Кто такие Судьи? (Мистический апокалипсис)

Просьба та же: оставляйте комменты, я приму к сведению любую рациональную критику=)

Александр Козырев

Игорь Закурдаев.

Пролог

Кто такие Судьи?

Конечно же, я не знаю ответа на этот вопрос, хотя многие, узнав, что я их видел вживую (если, конечно, можно так говорить о Судьях), начинали с пеной у рта расспрашивать меня: кто они такие, на что они похожи и т. д. Всё, что я мог сказать – с негодованием отбросить версию о инопланетном разуме: просто потому что глупо думать, будто существа с другой планеты будут лететь до нас туеву хучу лет, чтобы устроить кровавую резню, а потом исчезнуть – как будто и не было тюрем с развешенными гирляндами мертвых тел, не было сумасшедших, гоняющихся за людьми с топорами, не было сотен людей, в один час выпрыгнувших из своих окон, не было ничего... Причем мне ли не знать, что они вырезали не абы кого! Нет, черт возьми, эти твари выбирали жертв по каким – то своим принципам, которые человеческий мозг не поймет наверное, никогда. И я бы… не сказал… что сочувствую жертвам.

Потому что они были осуждены. Не людьми – человечешки со своими грешками, мелкой жадностью и глупостью не могут судить себе подобных справедливо. «И пусть кинет в нее камень тот, кто без греха». Нет, где-то там, за гранью человеческого собрались Они, и судья в черной мантии дал слово прокурору, собираясь разобраться в этом очень непростом деле. Прокурор начал перечислять все, в чем обвиняется подследственный (на самых страшных местах публика ахала, сраженная циничностью преступника), и с каждым словом адвокат опускал вниз голову –он не мог найти даже какие-нибудь контрдоводы, чтобы хотя бы немного сгладить наказание. И судья вынес приговор, справедливый и древний, как сам мир. Око за око, зуб за зуб.

Удар молотком. Конец суда.

***

А начиналось всё со слов:

- Ну что, попрешь с нами вечером за урожаем?

Закурыш вновь собирал нашу бригаду для заброса в Ворошиловск. В детстве мы все шестеро – я, Лось, Хохол, Трос, Глюк и сам Закурыш - жили в этом городе и гоняли по здешним дворам в футбол, ходили в 1-ю городскую школу (хотя и в разные классы), потом выучились в местном же ПТУ на работников городского завода металлоконструкций. Правда, долго мы не проработали: грянули 90-е, и раз в неделю на завод открыто, не таясь, начали приходить накаченные молодцы из местной наспех сбитой бандитской группировки и требовали с директора «за крышу» (тогда-то Трос и свалил под крыло к одному из местных авторитетов). Потом пошли устаканенные нулевые, и завод, перенесший засилье жадных до денег отморозков, начал медленно крошиться под давлением вышедших из тех самых группировок бизнесменов и таких же жадных бюрократов – попёрла начальственная чехарда, с завода начало тихо пропадать оборудование, потом его купили московские бизнесмены (которым просто надо было добить и так единственного, еле дышащего конкурента), и к названию Ворошиловска навсегда прикрепился ярлычок «моногород».

Наконец завод приказал долго жить, и власти района решили спешно эвакуировать население. Только сделано это было в незабываемой манере. Как сейчас помню: ночь, холод и армейский грузовик с вооруженными людьми, которые стволами загоняют тебя на место в кузове. Немногие успели вообще забрать вещи, а десяток человк вообще пересылали в нижнем белье. Честно говоря мы думали, что начилась война. Ан нет - облагородило наше дорогое начальство. Был потом жуткий скандал, многих повыкидывали с кресел (глава района еле удержался). Многие попытались вернуться за вещичками, но в городе начался бардак - охреневшие от наживы мародеры, не соображавшие ничего бомжи, кормившиеся награбленным бандиты и простые деревенские ребята, которым очень нужны были деньги - вот новые жители Ворошиловска. Люди поездили-поездили да и перестали - жизнь дороже.

Да, мы мародерствовали. Население перешвыривали в спешке, и в опустевших, заселённых только крысами и бродячими собаками пополам с бомжами многоэтажках лежало много ценного - кто то забывал имущество - золотишко там, колечки, кто-то оставил магазинные склады, забитые под завязку всяким барахлом, а кто-то, серьезно надеясь сюда вернуться, делал нычки, которые мы с подачи любителя фантастики Закурыша называли хабаром.

Это был уже наш десятый, «юбилейный» заброс. Раз в месяц-два приходилось собираться и переться на старом разбитом уазике-таблетке Троса, приобретенном им еще во времена его бурной молодости семнадцать километров с места нашего теперешнего проживания, Тимофеевки, до бывшего моногорода. Я разделяю мнение Глюка не понимаю Закурыша и Хохла, которым нравятся эти довольно рискованные путешествия, но отказать не могу – просто в деревне, которая и раньше жила только совхозом, много не заработаешь. Вот и приходилось раз в месяц вновь брать диод, ствол и сумку, залазить в дряхлый, воняющий потом уазик и трястись по забытому Богом и дорожниками асфальту. Но возвращался я, как правило, не с пустыми руками, и лишь это заставляло меня вновь отвечать на традиционное «ну что, попрешь с нами вечером за урожаем?» не менее традиционное:

- Понятное дело. Вечером так вечером.

