Зарисовка №2

В отверстие неплотно закрытого люка пробился луч солнца и резанул по закрытым глазам спящего Сергея. Он сонно заворочался, от неловкого движения в спину больно воткнулся какой-то рычаг, коими был прямо таки напичкан этот немецкий «Тигр». От этого сон окончательно покинул Сергея. Потянувшись, насколько это было возможно в столь узком пространстве, он привстал и откинул крышку люка.

Ночью, когда он остервенело искал себе ночлег в непроглядной тьме, Сергей не слишком вглядывался в окружающую местность – уж слишком хотелось забраться туда, где можно было лечь не опасаясь захлебнуться во сне от внезапно начавшегося дождя, и наконец-то поспать после восемнадцати часов беспрерывного шага. Теперь его глазам открывалась панорама когда-то посевных полей, на которых разыгралась жестокая битва – черная, покрытая местами полностью сожженным бурьяном земля была усеяна трупами солдат – советских, чья форма цвета хаки почти сливалась с пожелтевшей травой и обмундированных в мрачно-черные тона фашистов. В отдалении, возле рощицы корявых деревьев виднелись несколько громоздких почерневших остовов – видимо, одним из этой танковой цепи и был его импровизированный «дом», по неизвестной причине скатившийся в кювет с дороги, по которой Сергей и шел уже пять недель на восток.

Сергей вылез, уселся на башню танка и достал из вещь - мешка кусочек жаренного вороньего мяса, завернутый в «Правду». Все эти три недели, пока он шел из Леонтьевки, он питался чем попало – чаще всего тем, что находил во встреченных по пути разоренных пустых хуторах – сухарями и дроблёнкой, размоченной в воде. Один раз ему повезло – нашел почти нетронутый погреб, в котором хранились соленья. Тогда он взял всего, сколько смог, и целую неделю жил на соленых огурцах и помидорах, а на десерт пальцами зачерпывал клубничного варенья из маленькой крынки. Это было давно – недели три назад. Теперь ему чаще встречались только пепелища, в которых не то что сухарей – навильника сена найти нельзя было. Вот и пришлось взять одну из валяющихся повсюду так ненавистных ему винтовок и застрелить ворону. Оказалось неплохо – чуть хуже мяса голубей, которых Сергей с друзьями ловил в детстве. Как давно это было…

Иногда, когда было совсем трудно, Сергей жалел, что двадцать лет назад не выбрал из предложенных Алехиным вариантов веревку.

А теперь какой смысл вешаться? Слишком долго он шел, слишком много он пережил, чтобы вот так закончить с проблемами. В конце концов это просто обидно.

Доев последний кусок мяса, Сергей с кряхтением слез с танка – все-таки уже за пятый десяток перевалило, солидный возраст. Солнце, едва-едва прорезавшее плотный слой облаков, вновь скрылась за пеленой серо-осенних преддождевых туч. Слезши, он тряхнул хоть и чуть тронутой сединой, но большей частью ещё желтой копной волос и с благодарностью погладил тронутый ржавчиной бок старого вояки. Чуть подержав руку на шершавой броне, Сергей отвернулся и, забравшись на невысокую дорожную насыпь, продолжил свой путь на восток.

Шаги поднимали облачка пыли, вместе с пылью почему-то появлялся запах гари. Лямка вещь – мешка тянуло плечо, облаченное в немецкий офицерский мундир – этот мундир он снял с одного фашистского трупа, когда его собственный пиджак окончательно обветшал. Мундир пришелся – будто по нему, Сергею, шили. Только лычки срезать все забывает, так и щеголяет со свастикой.

Шаги, шаги… Сознание, не вынося тоскливого ландшафта, вновь спряталось туда, где его никто не тронет – в памяти. Сергей помнил все – как двадцать с небольшим лет назад, в декабрьскую холодную ночь, к нему пришел Алехин – личность во всех отношениях загадочная – и, кинув ему на стол кусок толстой бечевки, предложил: либо он, Сергей, уезжает из этого чертового города, сломавшего ему душу жестокостью и алкоголем, куда-нибудь в украинскую деревню, либо прямо сейчас – без долгих разговоров и ненужного нытья – делает то, что уже давно задумал. Помнит Сергей и то, как тогда удивился прозорливости Алехина – уже давно его навещала мысль о суициде. И Сергей, вздохнув, выбрал первое.

Он жил все эти двадцать лет в Леонтьевке – одной из множества маленьких деревень на западе Украины. Он прожил эти двадцать лет счастливо, изредка продолжая свою работу. Она и сейчас лежит в сумке – ждет своего часа. Сергей жил среди природы и простых и добрых людей, в своем маленьком рае – как и мечтал.

