Последний день. Глава 1

Последний день.

Пожалуйста, подвергните критике - хочу узнать, какой я бумагомарака=)

Глава 1. "Возвращение"

Ветер злобно завывал, швырял колючий снег в стекла очков, пытаясь сбить с курса. Скулы свело, даром что на лицо до самых пластиковых очков был натянут на бандитский манер шерстяной платок. Руки я ощущал слабо, только по тому, что они иногда бились о бока пуховика. Единственное, что я мог – это передвигать ногами да изредка подносить к глазам компас, чтобы не заблудиться.

Из – за чертового снега видимость (и так в условиях вечной ночи небольшая) сократилась до минимума, диод выхватывал лишь метра полтора впередилежащего пространства. Конечно, я бы менее продрог, если бы зашёл по пути на «Перевал», так называли этот подвальчик-бар на пути между Физичкой и Биохимкой. Но пошли слухи, что тамошние вступили в соглашение с канализацией. А мне это не нужно.

Я вновь остановился, чтобы свериться с курсом. Пришлось согнуться пополам, чтобы свериться с компасом. Металлическая полоска на синей части стрелки упорно указывала влево и вверх. Значит, я иду верно. По моим подсчетам, до Физички осталось метров сто, не больше. Оставалось надеяться, что рядом с корпусом Физинститута не бродит какая-нибудь зверушка, которую голод заставил пересилить инстинкт самосохранения – с полупустым магазином, да ещё и с онемевшими руками я много не навоюю.

Темно – хоть глаз выколи. Но за двадцать с лишним лет без солнца можно привыкнуть.

- Мать!..

Нога подкосилась, я упал на колено, удержав равновесие нелепыми взмахами рук. Ещё немного, и у меня начнется переохлаждение. Руки уже начинало потряхивать. Не без труда встав, я продолжил идти. Не хватало, чтобы я замерз в трех метрах от дома.

Спустя некоторое время диод выхватил облупленную громаду - мой пункт прибытия, конечную станцию, надежное убежище – Физико-математический институт города Сколково, или, как его пренебрежительно называют торгаши, Физичку. Над дверями, запрятанными в греческом стиле в нишу с колоннами, будто маяк, горел одинокий фонарь – комендант приказал когда-то направить сюда отдельный кабель, чтоб его запитать. Кстати, именно как маяк – караванщики жаловались, что не могли найти в темноте вход.

Дверь вроде как выглядит по уровню снега. Но на самом деле под ней полностью была скрыта вычурная многоступенчатая лестница шести метров…

Оставшееся расстояние до дверей я преодолел бегом, даже озноб будто спал. Схватившись за огромную бронзовую ручку, дернул на себя, дверь нехотя открылась. Хорошо, что её не засыпало, а то и правда нашли бы меня перед самым входом, синего и звенящего при ударах.

Внутри окрепший свет диода выхватил помещение, где раньше была проходная – из пола торчал штырь отпиленной кем-то металлической «вертушки», слева до сих пор стоял стол охранника, а на нём газета со сканвордами, являвшаяся некой достопримечательностью среди местных жителей. За проходной был холл, круг света заползал по стенам, выхватывая куски мебели, стены с безобразной лепниной и богато отделанную кованным орнаментом лестницу. На пыльном полу явно выделялась цепочка разномастных следов, уходящая под эту самую лестницу, под которой за дверью располагалась вторая лестница (бетонная и уродливая), ведущая к бункеру.

Хрустя снегом, зацепившимся за протектор ботинок, по бетонным ступеням, я подошёл к двери бункера. Как и полагается порядочным дверям бункера, выглядела она жутковато – размером со стандартный дверной проем, но мрачноватая, покрытая желтыми пятнами неясного происхождения и кое-где царапинами, с висящим справа ящиком домофона, короб которого выглядел не лучше двери. Диод выхватил на стене надпись черным маркером: «Добро пожаловать домой, сынок». Юмористы, блин…

2548

Пальцы в перчатках не слушались, два или три раза я промахнулся и нажал другую клавишу. Наконец пароль был набран, и динамик разлился в судорожных хрипящих звуках, на заднем фоне которых играла мелодия. Высоцкий, «Гимн физиков».