Как стемнело, мы собрали мародерскую снарягу и выехали из деревни на трассу – за рулем глухо матерящийся, когда авто подпрыгивало на очередной кочке Трос, на месте смертника Лосев по кличке Лось – единственный, кого Трос более ли менее принимал как своего, а в кабине мы – разряженный в разноцветные тряпки Глюк около двери (мы его так называли, потому что он ещё в школе приторговывал травкой и честно считал себя хиппарем), согнувшийся в три погибели шпала-Хохол, для двух с лихуечком метров которого в кабине явно не хватало места, Закурыш, в своей неизменной синей куртке с капюшоном и я. На этот раз мы решили закинуть свои кости в один из крайних районов – после прошлого раза, когда Трос со психа завалил двух «ребятишек», пасущихся около площади, в центр нам не хотелось – пошли слухи, что менты начали запускать патрули по городу. На окраине Ворошиловска было, если можно так сказать, безопаснее – стражи беспорядка сюда не лезли: очень уж была вероятность, что тело зазевавшегося милиционера потом нашли бы в каком-нибудь подвале с перерезанным горлом.

- Слыхали, типа что чувак какой-то около предмостной клад нашел? - первым подал голос после долгого молчания Глюк.

- Сундук мертвеца и бутылку рома? – прогудел Закурыш, поглаживая светловолосую лопатообразную бороду. Больше всего Закурыш напоминал мне интеллигента, ушедшего в леса - плечистый, бородатый, с рычащим совсем по – таежному голосом, но при этом в квадратных очках и с головой, в которой пылилась уйма нужной и не очень информации.

- Нет, Зака. Без приколов. Типа от нечего делать мусорный бачек просканировал, а там черный мешок. Ну, думает, дай достану. Открывает, а там: мешок героина на несколько кило, котлета баксов и погремушки всякие. Ну, чувак не дурной – хвать пакет и в райцентр, там через знакомых герыч разработал – говорят, на пол-лимона выгорело, и теперь живет в шоколаде.

- Херня это всё – пробасил откуда-то с потолка Хохол, - не верю я в этот прикол про клады…

- Ну а сам ты когда сорок косарей в морозильнике нашел? – не сдавался Глюк, - че скажешь, тоже херня?

- Так одно дело в хате под замком, да ещё в морозилке найти, а совсем другое – в мусорном баке. Да ещё дурь.

- Ну не знаю, господа, не знаю… - протянул Закурыш, - опросим третью сторону. Вот ты, Еврей, как считаешь – мог товарищ в баке хабар найти или нет?

Еврейских кровей во мне нет (во всяком случае, которых я знаю). А погонялка Еврей досталась мне ещё со школьной скамьи, когда я подрался с одноклассником, который избивал девочку с еврейской семьи. Кто-то из учителей тогда вякнул на уроке по этому поводу: «Все вы, евреи, одинаковы». Так и прилепилось.

- Вопрос, конечно, интересный. Всякое бывает. Однако лично я с дурью связываться не хочу – себе дороже.

- Эй там, х..ли орете?! – раздалось с места водителя, - Закурыш, ща куда гнать?

- Трос, езжай по Комсомольской до переулка Молодежи, а там на 30 лет Победы. Дом номер шестнадцать, - прокричал в ответ Закурыш

Они продолжили о чем-то перекрикиваться, а я начал смотреть через маленькое окошко между нами и кабиной водителя в лобовое стекло. За ним в предвечерних сумерках тянулся городской пейзаж самого тоскливого вида – свет фар цеплял то переполненные мусорные баки, то стены покинутых жителями домов, то яркие вывески забытых к чертям собачьим магазинов. Один раз огонек выловил даже традиционную для всех городов статую Вождя мирового пролетариата, который навечно застывшей протянутой рукой указывал народу, куда ему идти. На руке сидела обдерганная ворона, всколыхнувшаяся, когда её осветили. А может, и не ворона.

Глупости говорят, что «после нас останутся только запустевшие города». Это когда-то в Египте, в Риме, когда за хреновую постройку прораба вкупе со строителями за некрепкую стену скармливали львам, могло что-нибудь остаться. А теперь, как только город покинут – он почти сразу ветшает и разваливается, будто вынули из него что-то такое же важное, как для нас – сердце.

Города тоже смертны.