А потом пришли фашисты. Сначала были самолеты – он и ещё несколько человек спрятались в подвалах, и поэтому остались живы. Потом были пехотинцы и танки – но они не заметили и обошли боком сгоревшую деревеньку. Те, кто остались, радостно встречали советских солдат, гнавших захватчиков на запад. А потом, спустя три года, когда наши с союзниками пригнали наконец Гитлера и его прихвостней обратно в Германию и ушли, успокоившись и обвешав третий рейх санкциями, была Вторая волна – и тогда от летящих с небес черных смертоносных бомб умерли все, кроме него, живущего в подвале на месте уничтоженного дома. Больше всех протянула Лида, главная сплетниц деревни. Осколок, слишком сильное кровотечение. Сергей, даже когда-то в молодости работая полевым врачом, не смог его остановить. И тогда он понял, что надо идти на восток – туда, к своим. Сергею казалось, что там, в Союзе, должно быть лучше.

Шаги, шаги… Дорога свернула в лесок. Сергея окружили старые разномастные деревья с осыпавшейся на пол листвой – на одном из этих деревьев мерно покачивался на осеннем ветру повешенный скелет в черной полуистлевшей форме. Серые небеса, потужившись, извергли из себя мелкую противную морось, про которую в деревнях говорят: «Ни дождь, ни полдождя».

Люди, что ж вам так хочется кому-то глотку перегрызть? Что ж вы не успокоитесь?..

Конечно, он встречал по пути людей. Только было очевидно, что лучше им на глаза не попадаться – это были озверевшие банды дезертиров, которыми наводнились местные леса от двух рассыпавшихся армий немцев. Такие не спрашивают, кто ты, как и где – отбирают пожитки, снимают одежду, привязывают к шее камешек побольше, чтоб не тратить драгоценные патроны и бульк! - в омут. Головой вниз, естественно. Кроме них да одного злого крестьянина, который пытался всадить в Сергея вилы, из человеческих особей больше он не встречал никого. Только ворон да собак. Ещё зайцев – очень, надо сказать, вкусных зайцев.

Лесок кончился, по обочинам вновь протянулись бесконечные поля, заросшие высокими, колышущимися на ветру сорняками. Дорога , хотя и политая дождиком, выбрасывала при шагах все больше и больше пыли. Сергея клонило в сон, глаза непроизвольно закрылись. Шаг за шагом… Километры за километрами…

Вспомнилось, как он проходил город, находящийся рядом с Леонтьевкой. Пустые здания, глядящие на него мертвыми глазами оконных проемов, деревья, почерневшая осклизлая трава, покореженные танки – наши, немецкие - то тут то там стоящие на улицах – и ни одного человека. Даже воздух был какой-то мертвый, с привкусом металла. Сергей пробежал его за день – уж очень было страшно, а потом два дня провалялся в придорожной канаве –его рвало, и кожа покраснела и воспалилась. Ничего, оклемался. Он с детства был живучий.

Среди звуков, окружавших его, появился новый – дребезжащий, какой-то нарочито механический, какой может издавать только неисправный транспорт. Сергей сбросил сонливость и пригляделся слепнущими от возраста глазами, впереди, где-то в полукилометре от него, появился автомобиль – старая и помятая судьбой полуторка, от которой шел хорошо видный дымный след. Свои! Нашел!

Он сложил руки рупором и крикнул:

- Эй! Эй! Я здесь! – подпрыгнул, размахивая руками, а затем, молодцевато свистнув, принялся заново кричать, - Ребята! Я свой! Помогите!

***

Спиридон мрачно раскуривал «козью ножку». Они с Тимофеем ехали на неисправной полуторке уже неделю, проходя километры за километрами, благо, с топливом проблем не было – Тимофей умудрялся вливать в чрево грузовичка бензин, слитый с немецких танков. Может, потому полуторка и коптила, как черт на свадьбе, и так и норовила заглохнуть посреди дороги. Спиридон глянул на Тимофея, загнувшегося пополам над рулем от усердия. Он действительно не понимал, почему ещё не развалился на части от разрывающих его противоречий этот крошечный экипаж – мрачный, идеологически выдержанный партизан-пролетарий Спиридон и Тимофей – гнилой интеллигент, студент, штафирка, почти не нюхавший пороху в реальном бою, когда ты не с винтовкой – штыком на врага, и чувствуешь запах его, смрадное его дыхание, и кружитесь вы на месте, пока не пересилит противника более крепкий и не всадит в него лезвие штыка – поглубже…

