Конец света наступит сегодня. Первый фрагмент

Память

Я очень хорошо помню этот день. Помню так, словно он был вчера. Люди часто говорят эту фразу, когда из прошедших десяти лет, а то и всей жизни они запоминают один единственный день в мельчайших и даже дурацких подробностях. Разве это не странно? Десятилетия в голове стираются, половина жизни остаётся где-то за гранью памяти, а один день прижигается навсегда. И что становится причиной? Яркое и невероятное событие активизирует все участки мозга и превращает человека в бортовой самописец авиалайнера жизни. Тогда люди и говорят: «Помню, будто было вчера». Так я могу сказать и про тот день.

День, когда наступил Апокалипсис… Понимаю, что звучит немного странно. В начале двадцать первого века разговоров о конце света велось масса. Его ждали несколько раз, какие только даты, цифры и расчёты не выдвигались. Каждый обозвавший себя Богом был просто обязан кричать: «Я знаю, когда наступит Апокалипсис». Достойные интеллигентные люди над такими «богами» смеялись.

Мы спокойно проходили мимо психопатов с табличкой: «Скоро конец света». Грядущий апокалипсис стал обыденной частью нашего жизненного пространства. Идея о конце света превратилась в товар, который даже очень успешно продавался. Ученые тем временем выводы пророков отрицали. А светское общество изысканно обыгрывало в своих беседах тему «конца времени».

Все были спокойны. Люди продолжали жить как прежде, смотрели многочисленные американские фильмы по этой тематике – ненадолго даже пугались, но были уверены, что в их век апокалипсис уж точно не случится. А он меж тем настал. И все разговоры ученых, и крики «пророков» ему были параллельны. Это просто случилось.

На следующий день после моего двадцатипятилетия. Понимаю, что юбилей не такой уж значимый, дабы делать столь громкие сравнения, и все же это факт. А вообще я не люблю отмечать свои дни рожденья. В чём суть этого праздника? Планета земля, на которой и так, в момент моего рожденья, проживало почти шесть миллиардов, осквернилась ещё одним мрачным пятном? Где же в этом радость? Не стал же я великим композитором, видным политическим деятелем, борцом за свободу и вере в Бога я свою жизнь не посвятил. Что приобрёл мир от моего появления? Я никакого существенного вклада не сделал – даже потомства не оставил и главное не хотел даже. Всю свои двадцать пять лет я только потреблял, пытаясь украсть у мира побольше его благ.

А что же я получил от своего появления в мире? Счастье дышать отравленным воздухом, пить замутнённую воду, каждый день скандалить с себе подобными, и самое главное – биться, бороться и бодаться за каждое своё право, за каждый мелкую, вроде бы даже незначительную, деталь. В двадцать три года после окончания университета я работал помощником редактора в издательстве, и каждое утро добирался до работы на общественном транспорте. И надо ли рассказывать, что помимо сумасшедшей нервотрёпки в помощниках у начальника, я ещё каждое утро бился за элементарное место в маршрутной «ГАЗели»? Не за место в лимузине, а за возможность постоять, согнувшись в три погибели? И так во всём – начиная от кранов в кухне и кончая колбасой в супермаркете. Это ли есть то великое человеческое счастье, за которым все приходят в этот мир?

Мне лично вся эта «радость» положительных эмоций не добавляет. Так что с миром мы квиты – он не слишком жалует меня, а я не очень-то благосклонен к нему. Вот так и соседствуем в тайной ненависти друг к другу. Потому и не считаю я праздником день своего появления на свет. Впрочем, небольшие пирушки по этому поводу я иногда устраивал, подарки принимал, но особой радости не испытывал. Задевала меня и подступающая старость – всё самое первое прекрасное и яркое с каждым очередным таким «праздником» становилось всё дальше и дальше. Я же, по мере расставания с идеалами, превращался в жёсткого циника и терял способность просто быть счастливым. От этого и грустил – каждый год в свой день рожденья.