Услуга «Гудок» для вашего входного домофона… Пора бы ремонтникам его прозвонить.

Спустя минуты три музыка перестала играть. Из динамиков послышался знакомый голос одного из людей бункера с характерным «косяком» произношения:

- Это хто?

- Санпединстанция.

- Чего?!

- Нарышкин, ты чисто по средам такой тупой? – он и вправду не отличался высотами интеллекта, а терпение моё быстро таяло, - Кротов я, едрить твою налево, ты калитку откроешь, или я тут замерзать остаюсь?

Вместо ответа ухнули гермозатворы, на уровне дверного глазка зажегся зеленый огонек. Я потянул на себя ручку, правое плечо заныло. Меня обдало теплым воздухом. Я быстро шагнул внутрь комнаты (ухом уловив ворчание обиженного Нарышкина из домофона), а если быть точнее, то не комнаты, а грузового лифта – со стенами, покрытыми декоративными панелями под дерево и страшным, затертым за двадцать лет до безобразия полом. На потолке горела небольшая энергосберегающая лампочка – на этом месте кончается владение темноты, безраздельно царящей наверху, на закрытой шестиметровым слоем снега земле.

Пальцы на память ткнули в кнопочку с указывающей вниз стрелкой. Лифт дернулся и неторопливо потащился вниз. Я скинул капюшон, попытался развязать непослушными пальцами узел платка. Пальцы путались в ткани и двигались с замедлением, так что узел затянулся только туже. Наконец сдернув завязанный платок через голову вместе с упавшими очками и шапкой, я медленно осел на пол и принялся судорожно глотать теплый воздух.

Теперь я дома.

И тут события последних нескольких дней накатили на меня. Сначала сердце сжал страх, потом вдруг ужасно захотелось спать. Мерно гудящее пространство лифта перед глазами покрылось цветными пятнами, пол вдруг оказался ужасно уютным, и я нырнул в полусон-полуобморок.

***

Мне было пятнадцать лет, когда пришёл Последний День.

Как сейчас помню – декабрь, где – то часов пять. Суббота. Жду отца в его кабинете на третьем этаже Физинститута (мы должны были идти с ним в ДК). Отец разгребает бумажки за своим огромным, вселяющим в душу благоговейный трепет столом темного дерева. Я вижу лишь его макушку с просвечивающейся сквозь рано поседевшие волосы (память о командировке на горячую точку) кожей и семитский нос с цепляющимся за него пенсне, которым он уткнулся в чтение очередного отчета. Так тикают минуты.

Тик – так, тик – так…

- Ты еще долго? – мне уже надоело ждать.

- Сейчас, Лёня, подожди минут пять, – отец поднимает голову от отчета. – Десять. Пятнадцать… Знаешь, иногда мне кажется, что этот город построили лишь для того, чтобы мы переводили на мусор как можно больше бумаги. Я уже месяца два не занимался опытами – всё разгребаю этот макулатурный хлам. – он хмыкнул - Ладно бы был интересный сюжет, интрига там, я не знаю, взаимодействие персонажей… А то вот, послушай.

Он приподнялся со своего места, и вытянув перед собой листок, начал с выражением читать:

- «Третьего, точка, двенадцатого, точка, при инвентаризации была обнаружена пропажа одной, в скобочках цифра один, индуктивной катушки и трех, в скобочках цифра три, осциллографов образца тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Просим разыскать виновных и возместить ущерб, причиненный институту». И далее – три листа отписок, доказывающих, что именно я, а не директор, должен заняться этим. Меня это уже…

Дверь, ведущая в кабинет, распахнулась, в комнату влетел помощник отца – Валера. Я его хорошо знал – не раз он мне проигрывал в карты, когда приходил в гости к отцу. Обычно аккуратный во внешности, сейчас он был растрепан, словно только что проснулся прямо в лабораторном халате.

