Хренотня (неполное)

...А я ведь помню. Помню, когда была Катастрофа. Улицы города заполонили крики боли, здания рассыпались как карточные домики, полыхая. Волны огня разливались по воздуху, сжигая на своем пути все, чего они коснулись. Земля горела как дерево, по улицам шныряли с жутким воем кровавые вихри. Тяжелые свинцовые тучи заполонили небо, и с них хлынул дождь, чьи капли разъедали асфальт и здания, воздух был пропитан смрадным дымком кислоты. Там, где не было огня, был лед – из ниоткуда, наплевав на высокую температуру, появлялась толстая ледяная корка, захватывая и закрывая собой пространство. Сквозь плотные облака пробивались яркие синие лучи света, от которых почва чернела и на ней появлялась отвратительная алая плесень. Люди гибли. Горели заживо, задевая расходящиеся кругами волны небесного огня; застывали статуями, покрытыми толстой коркой холодного синего льда; умирали от бубонной чумы, которую разносили вывшие раненным волком вихри; за секунды покрывались алой плесенью, с утробным чавканьем высасывающей из человека все соки. Иногда они просто рассыпались на моих глазах – как песок, на атомы, и ветер расшвыривал по умирающему городу то, что когда-то было человеком…

А я стоял в центре улицы, и не умирал. Перед смертью они цеплялись за меня, как за спасительную соломинку, потому что видели это. Но старуха с косой всё равно забирала их туда, откуда нет возврата. Каждая секунда длилась как век, меня трясло, я хотел им помочь, но не мог ничего сделать. Я просто стоял и смотрел. Я понял, что такое боль.

И наконец, крики стихли разом. Было слышно только треск огня, пожирающий город, и самодовольное урчание сытой плесени, густо покрывавшей высохшие скелеты. Тяжелые свинцовые тучи разошлись за секунды, открыв взору глубокое красное небо, в котором изредка мигали белые вспышки. И у Катастрофы бывает конец.

Тогда я пошел вперед – куда глаза глядят.

Изредка тишину нарушал грохот – бетонные многоэтажки разваливались, засыпая улицу своими телами. Асфальт дорог больше напоминал решето от капель кислоты, на проржавевших за секунды автомобилях были видны дыры, от каемки которых шел пахнущий химической лабораторией дымок. На месте памятника Президенту, величественно уродовавшего главную площадь, теперь светила лужица раскаленного металла, а вокруг стояли покрытые ледяной броней деревья центрального парка – огонь и лед прямо рядом, никак не мешая друг другу. Ратуша же напоминала разбитый дождем муравейник – стекло сплавилось с камнем в одно целое, и на однообразном уродливом фоне выделялся только циферблат часов, с которого тянулась длинная красно-желтая капля расплавившихся стрелок.

В горле откуда-то из желудка появился ком, слезы хлынули из глаз.

Нога задела скелет, покрытый хищной плесенью – при моем прикосновении она зашуршала и как-то испуганно отхлынула. А трупов было много – вся площадь была засыпана ими – детскими и взрослыми, заледенелыми, сожженными и расплавившимися от кислотного дождя в уродливую массу, нарядно одетыми и теми, кого яростная природа лишила одежды вместе с жизнью. Я пошел дальше по мертвым улицам Мертвого города. Долго ли я шел? Вот этого не помню. Возможно, я неделями бродил по руинам, а возможно и немногим больше получаса. Время теперь перестало для меня что-либо значить. Чертово бессмертие.

Наконец я вышел на маленькую улочку, на которой располагалось здание городского Музея. Вся дорога была забита горящими автомобилями, которые время от времени взрывались, раскидывая вокруг себя кусочки обшивки. Дойдя до дверей Музея я понял, что больше не выдержу. Ноги подкосились, и я рухнул прямо на бетонном пороге, потеряв сознание от усталости.

***

Мягко. Мне было мягко и удобно, а рядом кто-то говорил удивительным мягким женским голосом – обладательница такого голоса должна быть просто великолепной. Ей отвечал другой голос, мужской - хриплый, ворчливый, он спорил с ней, он ругался, он доказывал. Пусть Он уйдет, пусть только Она говорит, пусть Она поёт, я так устал, пусть Она поёт мне, а потом расскажет что-нибудь – мне не важно что, лишь бы продолжался этот великолепный слепой концерт.

А какого черта? Все же умерли!

Диким усилием я продрал глаза. Я лежал на низенькой кушетке в подсобке Музея (я знаю, как она выглядит – до Катастрофы я здесь был). На маленьком неудобном стульчике надо мной склонилась обладательница голоса… Она была великолепна. Я просто не опишу её – у меня не хватает слов… да и нужны ли слова? Верх совершенства. Она держала в руках тряпочку, которой протирала мне лоб, но сейчас тряпка сохла в её руке, а взгляд зеленых глаз был обращен в угол комнаты. А в углу, среди веников и метелок, ходил злой бородач в черных одеждах с тяжелым круглым кулоном на толстой шее. Это он спорил с девушкой, которая, отвечая ему, не заметила мое пробуждение:

- Елена Викторовна, мы не должны оставлять его здесь! Не должны ни в коем случае!