Но двадцатипятилетие выдалось удачным. Я сумел хорошо напиться и впервые с момента студенческой молодости получить от этого удовольствие. Самое интересное было в том, что пить я вообще не собирался. И даже столик ни в одном заведении не заказывал. Я вообще весь день вёл себя как обычно – не хотелось себе напоминать, что мне уже двадцать пять, и я по-прежнему не стал великим композитором, видным политическим деятелем и в монастырь тем более не собирался. «Может быть когда-нибудь, – размышлял я в скудном одиночестве своей квартиры, – Когда я хотя бы женюсь, и у меня будет трое детей. Хотя нет, это слишком. Пусть хотя бы один ребёнок. И я буду содержать и жену, и ребёнка и родителям помогать и даже на благотворительность деньги давать, то тогда, наверное, день рожденье стоит отмечать. Скорее всего, это будет пятидесятилетие. Хотя нет, поздновато. Пусть сорокапятилетие. Точно. Я такой видный и статный, довольный собой и жизнью. А сейчас отчего веселиться?».

В таком настроении и застал меня телефонный звонок… нет, не друга. В отличие от многих я очёнь трепетно отношусь к слову «друг». Чаще всего я пользуюсь словом «знакомый». Конечно, знакомые могут быть разные, и я делю их про себя на «близкие знакомые» и «просто знакомые». Последних у меня очень много. Однажды залез в справочник своего телефона и обнаружил в этой группе 59 записей. 15 из них я удалил так и не вспомнив, что это были за люди. Ещё 15 я вычеркнул, поскольку общаться с ними «где-нибудь и когда-нибудь» у меня больше не было желания. Оставшиеся 29 записей решил не трогать из чисто практических, даже меркантильных, соображений.

Близких знакомых у меня гораздо меньше. А друзей практически нет. Я когда-то пытался понять где кроется причина такой расстановки, но, так и не выяснив окончательно, решил оставить как есть. Мои догадки строились на двух принципах – «виноват я сам» и «виновато общество». Я постоянно находил в себе какое-то недостатки – то я слишком поверхностный, то я слишком весёлый, то я слишком серьёзный и прочее. Но в какой степени общество виновато в том, что я такой? Ведь мир прожжён цинизмом, кругом одни фальшивые отношения, люди не желают видеть дальше собственного носа. При чём тут мои недостатки?

Так я на этом и остановился. Утешало меня то, что миллионы людей вокруг живут аналогичным образом и даже не задумываются. К тому же – это уже в отличие от большинства – у меня всё же были друзья и я, надеюсь, ещё есть. Те самые друзья, про которых в школе на уроках музыки пели: «Друг в беде не бросит, лишнего не спросит, вот что значит настоящий верный друг». Пусть и можно их пересчитать на пальцах одной руки, пусть и видимся мы крайней редко, но я знаю, что эти люди есть. Для них я и берегу слово «друг». Все остальные просто знакомые.

В мой двадцать пятый день рожденья мне позвонил приятель из категории «близких знакомых». Правда, это не значило, что у нас с ним было нечто общее. Просто встречался я с ним гораздо чаще, чем с другими. Я редко когда советовался с ним по жизненным вопросам, никогда не просил о помощи, не стремился убедить его в правильности какой-то мысли, старался не лезть в его проблемы. Он тоже о себе никогда ничего не рассказывал. Не могу сказать, что мне было с ним жутко интересно, но быть абсолютным одиночкой в человеческом обществе невозможно, вот и приходится искать тех, с кем просто говоришь.

Правда, нередко я пропускал его слова мимо ушей, ещё чаще его речь вызывала во мне жгучее недовольство, но ссориться и скандалить у меня не было желания. Где-то я с ним бездумно соглашался, а иногда – если тема казалась мне интересной – мог поспорить. Правда, бессмысленно у нас всё это выходило. Ничего нового в процессе этих споров не рождалось, и они очень быстро сходили на «нет», так и не успев начаться. И все же нечто общее в наших душах наблюдалось, а то как бы мы два года до этого общались?

Я согласился на его предложение посидеть в пиццерии, что недавно открыли на первом этаже жилого дома в спальном районе. В центр города ехать не хотелось, а тихое местечко в простенькой, без особых изысков, пиццерии казалось мне привлекательным. Тем более Павел – так звали близкого приятеля – пообещал компанию из двух очаровательных, по его мнению, блондинок. В принципе я уже представлял себе эту встречу и этих молодых дамочек, но особого пессимизма по этому поводу не испытывал. Я давно уже усвоил правило, что ничего хорошего и прекрасного со мной в этой жизни не случится, а, следовательно, надо радоваться тому низкому и приземлённому, что даётся.