- Михаил Исаакович, почему вы ещё не вышли?!

- Что за тревога, Валера?

Молодой ученый запнулся, и непонимающим взглядом уставился на отца. Потом взгляд его прояснился, он медленно проговорил:

- Так вы ещё не знаете?

- Что я должен знать? Валера, не тяни кота за хвост! – отцу передался страх помощника

- Только что по ТВ выступал президент. – Валера говорил всё так же медленно, краска уходила с его лица, - Сигнал «Атом».

Отец медленно осел на стул. Листок выпал из ослабевших рук и медленно, с чувством собственного достоинства приземлился на ковер.

- Всё. Довые…лись.

Мне казалось, что он сидел целую вечность, обхватив руками голову, а Валера стоял перед ним, сжимая и разжимая кулаки и кусая до крови нижнюю губу. Наконец отец поднялся и подошёл ко мне, на лице блестели слёзы. Он положил мне руку на плечо и уверенно сказал:

- Ладно, Лёня. Выдержим. – и обращаясь к Валере, - нам вниз?

Мы втроем вышли из кабинета и спустились к тому самому лифту с домофоном и дверью, которая в те времена выглядела гораздо лучше– входу в наш последний Дом.

Самой страшной была первая ночь.

В зале для собраний, где находился маленький телевизор, присоединенный к антенне снаружи, народа было под завязку. Вокруг стоял гул, как на море – плач тех, кто оставил в других городах родных и близких, полупьяное бормотание, шепот надеющихся на лучший исход, безумные несвязные вскрикивания и матерные угрозы в адрес власть имущих сливались и перекрывали друг друга, и только изредка выныривало какое-нибудь отдельное слово. Тишина наступала только тогда, когда телевизор ловил официальный канал и начинал говорить диктор.

Первый раз он появился часов в шесть – рафинированный и довольный, он с радостью поведал, что вскоре враг будет уничтожен справедливым ядерным ударом, и через некоторое время тревога «Атом» будет отменена. Часа через три диктор выглядел уже не таким уверенным, но ещё преисполненным оптимизма: не все ядерные заряды достигли врага (помешал злостно расставленная ПРО), но наши ядерные войска готовятся к повторному удару. Через час вместо него на экране появилась женщина – я никогда её не забуду. Белокожая и светловолосая, с маленькими голубыми глазами и огромными азиатскими скулами, она пропищала в микрофон, что «враг наносит ответный атомный удар по России, тревога «Атом» объявляется всенародной, так как в войну вступили друге ядерные державы». Потом она вдруг швырнула в сторону листы с текстом и закричала, что проклинает тех, кто начал эту войну, что не может читать это в эфире, что у неё жила на севере сестра… на глазах у нас двое молодчиков скрутили её прямо в эфире, а она всё кричала до самого момента, как экран покрылся черно-белыми точками.

Телевизор больше не ловил ни один канал. В эту ночь никто не спал.

В десять часов утра Валера позвал меня к отцу в одну из комнат жилого этажа. В комнате кроме нас троих были ещё четыре человека – Малов, директор института, его секретарша, Скобелев – один из коллег отца и какой-то прыщавый парень лет двадцати пяти – тридцати в комбинезоне и кепке с логотипом «СФМИ».

Отец стоял у прибора, как две капли напоминающего перископ на подводной лодке, держась за боковые ручки. Парень в комбезе стоял рядом с ним, судя по всему объясняя отцу, как правильно пользоваться этим оборудованием. Остальные трое сгрудились в углу комнаты, горячо о чем-то споря, махая руками и брызгая ядовитой слюной колкостей. В тот момент, когда я зашёл, Малов как раз с отвратительным причмокиванием говорил коллеге отца:

- Да что этот сопляк понимает? Да…

- Павел Георгиевич, не надо ля – ля. В конце концов молодой человек единолично организовал эвакуацию, а это, согласитесь, немало. К тому же в инструкции…

- Да плевать я хотел на ваши инструкции! – из рта Малова полетели капельки слюны, - я директор института! Кому, как не мне, быть комендантом!