Наконец таблетка затормозила у многоэтажки, которая отличалась от других – в тусклом свете было видно, что она гораздо новее, чем обычные для Ворошиловска хрущевки. Новостройка. Понятно, почему Закурыш потащил нас сюда – в моногороде, населенном в основном полунищими рабочими, квартиру в таком доме могло заселить лишь начальство.

- Значит так, мужики, слушай меня. Цель – пятый подъезд, площадка два. Там прокурор жил, а у него по любому что-нибудь завалялось, - распорядился Закурыш

- Дверь? – сухо спросил Лось.

- Домофон, друг мой, домофон. Я здесь был раньше – дверь металлическая, люксовая, заперта, ручка в дверь вмонтирована, не на болтах. Сделаем, как в том магазине, «Светлане». Цель – золото и деньги, бытовую технику стараться не брать, только дивиди, компьютер или плазму. Ну все, погнали!

Я включил диод и вылез вслед за Глюком и Закурышем из таблетки. Под ногами мягко спружинил слой прелых прошлогодних листьев – во времена Хрущева в городе рассадили тополя, а эти деревья отличались тем, что если их посадишь, то никогда не вытравишь. С места водителя выбрался Трос с веревкой в руках (которая порой лучше всякого ключа). Закурыш молча взял конец веревки и пошел в сторону двери пятого подъезда. За его спиной Трос также молча привязывал веревку к прицепному уазика. Я посеменил за Закурышем и Хохлом – не могу находиться наедине с Тросом после прошлого раза. То есть я знаю, что он бывший бандит, правая рука одного из ныне сидящих авторитетов, но увидев, как на твоих глазах убивают пару парней – неформалов лишь за то, что они помешали тебе грабить и так ничей город – это для меня слишком. А детская дружба (какие же мы в детстве глупые!) и общее дело не позволяло разорвать контакт с ним насовсем. Поэтому приходилось терпеть.

Мы прошли сквозь ряд разросшихся тополей, и Хохол только начал привязывать веревку к ручке «люксовой двери», как из находящегося в двух метрах от нас подвала раздался кашель и кряхтение. Момент – в свет диода выполз заросший черной бородой до глаз мужичок в подрипанном женском пальто и грязной шапке с надписью RUSSIA, стянутой на левое ухо. Мужичок явно был, как у нас раньше говорилось, «старой лампочкой» - в перегаре, от него доносился пьянящий даже не фигурально аромат свободы. Мужичок уставился на нас красными глазами, покачался и проорал куда-то вглубь подвала:

- Любаня! ЛЮБАНЯ!!! Тут хто-то пришёл!

- Так пригласи, может чё выпить есть, - раздался из тьмы подвала мало чем отличающийся от ора мужика голос Любани.

- Валил бы ты, мужик, подобру–поздорову. – сказал Хохол

Мужик совершил ещё два колебания из стороны в сторону, а потом взгляд его впился в гигантоподобную фигуру Хохла. Он еще минуту сверлил его взглядом, а потом нырнул рукой во внутренний карман пальто.

- Люба, я узнал их! Это они! – в руках его мелькнула сталь кухонного ножа, - Вали отседа! Вали отседа! – глаза его стали стеклянные. Белая горячка. – Убивать пришли?!! Грабить пришли?!! Любку насиловать пришли?!! Не дам, суки, не дам! Вали отседа, кому б… сказал!!!

- Мужик, ты че? Мужик ты успокойся, всё нормально! Никто тебя грабить не будет! – попытался успокоить я разбушевавшегося бомжа.

Однако это не подействовало – литры зелья, которые влил в себя бездомный, закрывали ему уши. Он перевернул нож лезвием вниз, и с громкими криками и матами вперемежку начал кидаться, как петух, на Закурыша. Я понял, что добром это не кончится, и потянулся за заткнутым за пояс ПМ.

Меня опередил Хохол, который в огромном прыжке занес руку далеко за голову, и с огромной силой нанес бомжу удар кулаком в лицо. Звук у бездомного кончился, будто ему перекрыли горло, и он шумно покатился обратно в черный проем подвала. Там что-то загрохотало, будто шар для боулинга кинули в шкаф с посудой.

Оттуда, из темноты, навстречу белому диодному свету выглянула дрожайшая половина нокаутированного бомжа, такая же запитая, с опухшим от непомерных возлияний лицом и обряженная в засаленный женский халат. Рука держала за горлышко стеклянный бутыль с непрозрачным содержимым. Совершив, как до этого супруг, два контрольных колебательных движения взад-вперед, она уставила на потирающего ушибленную руку Хохла щелки глаз:

- Зачем вы Лешу так сильно? Тихонько стукнули бы ему… он бы успокоился. – она подняла руку и отпила из бутыля – он только с виду злой, а на самом деле хороший…

- Катись колбаской, Любаня – ответил Хохол.

- Нет, Хохол. Баба – она сердцем чует… - прогудел Закурыш. – Мадемуазель, идите приведите своего мужа в порядок, так как у него возможны обширные переломы и гематомы лица – удар бывшего боксера это не шутка. Доброй ночи.