Возможно потому, что Спиридон был человеком неглупым, и не стал предъявлять ко своему товарищу (а в чем-то и сообщнику) слишком больших требований. Единственное – себя за возраст и за опыт требовал уважительно величать Спиридоном Кузьмичом, а попутчик-салага стал для него навечно Тимофейкой… Хотя Спиридон сначала жутко не хотел брать себе такого компаньона – уж больно волновал он своей очкастой ухоженной рожицей классовое чувство старого революционера, Тимофейка оказался надежным товарищем, один раз даже спас его, Спиридона, от пули, которую хотел всадить белобрысый мародер, засевший в кустах. Только уж слишком часто Тимофей начинал расшвыриваться умными словами. Это нервировало.

Полуторка отчаянно тарахтела и скрежетала, звук этот больно резал по ушам и отдавался где-то в зубных нервах. Это тоже нервировало, хотя за неделю пути Спиридон свыкся и перестал обращать внимание на мерзкопакостные звуки, вслушиваясь лишь тогда, когда полуторка начинала характерно похрипывать: значит, ещё метров триста и заглохнет. Вот и сейчас грузовичок начал совсем по свиньи хрюкать где-то в двигателе:

- Кажись, приехали, Тимофейка – процедил Спиридон сквозь зубы с зажатой «козьей ножкой». – Слышишь, механизьма снова закрякала?

- Подождите, Спиридон Кузьмич, я вот приглядываюсь - это не человек впереди идет?

Спиридон перевел взгляд на дорогу, до рези напрягая слепнущие от возраста глаза. Впереди, метров в пятистах от них, маячила одинокая человеческая фигура – кажется, даже прыгала и призывно махала руками.

- Точно ведь, человек… А я уж думал здесь живых не увижу, кроме немчуры. Давай, тяни к нему, захватим, если наш человек.

Как и предполагалось, полуторка не дотянула до человека метров четыреста – под свиноподобный аккомпанемент звук двигателя начал угасать, и машина мягко затормозила. Спиридон открыл дверь и выпрыгнул на пыльную дорогу под мелкий противный дождь, прихватив с собой свой ППС – так, на всякий случай.

***

Сергей увидел, как за сто метров от него расшатанный автомобиль мягко затормозил, с места пассажира вылез человек, облаченный в кожаный чекистский плащ, и медленным шагом пошел в его сторону. Худая, но чрезмерно высокая фигура водителя, выйдя за солдатом, начала копаться в двигателе полуторки. Сергей радостно бросился на встречу солдату – человеку, который наконец прекратит его пятидневное скитание по уничтоженным землям Украины.

Они встретились.

Это действительно был пожилой русский солдат в потрепанной шинели с красной повязкой на правом локте. В густой бороде с седыми прядями торчала «козья ножка» - самокрутка, уважали за ядреность и хулиганский вид деревенские парни, да и сам Сергей её часто закручивал – ещё тогда, давно, когда находился почти в беспробудном запое. Сергей раскинул руки в стороны, радостно засмеявшись:

- Солдат! Спасибо, что подобрал, я тут уже месяц…

Сергей оборвал себя на полуфразе – солдат остановился как вкопанный и со странным, неприятным вниманием его разглядывал, будто мысленно взвешивая на невидимых весах. Взгляд его скользил по телу, один раз зацепил сумку, висевшую на плече Андрея, потом вонзился ему в лицо. Взгляд, полный ненависти и нечеловеческого презрения. Сергей все понял.

Как же хорошо сидела на нем фашистская форма… Будто по заказу сшита.

- Друг, я же свой! Я же…

- Заткнись, падаль. – солдат скинул с плеча ПП Сударева – визитную карточку советских танкистов. В тишине оглушительно щелкнул затвор. Будто дожидаясь этого сигнала, с неба ударил жесткий ливень. Дуло нацелилось на живот Сергея.

- Что, полицай проклятый, шельма ты е…ная, обмануть удумал? Думал, сука, мы совсем дураки? Даже форму свою паршивую не снял, немчура белобрысая, гнида… Мало вам Киева с Москвой, мало вы народу перерезали, так ты, тварь, решил теперь к нам примазаться?! А ну сука, отвечай!!!

Значит, Москва и Киев тоже… пустые окна, запах металла, осклизлая от осевших ядовитых веществ трава… Сергея затрясло, ужас сдавил легкие, что невозможно было сказать и слова. Огромные капли текли по лицу, затекали ему за воротник, собирались на опущенных вниз пальцах и капали, капали, капали на дорогу, по которой он проделал столь долгий путь в никуда. Наконец, совладав с собой, он сделал последнюю попытку спасти себя.