Секретарша молчала. Она была стратегом.

- …В инструкции о сигнале «Атом» четко сказано – комендантом должен быть тот, кто в мирное время ухаживал за коммуникациями бункера, - не обращая внимания на крик директора продолжал Скобелев, - И если вы считаете, что можете опровергать…

- Что за хренотня здесь происходит? – подойдя к отцу, спросил я шепотом.

- «Битва за капитанский мостик тонущего корабля» - оторвав взгляд от перископа также шепотом ответил отец, - Понимаешь, сейчас решается, кто будет главным на ближайшее…

Внезапно директор схватил Скобелева за грудки. Видимо, он думал, что мировое светило науки не окажет особого сопротивления. Напрасно. Резким движением левой руки сдернув с себя очки, Скобелев боднул Малова в лицо – из сизого с синими прожилками носа хлынула кровь, и нанес согнувшемуся противнику сокрушительный удар в челюсть. Малов немного покачался на месте, а потом оглушительно упал прямо на холодный пол. На столе упал стакан. Всё это заняла всего пару секунд.

- …Время. – Закончил отец. Некоторое время он разглядывал поверженного директора, а потом уже не скрываясь спросил. – Ну-с, коллега, и где вы такому научились?

- Я родился в плохом районе – Улыбнулся Скобелев, водружая на нос очки. - Приходилось часто иметь дело с местными хулиганами разной степени уголовности. Что мы будем с ним теперь делать-то?

- Я сейчас распоряжусь, чтобы Павла Григорьевича перенесли в его комнату, - подал голос паренек в комбезе.

Отец остановил было сорвавшегося к двери комбинезононосца:

- Не надо, Роман Сергеевич. Во всяком случае, не сейчас - надо кое-что важное обрисовать. В инструкции сказано, что при ядерной атаке в первые двенадцать часов эвакуации надо решить, что будет комендантом – это вроде как управляющий бункера. Приоритет отдается инженеру по коммуникациям БДТП – то есть вам. Собственно, выбор был между вами и директором НИИ, но последний, - отец кивнул на распростертое тело, - себя дискредитировал. Так что с этого момента вы – комендант БДТР физико-математического института, - косая улыбка, - разделяйте и властвуйте, Роман Сергеевич.

Скобелев начал рассказывать что-то новоиспеченному коменданту, и взяв его за руку, повел к выходу из . За ними потащилась секретарша – как я говорил, она была стратегом, и держала нос по ветру. Отец ещё раз заглянул в окуляры перископа, а потом обратился ко мне:

- Политика, Лёня. Политика. Я подозревал, что мой патрон сразу же потащит одеяло на себя, но чтоб вот так… Ладно, Бог с ним, с патроном, я тебя не для того звал. Ну-ка, взгляни сюда.

Он уступил мне место за перископом, и я прильнул к прорезиненным окулярам глазами. В стеклышках зияла абсолютная, ничем не прерываемая тьма.

- Он сломан?

- Отнюдь. Часа два назад на востоке было видно даже вспышки ядерных взрывов. – отец помолчал. Он был бледен, и кажется, готов был упасть в обморок, - Это, Лёня, называется ядерной зимой. Насколько я понимаю, облака пыли, поднятые взрывами, взметнулись в воздух и перекрыли доступ к солнцу. Вчерашний день был последним в истории человечества. Теперь нас ожидает вечная ночь и новый Ледниковый период.

Спустя три дня после этого разговора с нами через телефонную сеть, соединявшую все бункеры Сколково, поочередно связались остальные институты – Биохимический, Гуманитарный, Географический и даже БДТП «Зеленый квадрат», находящийся в районе частных домов, принадлежащих высокопоставленным ученым и разнообразному начальству. Чуть позже связались Студенческий городок и Иностранный Корпус Сколково. Иностранцы сообщили, что в БДТП Института обороны имени Жукова творится заваруха – в ходе эвакуации насмерть задавили инженера бункера, и генералитет, находившийся там, решил взять власть в свои потные руки. Естественно, рук оказалось слишком много, и генералы начали грызню, прибегнув к помощи солдат и оружия.

