Тот, наверху, тоже был парень не промах и не стал ворочать свою бандуру, а попытался выдернуть из кобуры пистолет, но второпях зацепился, а чертов русский уже целится в него… а‑а‑а‑а‑а!

Упав на асфальт, Балашов перекатился влево, ловя на мушку песочного цвета ботинки на той стороне машины. Сверху коротко простучала очередь, но «хаммер», как тот крокодил из мультика, был большой, но плоский, и сейчас это играло на капитана – последний оставшийся в живых из экипажа попросту не видел его за широким корпусом…

…и не ждал, что русский вдруг появится сбоку от него.

Только теперь Балашов позволил себе короткий взгляд на второй «хаммер». Тот по‑прежнему стоял на перекрестке, и рядом с ним уже маячили фигуры – но все произошло слишком быстро, и те, во второй машине, пока еще не успели понять, осознать, что едва различимые хлопки пистолетных выстрелов поставили точку на первом экипаже. Это не может длиться долго, боевого опыта 82‑й не занимать. Сейчас они опомнятся и начнут…

Капитан вскочил на капот, оскальзываясь второпях, подобрался к крыше и, схватившись за край бронещитка, развернул турель. При этом убитый янки сполз вниз – тем лучше, ты, приятель, был здесь уже совсем лишний…

Он успел вовремя – первые пули тонко взвизгнули, выбив из брони снопы искр. Но это пока была всего лишь М‑16, а самым опасным сейчас был тот, кто согнулся за таким же… н‑на, н‑на, получи!

Наверное, он опередил американца на долю секунды, крохотный миг – но на войне именно такие временные отрезки чаще всего решают, кому из двоих жить, а кому…

Две сотни метров – не расстояние для пуль крупнокалиберного «браунинга», очередь которого в самом прямом смысле смела с крыши «хаммера» турель вместе со стрелком. Вернее, с его верхней половиной – увидев, что свалилось к нему вниз, водитель, дико заорав, вдавил педаль газа, одновременно перекинув ручку на «задний ход». Но пули были быстрее, следующая очередь заставила лобовое бронестекло разом покрыться паутиной трещин, а затем лопнуть… и пошла дальше, с почти одинаковой легкостью протыкая пластины жилета, мясо, кости и снова пластину карбида бора, спинку сиденья и металл днища.

Капитан опустил гашетку, увидев, как из развороченного пулями капота выплюнуло черно‑красный клуб дыма. С этим броневиком было уже все, и стоило поберечь патроны для следующей цели, которая наверняка вот‑вот появится из‑за поворота – но сначала надо было разобраться с оставшимися янки. Они уже успели – профессионалы, как‑никак – попрятаться за машинами, но это их не спасет, на такой дистанции пятидесятый калибр разнесет любую легковушку… где же они, черт… разбегались каждый в свою сторону… вправо‑влево… ага, вот!

Десантник слева начал стрелять первым, короткая очередь прошла над плечом капитана. Чуть‑чуть в сторону – и было бы все, но пока обошлось. Балашов развернул пулемет, нажал гашетку – серенькая машинка буквально взорвалась облаком искр и стеклянных осколков, позади нее мелькнуло что‑то темное. Готов? Капитан приподнялся над щитком, и почти сразу же что‑то ударило его в грудь, ниже шеи. Вроде бы и несильно, но почему же так подгибаются ноги? Справа, выстрел был справа, развернуть, достать…

Ствол пулемета задрался вверх, затем – когда быстро коченеющие пальцы разжались – вновь опустился в горизонталь. Но тело капитана осталось на капоте, и хотя мастер‑сержант Харпер был уверен, что поразил цель, он продолжал удерживать пулеметную турель в прицеле, пока проехавшие по соседней улице джи‑ай из второго взвода не объявили – все чисто, кончен ваш бой, парни. Только тогда он рискнул опустить свою снайперку.

Этот короткий бой на шесть минут нарушил график выдвижения 5‑й батальонной группы 82‑й ВДД и обошелся ей в пятерых KIA и один подлежащий разборке на запчасти легкий броневик. Потери, по мнению командования дивизии, более чем приемлемые – большинство разработанных штабом «реалистичных» сценариев предусматривало для противника «зачатки организованного сопротивления» в виде баррикад из автомашин и метания «молотов‑коктейлей» из окон. Поскольку ничего похожего на пути к своим целям десантники этим утром не встретили, первый этап был сочтен «сверхудачно завершенным».

Почти одновременно с Харпером, но тремя этажами выше позиции снайпера другой человек опустил старенькую цифромыльницу – шесть минут видеозаписи полностью забили флешку. Еще через полчаса ролик с последним боем капитана Балашова был выложен сразу на нескольких сайтах. И хотя в этот день хватало куда более «горячих» сюжетов, именно эта, неважного, а точнее, откровенно дрянного по нынешним временам, качества запись уже к вечеру уверенно входила в топ‑10. На западных сайтах – под названиями «Crazy Russian» или «Russian kamikaze». А в доменной зоне. ru название ролика чаще всего звучало почти как звание, к которому Балашова представляли два раза – и оба раза отзывали представление.

Герой России.

Ваша оценка: None Средний балл: 9 / голосов: 69
Комментарии

Честно скажу...не читал) но скопировал и прочитаю. смотрю. кто-то поставил 10 балов, видимо этому человеку очень понравилось...ну, что, жди рецензии)))

Уланов перестал юморить... 10.

__________________________

Попутчиков не выбирают, их подбирают...

Мрачно но мне понравилось 10.

8+

Параноидальные фантазии чистой воды. Спекуляция на псевдопатриотизме и не осознавания читателями реалий. Уже идёт война и она только будет нарастать, как, я надеюсь, кое-кто осознаёт. Так как в этот мир после исчезновения коммунизма пришла третья сила - Ислам. Мы ещё успеем пожить в "интересные времена." Однако написано хорошо и легко читается. Как фантастика вполне неплохо.

Уланов, как всегда, на высоте, имхо. Десятка.

Супер,я так переживал за этого капитана.Даже жалко в конце стало.

Быстрый вход