- Мужик, я же свой… русский…

- Не смей. Называть. Себя. Русским. – очередь из ППС вошла в живот Сергею, разрывая в ошметки внутренние органы, кроша кости и выходя из спины, улетали в дождевую пелену. Внутри него прошептал неизвестный ему тихий, но уверенный голос: «Ты закончил свой путь, Сережа»… Темнота.

***

- Так тебе и надо, иуда.

Спиридон щелкнул предохранителем, и закинул «сударёва» на плечо. Много он повидал полицаев за эти две войны – гнилых тварей, готовых родную мать продать за крошки немецких харчей, но такую наглость видел впервые – чтоб такая сука, не снимая фашистской формы, пыталась прилизаться к советскому солдату… А как его затрясло, когда понял, гнида, что прокололся! Прям аж слова сказать не мог… Волна гнева вновь накрыла старого солдата, в глазах потемнело. От ненависти он пнул тело в черной форме, а потом, нагнувшись, начал проверять карманы на наличие ценностей - предатели, как известно, народ богатый. Сдернул с тела старую холщевую сумку: внутри оказался маленький ржавый ножик, шелестящий кусок «Правды» и толстая исписанная тетрадка, которую Спиридон, презрительно относившийся ко всякого рода писанине, не глядя кинул за спину.

Тетрадь, покувыркавшись, упала в лужу, откуда её поднял подошедший Тимофей. Отряхнув воду с обложки, Тимка бережливо открыл первую страницу – за дорогу он очень истосковался по печатному слову, и сейчас этот дневничек казался ему даром небес. Дождь нещадно хлестал прозрачными плетьми, и грозил смыть начерканные чернилами размашистые буквы, но Тимофей проглатывал строчки, составленные в такой привычный, но уже подзабытый стихотворный ритм. Он узнал их, но кто же мог?..

- Спиридон Кузьмич, кто это был? – спросил Тимка у Спиридона, который в сидячем положении стягивал с трупа ботинки.

- Полицай это был, падла фашистская. Знаешь, Тимофейка, твари – они везде водятся, их даже ипритом ихним не вытравишь…

Тимофей, хлюпая грязью, размашистым шагом обошел кряхтящего от натуги солдата. Догадка задребезжала в его сознании, но надо было удостовериться. Медленно он нагнулся, медленно заглянул в лицо мертвецу. Это был он.

- Господи Боже… Это же Есенин…

- Хто? - отозвался принявшийся за второй ботинок Спиридон.

- Сергей Есенин, поэт, ну знаете, белая береза под моим окном… Я думал, он повесился…

- Поэт, говоришь? Видать, тоже продался. Сука. – Спиридон взял в руки ботинки и на прощание плюнул в лицо мертвого поэта, - Ну все, Тимка, поехали, нече на эту падаль глазеть…

Спиридон, размахивая снятыми ботинками, зашагал в сторону полуторки. Тимофей, воровато оглянувшись на него, закрыл глаза Есенину, и побежал догонять Спиридона, спрятав по пути тетрадку в куртку.

Они сели в полуторку и продолжили свой путь на запад, убегая он сожженного ядерным взрывом Киева, от отравленной ипритом и хлором Москвы, от умирающего после Второй и Последней Мировой Войны Союза Советских Социалистических Республик, в котором правит отказавшийся от коммунизма тиран Сталин, убегая на запад – туда, где, как им казалось, могли ещё теплиться жизнь и надежда. А Сергей остался лежать на дороге. По лицу стекали мутные капли осеннего дождя. Он закончил свой долгий путь на восток.

Ваша оценка: None Средний балл: 7.9 / голосов: 18
Комментарии

Я понимаю, что оценка за этот рассказ не будет высокой - думаю, где-то 3 или 4. Спасибо Психо и Фалл (цифры не помню) за высокие оценки - мне, как неопытому семнадцатилетнему графоману, очень приятно. И ещё одно - тема насчет плагиата остается в силе, это моя и только моя фантазия, воровством я брезгую. Александр "Solomon" Козырев

Сильно и необычно!

Ставлю честно заработанную 10!

Поравилось. Единственное, что напрягло это Есенин. Мне кажется это лишним. Ну можно же было вымышленного поэта придумать...

голубей я ел, а вот за ворон слышал что мясо очень жесткое и невкусное. заяцы были оень вкусными - улыбнуло )))

а вот Есенин в окнце удивил :)))) но в целом ничего от меня 10!

удачи и фантазии! (:

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

очередный зомбо день...

Быстрый вход