Да, именно секс я считал главный радостью жизни. Пик наслаждения заставлял меня верить в то, что я ещё живу. А разве есть ещё способы ощутить жизнь в урбанизированном и экономически развитом обществе? В огромном мегаполисе, где ты каждый день выполняешь набор строго регламентированных функций, служишь винтиком непонятной тебе мировой экономической системы и раз за разом натыкаешься на лживую любовь и фальшивые чувства? При этом тебе не надо думать о еде, потому что её для тебя производит супермаркет и твой бумажник в общих усилиях?

Я никогда не оправдывал свою тягу к сексу. Я вообще не любил оправдываться и за что-то себя критиковать. Любой свой поступок я полагал единственно верным, и это помогало мне получать от жизни хоть какое-то удовольствие. Секс был той маленькой победой, которую я выгрызал у этого злобного мира. И накануне своего двадцатипятилетия я как раз искал девушку – некую среднюю пропорцию между своим идеалом и суровой реальностью – которая смогла бы помочь в получении удовольствий при этом не особо усердствуя в делах семейных и пафосных разговорах об «отношениях».

В общении с девушками я испытывал нечто похожее, что и в общении с Павлом. Только если рассуждения моего близкого приятеля казались мне хотя бы логически обоснованными, и я мог догадаться, почему он так думает, то с девушками выходила просто катастрофа. В связи с этим я предпочитал встречаться с женскими созданиями в больших компаниях – там их непроходимая «тупость» сливалась с общим весельем. К тому же я обожал строить из себя влюблённого Ромео, но для этого мне нужна была публика. Быть Ромео исключительно для Неё я не хотел. По крайней мере, это быстро надоедало. Я терял интерес к девушке после десяти минут единоличного разговора с ней и уже создавал план действий относительно секса.

Многие мои отношения заканчивались пощёчинами, но я не обижался. Понимал что иногда вёл себя действительно по-хамски. Но повторю свою мысль, наверное, в сотый раз: «А как же ещё вести себя в этом обществе?». Я давно отчаялся и похоронил мечту встретить ту самую единственную и прожить с ней всю жизнь. Могу заметить, что такие выводы я сделал отнюдь небезосновательно. У меня были на то веские причины.

Блондинки, которые я встретил в пиццерии, не поразили меня своей красотой. Но Павлик предложил заказать водки, и через час они стали вполне даже ничего. Потом кто-то кому-то позвонил, и столик на четверых превратился в столик на десятерых. Снова была водка, идиотские разговоры, показные попытки «ухаживать за дамами», шутки времён студенческой молодости и, наконец, я проболтался о том, что у меня сегодня день рожденье.

Я с самого утра зарёкся молчать про свой юбилей. С утра были звонки от родителей и родственников. Потом позвонили друзья. Я решил что хватит с меня праздничных событий и отправился на работу. В течение дня ни один из знакомых мне не позвонил. Я праздновал победу – мне не пришлось отпираться от криков, почему это я не устроил великую попойку по случаю появления ещё одного негодяя на этой земле. И Павлик меня тоже радовал – не помнил он про моё день рожденье. А может быть и не знал.

Но под водочку в хорошей компании я так расслабился, что решил признаться. И тут началось. Сперва я выдвинул присутствующим свою теорию насчёт бездарности своей жизни. И эти малознакомые люди стали меня о ней расспрашивать. Естественно, убеждая, что определенные радости в этом мире все же существуют. И минут через двадцать – после того, как я понял, что напился – моя жизнь обрела смысл. Я чуть ли не впервые поднял тост сам за себя.

А пиццерия как раз закрывалась. Дальнейший мой маршрут описывать трудно – я его не весь запомнил – и бессмысленно – он был типовым. Но в отличие от сотен предыдущих пьянок это празднование юбилея по-настоящему вселяло радость. Обычно я выпивал, отгоняя тоску, пытаясь влиться в безумное веселье, а тут я пил уже в приступе радости, жаждая продолжать веселье.

