Поезд

— А ну стой! — ударил в спину грозный возглас, когда до поворота оставалось совсем чуть-чуть, всего каких-то два шага.

Всего каких-то? Нет, скорее, целых два шага.

Их можно медленно, с достоинством пройти, а можно преодолеть одним рывком, потом через забор, в переулок и — ага! — ищи ветра в поле!

Можно? Конечно. Вот только нет смысла: всё равно найдут. Если не догонят сейчас, выследят потом — домой-то возвращаться придётся — и это будет гораздо хуже. Поймают и уж тогда припомнят всё: и отличные отметки в классе, где большинство — слабые троечники, и неожиданную победу на школьном кроссе (ну, да, неожиданную, а что он бегает по утрам уже второй год, никто до сих пор не заметил) и, конечно же, его вызывающую непохожесть на остальных, серьёзность, собранность и целеустремлённость, несвойственную детям этого городка взрослость, собственно, то, из-за чего они и стоят после окончания уроков каждый день по часу и дольше у школьной ограды. Стоят, курят и ждут — его. А если учесть отягчающий фактор — ту милую брюнетку из параллельного класса, чьих губ никогда не касается улыбка, то... А ведь он даже не знает её имени. Когда подходит, чтобы спросить, мгновенно забывает обо всём, тонет в небесно-синих глазах — это просто болезнь.

— Стой, где стоишь! — вновь послышалось сзади.

— А то что? — произнёс он и, перекинув через забор свой портфель, упёр руки в бока и нарочито медленно повернулся к оппоненту.

К оппонентам — их было трое, но двое-то, конечно, так, подпевалы, они и нужны заводиле, высокому тонкому рыжему парню, только для массовки. Они даже не друзья ему — случись что, он без колебаний бросит их, словно балласт.

— Бенджамин, мы вчера уже обсудили все наши разногласия.

— А это тебе только кажется, Ярик, — развязно ответил дылда.

Тот, кого рыжий назвал Яриком, кивнул, но не противнику, а собственным мыслям: ситуация развивалась ровно по тому же сценарию, что вчера и позавчера, да и завтра, вероятно, будет всё то же самое. Сначала хулиган накручивает себя, потом начинает говорить жертве обидные слова — конечно же, по его мнению, обидные — а потом уже переходит от оскорблений словом к оскорблению действием. Эта накатанная схема пока ещё не давала сбоев.

— Ну, приступай, — подчёркнуто спокойно разрешил Ярослав.

— Вот спасибо, — отреагировал Бен. — Так что, Ярик, засмолим чинарик?

Подпевалы дружно, как по команде, хохотнули, но рыжий и в самом деле вытащил из кармана потёртой джинсовой куртки измятую пачку сигарет и, вроде бы миролюбиво, протянул — угощайся.

Ярослав покачал головой.

— Брезгуешь? Отказываешься выкурить со мною трубку мира?

— Просто не курю.

— А я вот вижу совсем другое.

— И что же ты видишь?

— Стоит передо мною мальчик — просто картинка. Аккуратная стрижечка, волосики один к одному, всегда чист и опрятен, портфель на ремне — ты зачем его за забор кинул? — и на лице выражение... Вот-вот, именно это выражение, как будто ты старушку через дорогу переводишь. А ещё эта твоя улыбочка, такая чистая и добрая...

— Продолжай.

— Ну просто живое воплощение успеха: отличник, спортсмен — куда нам, люмпенам! Ещё и девчонки на него заглядываются. Нам остаётся только любоваться снизу, купаться в его свете, когда он соизволяет сойти с олимпа на грешную землю.

— Сегодня ты чересчур многословен. Что тебе надо?

— Знаешь, — неожиданно сменил тон Бен. — Я лично к тебе ничего не имею. Мне было наплевать, когда ты пять лет назад появился в посёлке и сразу же принялся сиять, затмевая солнце. Мне и сейчас наплевать. Может, ты действительно такой умный, как пытаешься всем доказать. Меня даже ничуть не волнует та дурочка из параллели, на которую ты нескромно пялишься каждую перемену. И уж, конечно, меня ничуть не трогает твоя дурацкая привычка каждый день после школы ходить домой кружной дорогой. Если бы не одно но.

— ?

— Та дорога идёт через Насыпь.

— И что?