Молчала только Администрация. В Администрации Сколково находился самый огромный шестиэтажный бункер, в который в теории смогла бы укрыться большая часть населения. Ходили слухи, что внутри находилась небольшая АЭС, но они так никем и не подтвердились – двери административного БДТП были плотно закрыты, а звонки туда не давали ровным счетом ничего.

Шли месяцы. Самые пессимистичные ожидания не оправдались – люди, которых судьба загнала под землю, стали жить в новых для себя условиях, и притом довольно неплохо. Через месяц на Оборонке власть взял в свои руки один из грызущихся генералов и установил жесткий порядок (многие подозревали, что от него попахивало тоталитаризмом). Оборонка стала закрытой для посетителей, но оборудование и умельцы позволили ей стать в монополистом в производстве одного из самых важных инструментов постапокалиптического мира – оружия.

Бункер был построен вполне себе неплохо, сколько я себя помню, система жизнеобеспечения не давала сбоя ни разу. Генераторы, расположенные на территории института, терпеливо перерабатывали ветровую энергию в электричество (когда был ветер, естественно), которое потом либо давало свет, либо растекалось по бункеру теплом, что обеспечивало комнатную температуру, когда за бортом переваливало за пятьдесят в отрицательном значении.

Пошли первые караванщики. Первым был парень по прозвищу Архангел, живущий на Гуманитарке: бывший руководитель школы выживания, он совершил путешествие по все поселениям, и учил их жителей выживанию в условиях вечной полярной ночи. Пищи, хранящейся в холодильниках, хватило на два года, за это время из запасенных семян вырос свой «огородик», с которого мы теперь и питаемся. Сергеевич, оказавшийся неплохим менеджером, с огромным трудом договорился, чтобы с Биохимки нам переслали поросят (две особи эвакуировали из университета вместе с персоналом), и вот – уже есть скотный двор.

В общем, строители учли почти всё, кроме одного. Когда сработал сигнал тревоги, в бункер забилось народу раза в два больше, чем предполагали создатели: сами ученые, персонал, администрация и ещё какие-то непонятные личности, о причине нахождения которых в университете до стих пор никто не может толком рассказать. Комнаты, рассчитанные на комфортное проживание одного – двух человек пришлось делить на троих – четверых. Потом, спустя несколько лет, когда была налажена торговая связь с другими университетами, к нам продолжался наплыв народа – то человек полаялся с комендантом, то выгнали за долги, то путешественник решил остепениться… Коридоры, спортзал и зал для собраний (непонятно зачем построенный) постепенно заполнялись сколоченными из всякого мусора хибарами, палатками, а иногда просто матрасами. Комендант с трудом отвоевал учебный класс с душем и фермой–огородом от жаждущих личной койки людей – личное пространство, конечно, важно, но кушать, мыться и учиться важнее.

Как и в большинство «бомбоубежищ длительного типа проживания» (кажется, так расшифровывается в документах БДТП) наш бункер был двухэтажным – сверху жилые комнаты, а снизу лаборатории, душевые, склады и недлинный, где-то метров в двести коридор–аппендицит: до войны хотели соединить этим коридором наш университет и Биохимку, но не успели – День Тыканья В Красные Кнопки грянул раньше. Теперь в этом коридоре находится свиноферма из тех самых поросят.

Так я и прожил эти двадцать четыре года – до того самого дня, с которого начинается мой рассказ.

Ваша оценка: None Средний балл: 7.5 / голосов: 25
Комментарии

Неплохо, твёрдая 7, жду продолжения.

ТРЕПАН?? Или показалось..

9

Показалось. Его снова затерли -и он ушел...

Не полохо, но в столь малой системе поддерживать жизнь на должном уровне невозможно...

читается легко, сейчас вторую часть буду поедать :)

Shark почему невозможно? жить захочешь будет возможно.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

очередный зомбо день...

Быстрый вход