Бабец покачала головой, скрылась в темноте подвала и закрыла дверь. Пошла приводить своего уделанного мужа в порядок, а может, продолжать свои возлияния – история об этом, как говорится, умалчивает.

Мы продолжили работу. Хохол привязал веревку узлом к двери и крикнул в темноту: «давай!». Уазик затарахтел и тронулся вперед, веревка натянулась. Некоторое время дверь упорствовала, но потом начала выгибаться, замок захрустел. Наконец, петли не выдержали, и дверь с громким буханьем упала на землю и потащилась вслед за автомобилем. Закурыш махнул рукой: «Все, заходим!»

А ларчик просто открывался. Собственно, в «Светлане» мы провернули тот же трюк.

Я нырнул в проем первым. Диод выхватил лестницу, покрытую слоем пыли, и небольшое пространство, замусоренное разными бумажками, пакетами, сумками – последствия быстрого переезда. Сзади что-то упало, голос Глюка тихо матюгнулся – не заметил старого стола, за которым обычно восседает консьержка. Мы поднялись на второй этаж, и там – о ужас! – были три железных двери, плотно-плотно закрытые. Закурыш подошел к одной, мрачновато отсвечивающей металлом и подергал её. Заперта. Приехали.

- Значит так, господа. С хатой прокурора мы пролетели. Давайте сейчас перекур, и проверим другие двери – может, что ценное найдем.

С Закурышем, отличавшимся, как и Хохол, недюжинной силой, не спорил никто. Даже Трос, у которого любая ситуация проходила через призму «понятий», не решался спорить с нашим атаманом – не раз получал от него по морде, когда начинал наглеть.

Расселись на площадке, Лось вытащил из кармана газовую горелку, и вот уже по стенам метались черные тени, а от горелки шло плотное, согревающее руки тепло. Каждый занялся своим делом – Лось ушел проверить верхние этажи, я чистил ПМ (нашел во время первой заброски), Хохол с каким то непонятным интересом разглядывал двери. Глюк и Трос действительно уселись возле горелки с сигаретами (я с подозрением отметил, что дым у Глюка вроде другого оттенка), а Закурыш начал полировать своё ружье.

Ствол этот, надо сказать, был знатный – вертикалка, покрытая резьбой по металлу и выглядевшая на фоне моего ПМ и АК-103 Троса таки царским оружием. Где её нашел атаман – непонятно, как я понимаю, вертикалка осталась от его дедушки – человека, когда-то довольно уважаемого в Ворошиловске. И теперь при каждой свободной минуте Закурыш начинал её чистить и вылизывать.

Вдруг Хохол, разглядывавший одну из дверей, повернулся к Тросу. Он любил задирать нашего авторитета, не сильно, но ощутимо ударяя по его самомнению разными шутками и проделками:

- Трос, а Трос?

- Чего? – просипел наш бандит.

- Ну, Трос!

- Да чего тебе надо?

- Ну Трооос!

- ДА ЧТО ТЕБЕ НАДО, ЕДРИТЬ ТВОЮ НАЛЕВО?!

- А спорим на банку тушенки, что я дверь ногтем открою?

Трос посмотрел на Хохла, потом на дверь и вновь на Хохла. Во взгляде его читалось извечное: «Долботясом ты родился, долботрясом и помрешь».

- Разводишь?

- Ссышь? – в тон ему ответил Хохол.

- За такие слова можно и убить, знаешь ли. Хотя горбатого, как гриться… Ну давай, ты дверь ногтем открываешь, а я те фугас тушенки. Слово даю.

Ловушка захлопнулась. Хохол с непроницаемой миной подплыл к двери, разминая, щелкнул пальцами, будто готовясь к драке, зацепил край двери и потянул на себя. Тяжелая металлическая дверь со скрипом открылась. Хохол скрестил руки на груди и победно взглянул на Троса.

Тот молча снял сумку, молча достал банку тушенки и также молча кинул её в руки нашего потомка Тараса Бульбы. Шоу окончено.

- Ну, раз такое дело, мужики, может мы эту квартирку глянем? Все равно я, дурак, с прокурорской хатой пролетел. – сказал после этой молчаливой сцены Закурыш.

Мы согласились – уж лучше сейчас потрясти эту хату, чем носиться по ночному городку, выискивая подходящий вариант.

До Суда оставалось совсем немного.

***

Дождавшись Лося, мы зашли внутрь – это оказалась просторная шестикомнатная квартира. Видимо, нам повезло – мебель стояла на месте, значит хозяева не успели толком собраться, и в доме по любому должно быть что то ценное.

Я толкнул первую попавшуюся дверь. Эта оказалась хозяйская спальня – в центре стояла огромная резная двуспальная кровать, какой я, честно говоря, в жизни не видел. Стены были облеплены какими-то зелененькими обоями, кое-где они отвалились целыми полосами.