- Почему не должна? – спрашивала она, - Он единственный, кто пришел к нам за неделю с улицы. Отец Сергий, вы же сами говорите: наша задача есть спасение…

- Да! Спасение! Но спасение ЛЮДЕЙ. А это не человек. Он – бестия Апокалипсиса. Он – посланник Вельзевула. Вы же сами видели – все, все кто был на улице, погибли, а ему хоть бы что! Я не могу подвергать свою паству такой опасности, и не подверг бы, если бы вы, уважаемая, со своим дружком Михалевым не затащили ЭТО внутрь!

- Во – первых, отец Сергий, мы пока ещё не «ваша паства», - голос Елены охладился, в нем появились угрожающие нотки, - Во –вторых, не вам решать, кого я должна спасать, а кого нет. И в – третьих, он здесь останется, иначе, да простит меня Господь, вместе с ним вылетите вы. Не забывайте, что у меня пока больше влияния здесь.

Бородач, которого она звала Сергием, покраснел. Руки задрожали от гнева, а вместе с ними запрыгал на цепочке кулон. Злобно прохрипев какие-то ругательства и проклятия, он вылетел из подсобки.

- Как надоели мне эти… - Она повернулась и заметила меня, - О, вы очнулись! Наверное, вы слышали наш разговор с отцом Сергием. Извините нас, мы немного… недолюбливаем друг друга.

- Ничего, Елена Викторовна. – голос мой дожал, связки горели, но речь была четкой, - Вам не за что извиняться передо мной. Он священник?

- Ну, можно сказать и так. Он сектант. Помните «Орден Спасителей»? Которые выходили на улицы и требовали у людей, чтоб они уходили в храмы, потому что только там могли спасти душу перед грядущим Концом Мира? Ну вот, отец Сергий – магистр этой секты, и теперь он считает, что может здесь распоряжаться как в своем храме. И пожалуйста, не называйте меня Еленой Викторовной, а то аж в горле першит от официоза. Лучше Лена.

- Без проблем. Лена так Лена… - я приподнялся на локтях, заглянув в её глубокие зеленые глаза, - а я Илья. Спасибо тебе, что не оставил меня на улице. Я перед тобой в долгу.

- Не за что, Илья, не за что… - на её глазах сверкнули слезы, - Теперь, после этого кошмара, нам нужно держаться вместе. Всем, кто выжил.

Так я провалялся на кушетке два дня, а ко мне приходила Лена, иногда её сопровождал Сеня Михалев – высокий блондин с расквашенным в пьяной драке носом и вечной улыбкой с одним «окошком» между зубами – тоже последствие потасовки. Они мне и рассказали, что когда по небу прокатились волны огня, группе из двадцати трех человек удалось спряталась в городском Музее. Его толстые стены, построенные в тысяча восемьсот лохматом, выдержали и кислотные осадки, и всепожирающий огонь, и ветряные вихри. Так они и прожили неделю, питаясь тем, что было на складах (а было негусто), пока из уничтоженного города не пришел я. Вот тут и началась катавасия – в группе были несколько сектантов во главе с магистром, отцом Сергием, которые категорически отказались запустить выжившего внутрь, мотивируя тем, что простой смертный выжить в этом аду не мог. Лена начала с ними спорить, к ней примкнул бывший сторож Сеня и несколько человек, у которых было развито человеколюбие. Наконец, поняв, что к соглашению они не придут, Лена плюнула и тайком затащила меня внутрь, спрятав в подсобке. Отвалялся я там сутки без сознания, пока об этом не прознал Сергий и не закатил истерику с проклятиями и анафемами.

К моменту, когда я «окончательно пришел в себя» (на самом деле я был в порядке ещё тогда, когда очнулся, просто мне нравилось ухаживание красавицы Леночки), жители музея окончательно разбились на три лагеря: семеро сектантов с Сергием оторвались от всех и ушли в восточное крыло музея, где располагалась религиозная выставка, и начали устраивать там храм; двенадцать человек объявили Лену главной (она до всего этого была депутатом или что-то вроде этого) и заняли центральное крыло, а оставшиеся трое были китайскими туристами, которые ни хрена не понимали по-русски и держались обособленно от всех. Естественно, я присоединился к Лене.

Спустя два дня мы начали выходить наружу в поисках пищи и медикаментов – некоторые наши «сограждане» начали травиться попорченными складскими продуктами. Там, на улице, стало гораздо спокойнее, но все равно в одной из вылазок сектантка не успела вовремя найти укрытие и была испепелена кислотным дождем. К моему сожалению, я не успел её вытащить, но отец Сергий, присутствовавший при этом, поменял свое мнение на противоположенное – обратно мы вернулись уже друзьями. Он оказался хорошим товарищем, хотя в разговорах часто показывал свою неимоверную фанатичность.