И почему бы мне, правда, тогда не веселиться? Мне всего двадцать пять лет и работал помощником руководителя в одной очень солидной компании. Я выполнял ряд обязательных функций, стремился, действовал и находил в этом какое-то утешение. Обладал статусом и достаточной заработной платой. И, думая об этом, я веселился. С кем только и где только я только не пил в свой двадцать пятый день рожденье. Мы перемещались и перемещались по ночному городу, спускали деньги в унитаз, а я не переставал радоваться.

Но утро было ужасным. Таким ужасным, что я снова зарёкся больше вообще никогда не пить. Так вот я и встретил последний день нашего мира. Это сейчас так легко рассказывать, а тогда было жутко страшно. Многие из тех, кто сразу не умер, потом просто сошли с ума, а я выжил, поскольку абстрагировался. Жизнь давно была для меня игрой. Я участвовал в ней как персонаж телевизионного фильма – трагическую роль я оставил лет так в двадцать три и переквалифицировался в комика. Элементы трагедии в моём герое ещё остались, но комическое начало возобладало.

Всё это и позволило мне с точностью до многих деталей запомнить тот роковой день. И теперь я просто хочу написать историю того дня и всего падения нашего мира. Зачем – я не знаю, но в своей жизни мне столько раз приходилось делать абсолютно бессмысленные вещи, что моё нынешнее жизнеописание кажется мне вершиной разумностью. Поэтому дорогой читатель – кто ты, я не знаю – устраивайся поудобней, если это ещё возможно в нашем убогом мире и прочти эту мою нелепую попытку осознать масштабы великого краха человечества…

Начало рабочего дня

Если я скажу что утро того дня было каким-то особенным, наполненным зловещими знаками, то это будет чистая ложь. И в тоже время, если я скажу, что это было самое обычное рядовое утро – вы мне не поверите, ведь это было последнее утро великой цивилизации, и что-то определенно должно отличаться. Поэтому я скажу, что в утре того дня были, как и свои специфические особенности, так и будничные приметы, но ничего прямо кричащего о грядущем конце света.

На улице светило солнце, и лёгкий ветерок обдал меня, когда я открыл балконную дверь. Часы показывали восемь утра. На ногах, учитывая вчерашнее веселье, я стоял вполне уверено, а вот голова болела. Выпив обезболивающее, я отправился в ванную и, занимаясь привычными делами, стараясь заглушить боль, размышлял об ушедшей, наконец, жаре. Лето и всё связанное с ним я просто ненавидел. Помню когда мои родители классе в пятом спросили у меня про любимое время года я без раздумий брякнул: «Лето». Ну а как ещё я должен был отвечать, если летом были самые большие каникулы? Я полагал, что школьник не может любить другие времена года кроме как лето, и потому я даже сам себе не мог признаться, что мне ближе зима.

Конечно, можно заявить, что у каждого времени года есть свои плюсы и минусы, одно сменяет другое, так устроена природа, и надо искать в этом радость. Но я с такими заявлениями согласиться не могу. Мне больше других нравиться зима и я хочу, чтобы она никогда не кончалась. Не знаю с чем связано такое моё желание: то ли с местом, где я вырос – это был небольшой северный городок, где холодное время занимало почти полгода – или же подобная любовь к зиме вызвана жестокой ненавистью к людям, ведь мороз, на мой взгляд, самое достойное наказание этому извращённому обществу. К тому же в холоде люди деградируют гораздо медленней, чем в тёплую погоду, и их пороки не так заметны.

Зимой я всегда чувствовал себя комфортней, и каждый приход лета воспринимал как катастрофу. Отпуск в это время я никогда не брал – знал, что отдохнуть смогу только там, где есть кондиционер, а за такими благами ехать далеко было не нужно. Я установил его в первый же год проживания в своей тогда ещё съёмной квартире. До сих пор вспоминаю, как замерзал, когда в марте отключили отопление, но за обогревателем в магазин я не отправился, а с приходом жары, купил себе кондиционер на следующий же день. Холод, конечно, тоже доставляет массу неудобств, но в сравнение с ужасами жары, они просто ничтожны.