Я подошел к стоящему напротив входа шкафу. Есть одно правило – хозяйки прячут самое ценное в самых банальных местах (в том числе и морозилках). Шкафчик с женским бельем не является исключением. Половина полок была чистой – кое-что хозяева успели забрать. Дойдя до нижней полки, я вытащил небольшой кулек, обернутый в женский чулок. Внутри оказалось шесть тысяч рублей. Неплохо, совсем неплохо.

И тут я понял, что шума, который всегда присутствует при шмоне, нет. В квартире было тихо, как в могиле.

За мной громко захлопнулась дверь.

- Мужики, что за приколы?

Я подошел к двери и толкнул её. Потом ударил рукой. Потом отошел, разогнался и ударил плечом. Бесполезно. Хилая на вид дверь, на которой к тому же зияла трещина, вдруг стала будто из камня.

Мне стало страшно.

Я резко повернулся – и диод зацепил на стене тень, медленно и как бы торжественно растворившуюся. Не человеческую тень.

Мозг мой застелила пелена первобытного ужаса, который испытывал пещерный человек при виде молний. Я начал метаться по комнате в поиске укрытия и наконец зажался между кроватью и тумбочкой, выставив вперед «макаров».

- Кто здесь?.. Кто здесь?..

Не выключенный диод шарил по зеленым стенам, выхватил напротив меня картинку – на стене в простой рамке висела фотография маленькой светловолосой девочки и розовом платьице, качавшуюся на качелях. Сколько лет живу, сколько лет прошло после Суда, а фотография запомнилась до мелочей.

Диод дернулся налево, вновь захватив чью-то мгновенно пропавшую тень. Круг света проводил тень до места, где висела фотография.

Раньше.

Потому что фотографии на месте не было.

В моем мозге что-то окончательно тренькнуло. Слезы хлынули из глаз, и трясущиеся руки начали всаживать пулю за пулей в место, где висела рамка. От стены полетели кусочки бетона, засыпавшие пол внизу и лохмотья обоев. Круг света, создаваемый диодом, заметался по стенам, а я все палил, разряжал, вставлял новый магазин и вновь палил. Наконец через несколько минут я осознал, что ПМ тихо щелкает, а вокруг валялись опустевшие магазины. Пистолет вывалился из ослабевших рук. Всё. Не защитил себя. Не смог.

В голове стало пусто, будто кто-то тряпкой вытер из нее все мысли. И в этой холодной пустоте раздалось:

- Успокоился?

На моих глазах прямо из стены появилась голова – отвратительная, с серой шелушащейся кожей, более похожей на кору старого дерева, змеиным носом и пылающими желтым огнем провалами (именно провалами) глаз. Он поводил головой, а потом полностью вылез из стены. Я, не смея двигаться, в оцепенении разглядывал его маленькое тельце и длинные, вывернутые коленками назад ноги. Всего два шага понадобилось ему, чтобы подойти ко мне.

- Встань, дитя человеческое, - голос шелестел в голове, и пол было невозможно определить.

Ноги мои, будто подчиняясь приказу, распрямились. Тварь взяла меня трехпалой рукой за подбородок и повернула правым виском к себе:

- Нет, не он… Не могу… Нельзя… Неподсуден… - шелестело где-то внутри меня, - Еще не могу… - наконец, он отпустил мое лицо, повернулся спиной и зашагал в сторону стены. Я медленно осел на пол, и голова вновь взорвалась его речью:

- Запомни, дитя человеческое, слова мои, ибо было сказано: великие цивилизации рушатся за секунды! Из тех, кто зашел в этот приют, выживет половина, остальным же вынесен Приговор. Твои поступки пока не позволяют мне судить тебя. Прощай, дитя человеческое.

Он растворился в стене.

***

Через пятнадцать минут меня нашел Закурыш. Как он говорит, я тупо смотрел в стену, не реагировал на слова, и ему пришлось влепить мне пару пощечин, чтобы растрясти. Во всяком случае я помню только обжигающий удар по щекам и крик:

- Еврей, да очухайся же ты, едрёна вошь!

- Всё-всё-всё, харе! Успокойся! – взгляд остановился на Закурыше, и почему то отметил, что борода его, сбившаяся набок, смотрится довольно комично, - Что произошло?

- Когда вы разошлись, я задержался в коридоре. Вдруг хрясь! – и все двери разом закрылись. И в голову полезло… всякое – лицо его стало тяжелым, таким, какое бывает у испытывающих тяжелую боль людей. – Потом ты начал стрелять, Трос кричал. Я вообще не понимаю, что произошло.

- Ещё какие-нибудь двери открылись?

- Кухня вроде.

- Давай туда.

Он вышел, а я взглянул на стену. белый круг выловил висящую прямо поверх выбоин от пуль фотографию маленькой девочки.