***

Помню, как год спустя была наша с Леной свадьба. Гуляли в зале ископаемых животных – везде, где только можно, повтыкали свечи, и в их неверном свете собрались все невольные сограждане городского Музея – сектанты, бывшие менеджеры и бухгалтера, охранники, несколько рабочих музея и даже китайцы, одного из которых удалось выучить трещать по -русскому, и теперь он служил переводчиком своим собратьям.

Сергий стоял под скелетом мамонта в рясе и с огромной Библией в руках. Я торчал рядом – в свитере и джинсах, смокинга в музее не нашлось. Лена запаздывала – со своей подругой доделывала платье, с большими трудностями найденное в одном из полуразрушенных бутиков. Я стоял и ждал, поглаживая бородку – пришлось отращивать, чтобы выглядеть взрослее, так как многие начали отпускать в мой адрес шутки, что я никогда не постарею. А Сергий тихо ворчал, что он не работник ЗАГСа, и вообще у него скоро полуденная молитва… Пока не вошла Она.

Лена была в этот день удивительно прекрасна – как зимний день, как свежий ветер, как свет солнца. Пышное белое платье, расшитое позолотой, создавало великолепный контраст с черными, как смоль, волосами. Она забежала в зал, встреченная бурными овациями заждавшейся публики и с ходу сказала:

- Извини за опоздание, малыш, Светланка уронила иголку, мы её еле-еле нашли… Начинайте, святой отец, - время затерло старые конфликты, и Лена относилась к монаху терпимее, чем раньше.

- Ничего, дочь моя. Мы, служители Веры, умеем ждать, особенно запаздывающих невест перед свадьбой, - проворчал Сергий, потом прокашлялся, и начал говорить своим трубным голосом на весь немаленький зал так, что его, наверное, было слышно в каждом закутке, - Итак, дети мои, мы собрались сегодня, чтобы связать узами небесными раба Божьего Илью и рабу Божью Елену…

Служба пролетела незаметно. Я стоял и сжимал Её руку в нетерпении, а она ловила мой взгляд своими огромными зелеными глазами… а потом мы поцеловались, и стены Музея огласились радостными криками тех, кто выжил в этой катастрофе – последней для человечества, не считая двадцати с небольшим его осколков, сумевших спрятаться в старом здании.. Теперь я буду счастлив – хотя бы несколько десятилетий, ведь их я должен прожить с самой прекрасной женщиной на Земле.

***

В этот день начался сильный дождь. Пришлось сократить дневную норму еды – запасы скудели, а чертов дождь не прекращался сутками. Каждый час я приходил к дверям, всматриваясь в зеленую стену ядовитой воды – может, сейчас он кончится, вот-вот должен, кажется прекращается… Но нет, тяжелые зеленоватые дымящиеся капли всё также упорно долбили в прожженный асфальт, и я возвращался к своим делам – к Лене, на кухню, к Сене в мастерскую (они пытались собрать ветровой электрогенератор), чтобы потом опять вернуться к распахнутой двери и стоять, вслушиваясь в шум этого долгого дождя…

Ваша оценка: None Средний балл: 8.2 / голосов: 19
Комментарии

P.S. Друзья, скажу честно - мне этот рассказ так осточертел, что сил моих нет. Как зубная боль... Он недоделанный, хотя я понимаю весь сюжет - просто не могу уже... Если хоть кто-то оценит этот черновик выше пятерки - закончу, нет - ну его в Кагалым, пусть будет как напоминание очередной бездарности бездарного автора.Александр "Solomon" Козырев

Рассказ нормальний. Можеш смело продолжать

Александр, вы выговорились, и это главное. Рассказ написан красиво, мне весьма понравилось. Особых недочетов не заметил, так что смелая девятка. Конечно, было бы неплохо довести сюжет хотя бы до выхода из музея, но в целом, почему бы и не оставить его так, как есть?

Господа, особенно SLV и west1324... Я в ахуе. Думал, что этот рассказ будет полным провалом... Но если 8, то придется доделать его. Спасибо огромное, товарищи! Александр "Solomon" Козырев

а мне понравилось.9

хотелось бы осветить вопрос почему именно эти люди остались живы.что думает ГГ по этому поводу.еще так сказать типа недочета-сначала действие шло нормально,а потом вдруг скачками,сумбурно,сжато.хотелось бы более плавный переход

З.Ы,даже если апокалипсис на религиозной основе-читать интересно.посему продолжайте

Пишите Ваш талант беспорен!

Этот рассказ имеет глубокий и философский.

Есть вещи, которых лучше не понимать.

Есть поступки, о которых лучше не вспоминать.

И есть места, куда лучше не возвращаться.

Жизнь проста дружок.

Это мы вечно все усложняем.

Заслуженная 10.

Быстрый вход