В общем дома от жары я был надёжной защищён. Но оставалась одна проблема – появляться на улице всё равно приходилось. Пусть это и были краткие перебежки между машиной и офисом, домом и супермаркетом, но все же это доставляло мне массу неудобств. А теперь, наконец-то, жара ушла, оставив после себя просто тёплую погоду. В то утро мой градусник за окном показывал плюс пятнадцать.

«Самое то, – подумал я, выйдя из ванной, – Не жарко и даже померзнуть можно». Вслед за этим раздался привычный телефонный звонок. Водитель моего шефа будничным голосом сообщил, что будет возле моего подъезда, как всегда, через десять минут. Это как раз то время, за которое я успевал одеться и спуститься вниз.

Стиль моей одежды определялся местом работы. Сами понимаете, что в офисном здании большой корпорации ни в чём другом, кроме как в деловом костюме, ходить не положено. И все же не могу сказать, что я испытывал к костюму ненависть. Как раз наоборот. Временами он, естественно, казался мне железной сеткой, но надевал я его всегда с удовольствием. Застегивая на себе свежую отглаженную рубашку, завязывая на шее галстук, застёгивая дорогой ремень и накидывая пиджак я словно перевоплощался. Становился механическим роботом, безразличным ко всему, винтиком той самой неясной мировой экономической системы. Цинизм, ненависть и эгоизм возгорались во мне с большей остротой, когда я облачался в костюм. Я становился подонком и мне это нравилось.

Очень внимательно я отслеживал свой внешний вид. Это только глупый может сказать, что в классической мужской моде ничего не меняется – вроде как брюки, галстук, рубашка и пиджак, что же ещё можно придумать? На самом деле есть сотни мелочей, которые меняются каждый сезон. Я все эти детали старательно отслеживал. Только не подумайте, что моя квартира была завалена кипой глянцевых журналов, и я все выходные проводил в торговых центрах. Как раз нет – чтобы быть в курсе классической моды далеко ходить не надо. На нашем телевиденье, по всем каналам, каждый день идёт потрясающий сериал, везде он называется по-разному, но суть одна – новости.

Вот там я и подмечал всем самые последние тенденции в классике. Образцом для подражания служили ведущие. При этом я подмечал стиль одежды у членов правительства, президента, других первых лиц. Затем я приходил в лучший магазин мужской одежды, не очень долго присматривался и приобретал, как правило, один из самых дорогих костюмов, соответствующих последним тенденциям. Но ориентиром при выборе мне служила не цена – переплачивать я тоже не любил, потому и тщательно проверял соответствие костюма просимой за него сумме. Зарплата у меня была вполне приличная, и все же костюмы мне следовало приобретать немного дешевле, но в этом деле я не экономил. На еде мог экономить, на развлечениях, но на костюмах – никогда.

Правда, и делал я такие покупки не часто. Три месяца один костюм всегда оставался актуальным. Другое дело галстуки и рубашки – там мода менялась быстрее, хотя в больше степени она ходила по кругу. И все же новый галстук с рубашкой я приобретал почти каждый месяц – вещи имеют свойство надоедать. А каждые три месяца я перебирал свой шкаф и не актуальное отправлял в дальний угол кладовки. На тот случай когда круг моды повторится.

В тот день я одел купленную в прошлом месяце голубую рубашку и совсем новый галстук с широкой полоской, естественно, в тон к рубашке. Костюм был чёрный, из шерсти, в едва заметную ровную белую полоску – конечно, приталенный, как и полагалось тогдашней моде. Выглядел я как всегда идеально. Но вот моё внутреннее состояние продолжало желать лучшего. Голова все ещё болела. Сбитые жизненные ритмы тоже давали о себе знать. «Ничего, к обеду уже всё пройдёт», – с такой мыслью я закрыл свою квартиру и направился к лифту.