Я метнулся в коридор, все двери действительно были закрыты, кроме двери в спальню и кухню, куда направился Трос. В темноте я не сразу его заметил среди хорошо сохранившегося, сияющего белизной гарнитура - он полулежал около мойки, низко опустив голову. Сперва мне пришла в голову спасающая разум мысль, что он просто заснул.

А потом я заметил ножи. Около двух десятков кухонных ножей были вбиты по рукоятку в его тело: он и не падал потому, что самый большой нож пронзил насквозь его плечо и воткнулся в дверцу мойки. Не было ни капли крови, несмотря на то, что пара ножей вошла в область сердца. Мне стало дурно.

Закурыш зашел с небольшой задержкой, и не мог увидеть из-за меня тело:

- Ты видишь его?

- Мертв, - выдавил я из себя.

- Твою ж мать… Там Глюк в туалете… На веревке…

Я вышел из кухни и заглянул в туалет. Сразу все было ясно – Глюк висел, едва касаясь ногами бачка унитаза, шею ему сжимала бельевая веревка. Кафель был исцарапан, будто он пытался перед смертью что то писать.

«Твои поступки не позволяют мне пока судить тебя»…

Оставались Лось и Хохол. Один из них должен быть жив – так обещал Судья. Я уже не сомневался, что это был именно Судья, а не привидение или персонаж страшных рассказов.

За спиной тихонько открылась дверь. Чуть не столкнувшись с Закурышем, выскочившим из кухни, мы забежали внутрь. Эта оказалась детская – стены были разукрашены в веселые розовые тона с огромными рисунками Микки – Мауса, пол завален игрушками. Около стены преткнулась маленькая кровать, и на ней сидел Лось, тихо качающий детскую качалку с висящими над ней на крутящемся круге погремушками. Когда мы зашли, он, щурясь от света моего диода, прошипел:

- Тише! Не видите разве, что он спит!

Мы стояли, пораженные, а он продолжал качать, и даже напевал тихонько какую-то колыбельную. Потом отпустил руку, но колыбель продолжала качаться. Взад-вперед. Взад-вперед.

- Какой красивый мальчик. Он родился бы весь в меня, я бы его учил стрелять и ездить на лошади, как меня учил отец. Потом бы мы ездили на рыбалку. Я бы научил его всему, что должен знать мужчина: чести, достоинству, храбрости… А как бы я был рад, когда он привел бы к нам с Дашей невесту! – он всхлипнул. Качалка продолжала качаться, круг с погремушками пришел в движение. – А если бы родилась девочка… - качалка увеличила амплитуду, круг кружился все быстрее, - мы бы с Дашей сделали из нее принцессу, как в сказках… - Ещё быстрее, - Она бы выросла настоящей девушкой… - Ещё быстрее – Целомудренной, умной, великолепной… - ещё быстрее, - да… Как жаль, что мой ребенок не родился. – он потянулся к поясу.

- ЛОСЬ, НЕ НАДО!!! – я уже понял, чем это кончится, но было поздно.

Резким движением Лось вырвал пистолет из кобуры и приставил к виску. Мгновение – и комнату огласил грохот выстрела. Колыбель закачалась с неимоверной амплитудой, погремушки оторвались от удерживающей их проволоки и разлетелись в разные стороны, разнося в пустоте трескотню. Колыбель качнулась – неимоверно сильно – и перевернулась. Из нее высыпались пеленки и пластмассовая кукла, завернутая в детский костюмчик. Мы стояли. Не в силах пошевелиться.

- У него была девушка, Даша – медленно проговорил спустя минуту Закурыш. – они расстались. Расстались, когда он узнал, что она беременна. Она сделала аборт, потому что не смогла бы в одиночку вырастить ребенка. А он нашел другую.

«Твои поступки не позволяют мне пока судить тебя»…

Мы медленно прошли к двери последней комнаты – той самой, куда прошел Хохол. Она медленно открылась прямо перед нами. Мы уже потеряли надежду увидеть Хохла живым, и поэтому также неторопливо зашли внутрь. Судя по всему, это был зал – стоял огромный кожаный диван, а напротив закрывала половину стены навесная плазма самой большой диагонали. Первые алые лучи солнца (сколько же мы провели здесь времени?!) немного освещали пространство, но тела нигде не было видно.

- Алена, я иду к тебе! – раздалось с балкона

Закурыш метнулся к окну, закрытому тюлем. На краю балкона, раскинув руки в стороны и едва балансируя на деревянных перилах, стоял Хохол, и проникновенно кричал:

- Алена, скоро ты меня увидишь! Алена…

Закурыш схватил его за ремень джинсов и с усилием дернул на себя. По всем законам большого шкафа (который, как известно, громко падает), Хохол рухнул назад, прямо на атамана. Некоторое время они возились на полу, извергая маты, которые многоэтажностью своей дали бы фору печально известно Вавилонской башне. Наконец они разобрались, как именно им надо было принимать вертикальное положение, и встали.

- Мужики, что происходит то? – Хохол, судя по всему, впал в ту же апатию, что и я, когда меня растормошил Закурыш.

- Печальные новости, Гаврила, - я рассказал всё, что знаю, даже об Судье и моих соображениях о нем. Некоторое время Хохол молчал, задумавшись, а потом спросил:

- Так может, это… Мужиков то… Похоронить надо?

- Нет времени, - отрезал атаман, - Мне чуется, что эта хрень не только с нами была. Глядите.

Он указал на балкон третьего этажа, находившийся в противоположном доме. Приглядевшись, я увидел на стене огромное пятно крови.

- Видите? Чую задним местом – эти уроды всем являлись. А если и не всем, то половине точно. А если так, то миру в старом понимании пришел конец. Нам надо обратно в Тимофеевку, искать тех, кого не тронули эти Судьи и пытаться выжить в новых условиях. Я ясно изъясняюсь?

***

Много было талантов у Закурыша, но вот талантом автомобильного вождения он никогда не страдал. За время, пока мы ехали обратно в Тимофеевку, в кювет съезжали раз шесть. Ещё в Ворошиловске мы нашли подтверждение опасений атамана – на Комсомольской стоял мигающий «гирляндой» ментовский бобик, около которого валялись два растерзанных трупа в синей форме.

Закурыш кричал. Закурыш махал руками. Закурыш матерился, хотя я раньше слышал от него сквернословия только в кризисные моменты. Он теоретизировал, предсказывал, строил планы и предположения, чтоб потом одним движением их уничтожить:

- Пятьдесят процентов человечества! Минимум! Еврей, эти Судьи – самые великие антиутописты со времен итальянского Возрождения! Таким резким движением доказать, что если вырезать в стаде всех паршивых овец, для оставшихся не наступит мир с кисельными берегами, не мог никто и никогда! Даже не антиутописты! Де-мо-ра-ли-за-то-ры! Одной резкой, хирургической операцией показать, на что мы годны! Сколько говна в нас накопилось за две тысячи лет с рождения сына Божьего! Едрена мать! Пятьдесят процентов! А знаешь, Еврей, что обидно? Они, б..ть, правы, как никто! Теперь начнется настоящая грызня за каждый кусок хлеба, и если они придут лет эдак через десять, то могут с чистой душой скосить ещё процентов девяносто от оставшихся пятидесяти! Даже мы, уроды-мародеры! Смотрите, мужики: Трос в девяностые был назван так, за то что «тросом», то есть в один раз, прикончил семнадцать человек. Я посчитал ножи – их было ровно, едрена вошь, семнадцать! А Лось? Заставил свою бабу идти на аборт и убил ребенка – вот он и получил то, что хотел, и то, что надо! Глюк продавал детям наркоту в деревне, причем серьезную, и удавился сегодня – ему просто показали, что он творил! Мне тоже показали, что я творил – но видимо я заслуживаю прощения, а может наоборот – худшее нас ждет впереди…

Под эти крики мы уже при ярком солнце приехали в Тимофеевку. Город был почти пуст – на крыльце крайнего дома сидел паренек лет пятнадцати, и больше никого. Не хватало только куста перекати-поля для атмосферности.

На малой скорости мы подкатили к пареньку, вяло жующему кусок хлеба. Закурыш опустил стекло и обратился к мальчонке:

- Эй, малой! Куды все подевались?

Мальчик вяло кивнул в сторону сельского клуба. Сначала мне показалось, что он какой-то черезчур ленивый. А потом я понял – парень был так напуган, что ничего не соображал.

- Спасибо, паренек!

Пару раз свернув, мы подъехали к небольшому деревянному зданию сельского клуба. Внутри горел свет, и судя по всему. Там творилось что-то невообразимое. Закурыш молча зарядил вертикалку и зашел внутрь. В холле был бардак. Штук десять здоровых мужиков дрались в центре, бабы орали на все голоса, стояла жуткая какофония. Закурыш остановил нас, посмотрел на эту вакханалию, а потом молча поднял стволы в потолок и нажал на два курка. Жахнуло, мужики попадали на пол, думая, что стреляют по ним, бабы ошарашено замолчали. Пауза аля концовка произведения «Ревизор». Выдержав положенные шесть секунд, атаман начал вещать:

- Вы что, мать ваше через колено, творите?! Что, решили, раз подохло начальство так всё можно? Или что? Вам друг друга держаться надо, а не морды бить! Вам что, шкура недорога? Так я её щас подправлю, - Хохол будто по заказу передернул затвор АК, снятый с трупа Троса, - У вас есть возражения?

Из толпы вышел молодой человек в дорогом для деревни костюме. Сынок директора совхоза. Местная элита.