Возле подъезда меня уже должен был ждать Валера – водитель шефа, но в то утро его машины я не обнаружил. Подождав пару минут, я достал мобильный и набрал его номер. Оказалось, он застрял в небольшой пробке и будет только через пять минут. Такое, конечно, уже бывало, но Валера – профессионал, и сообщал о подобных проблемах заранее, ещё при первом звонке. А в то утро его система расчёта времени и пространства, видимо, дала сбой. Мне показалось, что это случилось впервые. Он всегда был очень пунктуален и блестяще справлялся со своей работой.

Закончив разговор, я тут же запустил в своём телефоне программу чтения книг. Эта привычка появилась у меня ещё в университете. Каждую свободную минуту я погружался в чтение – в любом месте и на сколь угодно короткий срок. В начале это было достаточно трудно, ведь чтение, особенно художественной литературы, это такой закрытый процесс, требующий концентрации и хорошего настроения, но со временем я привык. Таким образом, я развил блестящее умение – быстро переключать внимание. Ещё в университете на скучных парах я отметил, что если целый час думать или заниматься чём-то одним – болтать с друзьями, читать книжку, вслушиваться в лекцию, записывать лекцию – это очень быстро надоест. А если грамотно распределять эти процессы, то время летит быстрее и приносит больше пользы – везде успел. В конечном итоге эта способность привела меня к умению контролировать мысли. Нигде специально я этому не обучался, просто несколько лет тщательных тренировок, немного силы воли и ты всегда и везде можешь концентрироваться на том, что тебя волнует.

Но вот в тот день эта моя выработанная программа дала сбой. Также как Валера не сумел сразу определить время, через которое заедет за мной, также и я не смог сконцентрироваться на тексте. Я читал слова, понимал смысл, возникал интерес – я всегда подбирал остросюжетные произведения, но что-то пошло не так. Какой-то вирус проник в мозг, и мысли стали вращаться без моего контроля, сбивая с предложений книги и забивая их смысл.

«Ну и зачем тебе это всё? Ещё один поганый день, который ничего в твоей жизни не изменит. Что ты из себя вечно строишь? Самому не противно? Кому нужна эта твоя игра? Ради чего ты её ведёшь?». Испарина выступила на лбу, нервная дрожь пробежалась по всему телу, а наглаженный воротник рубашки стал резать шею. Лёгкая белая дымка покрыла солнечный круг в небе, и понял что сегодня возможен дождь. «Влажность повышенная, – пытался я себя отвлечь, – Потому и потеть начинаю, плюс вчерашнее веселье, отсюда и нервная дрожь».

Жил я в хорошем спальном районе, застроенным новыми домами. Недалеко находился крупный супермаркет. Рядом с домом располагалась школа. Я огляделся по сторонам и отметил то, что встречу ещё несколько раз в тот роковой день, а именно тишину. Слабый ветерок дул в лицо, но я не слышал шума машин, голосов людей и прочей городской суеты. Женщина прошла по тротуарной дорожке, вроде бы стучала каблуками, но я её не слышал. Она была словно фон – декорация. Волнение подкашивало мне ноги, к горлу подступил сухой комок, а в сердце закололо. Я смахнул со лба испарину, но городской шум не возвращался.

Я ещё раз огляделся, и у меня возникло чувство, что мир вокруг не настоящий. Дом, фонарный столб и тротуар – бутафорные, поставленные специально для какого-то спектакля. Вся земля это театральная площадка, а мы пытаемся в ней жить настоящей жизнью, но сами того не ведая – играем. Шекспир был первым, кто сказал, что мир это театр. А в четырнадцать лет я случайно услышал песню, строчки из которой надолго стали девизом моей жизни: «Пусть продолжается кино, мы все актёры, мы в игре, кто виноват, что я бездарно так играю?».

«Но зачем играешь? Неужели тебе нравится эта поганая жизнь? Что ты находишь в этих низких наслаждениях? Почему ты всё дальше и дальше уходишь от мечты?». «Да невозможно мечту осуществить, – злобный оскал появляется на моём лице, – Нельзя получить в этой жизни то, чего хочешь. Здесь по-другому не выжить, если не начнёшь играть, то и с ума можно сойти. Я уже всё это прошёл и в мыслях утвердился… Да где же Валера? Сказал, что через пять минут будет, а уже, наверное, полчаса прошло. Где он?».

Я убрал телефон в карман и посмотрел на часы. Время текло, но очень медленно – всего две минуты прошло после разговора с водителем шефа. Я ослабил галстучный узел и расстегнул верхнюю пуговицу. Особой жары вроде бы не чувствовалось, воздух был прохладным, но душным. Солнце нагревало чёрный пиджак, а духота приклеивала рубашку к телу, выдавливая из организма влагу. Я постарался вспомнить о сегодняшних делах, хотел поразмышлять над предстоящими встречами, но голова не слушалась. Туда всё лезли и лезли переживания давно позабытой юности. Хоть я и твердил себе, что давно и навсегда всё решил, периодически я все же возвращался к проблеме счастья и смысла жизни.

Не один раз я просыпался с той самой мыслью: «Зачем?». Я смотрел в зеркало и хотел его разбить. Ненависть к самому себе прожигала насквозь. Нередко даже слёзы подступали от жалости и бессмысленности собственной жизни. Но звонил Валера, и приходилось вновь надевать костюм, переключаться на текущие проблемы и всё дальше прятать высокие идеалы и настоящие желания. Труднее было по выходным, благо в работе помощника руководителя они выпадали не часто. И все же когда я отдыхал, мне звонили знакомые, звали в свои компании, я сам мог позвонить и напроситься на многие встречи, но так тошно становилось от собственной жизни, что хотелось себя придушить. Иногда от подобных состояний спасал алкоголь, но со временем он надоел. Я понял, что это лишь побег от собственного бессилия и, как и всё прочее, не имеет смысла. Тогда я ударялся в физические нагрузки или старался ещё на что-нибудь переключиться.

Но те первые минуты – до того как я решал, чем разогнать тоску, были очень сложными. Я так остро ощущал в себе пустоту, что готов был рыдать от отчаяния. И около двух месяцев назад, когда меня снова так «пришибло», я подошёл к большому зеркалу в прихожей и крикнул своему отражению: «Ну чего тебе надо? Счастья? Душевного спокойствия? Любви? А кто тебе обещал, что всё это можно получить на земле? Ты что договор с кем-то подписывал? Или контракт где прописано было что в случае твоего появления на земле тебе даруется счастье, любовь и мир в душе? Говори же, обещал тебе это кто-то? Нет?! Так чего ты бесишься? Были у тебя двадцать секунд радости? Было у тебя высшее наслаждение? Были?! Так вот знай, это и так чрезмерно много. Большинство не познают и этого, так что успокойся. Жизнь это война приятель, а ты солдат и цель у тебя одна – выжить. Всё остальное не важно».

Я вспоминал эту свою речь самому себе, пока ждал Валеру утром того дня. Навязчивые мысли постепенно отступали. Порыв ветра отозвался гулом в моих ушах. Облака на небе расступились. Яркий солнечный свет заливал серый асфальт. Звуки городской суеты стали проникать в мой двор. Ощущение декораций пропало, и я окончательно успокоился, когда увидел знакомую иномарку представительского класса, подъезжающую к моему подъезду.

Следующий фрагмент

Ваша оценка: None Средний балл: 7.3 / голосов: 32
Комментарии

че то пока связи с апокалипсисом не видно...ну а вобщем интересно

Да захотелось написать нечто оригинальное в уже ставшей классической темой. Вот и остановился на том, чтобы отобразить апокалипсис через внутренее состояние, сделать упор не на внешнее, а внутренее. Хотя и внешнее, безусловно, скоро появится.

аааа много буков некоторые абзацы пропускал

А мне понравилось. Много, но вполне читабельно. Хотя не помешало бы хоть начало апокалипсиса сюда вставить. Поставил 9, жду продолжение.

Вообще восемь, но поставил десять, а то рейтинг убогий какой-то =)

да а про жизнь хорошо подмечено

Очень хорошо написал, похвально, читается легко. Широко раскрывается внутренний мир и состояние героя. мало кто так описывает!

Спасибо большое! Стараюсь! Следите за продолжением и обязательно отписывайтесь - хочу чтобы мой рассказ оставался таким же интересным на протяжении всех глав. Это, в первую очередь, чтобы вам было приятно проводить с ним время, и я знал где что лишнее возникает.

Быстрый вход