- Наконец-то нашелся человек, которому важна судьба деревни! Понимаете, гражданин, я проанализировал утреннюю ситуацию и решил – кому не быть главой деревни после такого кризиса, как законному – на это слово щенок сделал особый акцент, - владельцу? А гражданин Сидоренко мне возражает – мол, «вас, барских отродьев, расплодилось, на каждого власти не хватит»… если он так считает, то это уже захват, я даже сказал бы, рейдерство, а это, если не знаете, посудное дело…

Закурыш молча слушал, пока щенок выговорится. Потом также молча занес руку и влепил «барскому сынку» пощечину. Тот вспыхнул, и попытался ударить Закурыша. Через пять минут щенок уже валялся на полу с вывернутыми руками, а Закурыш стоял одной ногой на его спине:

- Запомни, выползень. Кончилось ваше время. – и обратился к стоящим в клубе – Друзья! Да, случилось непоправимое – было убито много народу, многие из вас потеряли своих мужей, жен и детей. Но это же не повод становиться зверьем! Нам был дан шанс, которого не было ни у кого – жить так, как мы хотим, а не как указывают! Наша сила в том, что мы вместе! Господа, что вы скажете?

Люди встрепенулись. Мужики поднялись с пола и встали к своим женам. Толпа молчала. Вдруг кто-то прорезал:

- давайте его старостой сделаем?

По толпе прокатились одобрительные возгласы. Потом толпа подтянулась к нам. Они для себя уже все решили, остались только детали:

- Васильич, что со жратвой то делать?

- Васильич, кого на коровник полем?

- Васильич, кого пастухом то?

- Что делать то будем, Васильич?

- Тихо, друзья. Будем решать вопросы по очереди, - проговорил Сергей Васильевич по кличке Закурыш, - поступаем так…

В тот день Закурыш стал старостой деревни Тимофеевки, которая начала свой путь к возрождению после Часа Суда.

***

Эпилог

Пишу эти строки спустя семь лет после Суда. За окном шторм – ливень хлещет в стекло так, что по-моему через некоторое время оно лопнет, и комнату, как борт корабля в фильмах-катастрофах, закроет черной волной холодной воды. Вообще многие говорят, что после того дня погода испортилась, хотя они конечно врут – что с ней станет…

Живем потихоньку. Сначала, конечно, было тяжело – многие местные черезчур окрылились свободой и позволяли себе всякие глупости, но вскоре всё устаканилось Пережили многое – и нашествие сумасшедших, которые охотились на людей, и поселившегося в наших местах Душителя, и голод, и холод.

Иногда приезжаю в райцентр. Там тоже не все гладко – мутанты, невесть откуда взявшиеся (тот же Душитель), да и трудно без земли жить. Он, райцентр, потихоньку ветшает – как больной, которому сказали, сколько лет он ещё проживет, город ещё цепляется за надежду расцвести неоновыми огнями реклам и загудеть сигналами автомобилей.

А вот в Ворошиловск больше не ездил. Не хочу.

И все же не дает мне один вопрос покоя – кто такие Судьи? Из каких глубин неведомого выползли эти адепты справедливости? Что за эксперимент они провели, поставив весь мир с ног на голову? Я не знаю, честно, хотя и видел одного из них.

А вы можете сказать – кто такие Судьи?

10 декабря 2010 года

Ваша оценка: None Средний балл: 7.2 / голосов: 12
Комментарии

Ворошиловск вроде вымирал потихоньку, а добра в нем- словно люди его бац и оставили, резко...побросав дома вещи. Не бывает так!

Критика принята к сведению, в текст внесены изменения. Но мне кажется, с оценкой вы все-таки переборщили, молодой человек.

Александр "Solomon" Козырев

Мне понравилось.Интересно 7 из 10.

NICE)))

впечатляет! хорошо пишешь! от меня 10!

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

очередный зомбо день...

Спасибо, друже, это ведь мой первый рассказ. Читайте, оценивайте - я здесь ведь учусь.

А Еврей может вернуться...

С уважением, Александр "Solomon" Козырев

За сюжет и концовку - 10.

Когда в Аду заканчивается место, мертвецы выходят на улицы.

Вы с Сенсеем меня поразили. Всегд считал этот текст провальным, он в первый день от гостя единицу получил. Огромнейшее спасибо от нашего хирургического стола - вашему хирургическому столу!=)

С уважением, Александр "Solomon" Козырев

"туеву хучу лет"-фраза очень понравилась

пора писать собственный цитатник))

а вообще очень даже интересно

9

правда в нескольких моментах, как мне показалось, я увидел небольшое сходство с произведением братьев Стругацких "Град обреченный". Там были Наставники и Большой эксперимент. Если не читали, то я советовал бы прочесть

весьма увлекательно

На самом деле я - фанат Стружек, а ГО считаю одной из лучших их книг, но вы ошиблись. Эту историю мы с Игорьком ( http://deadland.ru/user/37819 ) придумали одним осенним вечером для совсем другой истории, и очень смеялись, выдумывая подробности.

С уважением, Александр "Solomon" Козырев

Быстрый вход