— Какой пример ты подаёшь мелюзге?

Ярослав искренне удивился:

— О чём ты говоришь?

Рыжий вздохнул, открыл пачку, выбил сигарету, закурил и, подпустив в голос укоризны, принялся объяснять:

— Ты — лучший ученик школы. Да, это так — что есть, то есть — цени мою откровенность. И мелюзга равняется на тебя: учителя ставят им в пример. А ты после школы идёшь домой через Насыпь!

— Я всё равно не понимаю, в чём...

Бен махнул рукой с зажатой в ней сигаретой.

— Что ты там делаешь? Что может вести лучшего ученика туда, куда ни один нормальный человек по доброй воле не сунется? Ты в курсе, что там можно и без головы остаться?

— Я... Я жду поезда.

Бен испытующе посмотрел на Ярослава, закашлялся, отбросив недокуренную сигарету, несколько раз ударил себя в грудь.

— Серьёзно? Ты ждёшь поезда?

Ярослав кивнул.

Рыжий какое-то время смотрел на него, и взгляд был полон сомнения, а потом повернулся к своим подпевалам, словно спрашивая: ну и о чём ещё с ним говорить?

Те пожали плечами.

— В трёх километрах от города есть Платформа, — произнёс Ярослав.

— Я знаю, — ответил Бен, начиная раздражаться. — Я здесь родился и знаю окрестности лучше тебя.

— Тогда ты в курсе, зачем она там.

Бен громко расхохотался, но в смехе его было больше злости, нежели веселья.

— Поезд — это сказка для маленьких девочек!

— Можешь отрицать очевидное, сколько угодно.

— И это лучший ученик школы! — снова повернулся Бен к массовке. — Он не знает того, что известно даже малым детям!

Ярослав молча пережидал эту вспышку злого веселья, скрестив руки на груди.

— Настоящие поезда ходят по рельсам, дурачок. Их водят паровозы, изрыгая клубы дыма и пара, и машинист иногда, чтобы не разорвало котёл, стравливает давление через гудок. Настоящий поезд слышно издалека — за три километра. Он идёт со скоростью рысящей лошади. Вот что такое настоящий поезд.

— Да, я знаю.

— А ещё на поезд можно купить билет и уехать в дальние края. Что же ты никуда не едешь, а? Билета нет?

— Будь спокоен, придёт время, и я уеду. И билет у меня есть.

— Честно?

— Есть, — спокойно подтвердил Ярослав. — Давным-давно у каждого человека был такой билет. И вот что мне интересно: где же твой?

— Вот урод! — взорвался Бен. — Он ещё смеет попрекать меня своими сказочками! Нет и не было никогда никаких билетов! Насыпь есть напоминание о том, что будет, если мы снова начнём думать и поступать, как наши поганые предки!

— Как думать, как поступать?

— Как, как!.. Иди посмотри — как! Ах, прости, я забыл, ты же и так каждый день ходишь глядеть на неё, на мёртвую пустыню, что разостлалась за Насыпью до самого горизонта. Тебе так нравится серый песочек? Хочешь, чтобы и здесь он везде лежал?!

— Я так понимаю, ты решил запретить мне ходить к Насыпи.

— Не просто решил — я это сделаю! Ты у меня сейчас навсегда забудешь туда дорогу!

Бен, крепко сжав кулаки, шагнул к Ярославу.

Но тот не отступил.

Бен своими неуклюжими попытками разозлить добился совсем другого. То, что давно сидело глубоко внутри, то, в чём Ярослав даже самому себе боялся признаться, было наконец произнесено: он уедет. И как только, так сразу понял, что и время-то — вот оно. Если не сейчас, то когда?

Ведь ничего Ярослава не держит в этом тихом городке, прятавшемся от всего мира среди куцых островков леса в океане степи. Родители? Настоящие погибли давным-давно, и он уже позабыл их лица, а приёмные совсем не огорчатся, узнав, что мальчик стал взрослым. Школа? Он освоил программу и готов хоть сейчас сдавать выпускные экзамены.

Нет, теперь он будет учиться в других школах.

Вот только... Не хочется уезжать, так и не узнав её имя.

Впрочем, до поезда есть ещё время.

А раз так, раз всё уже решено, значит, хватит отступать. Больше он бегать не станет. Пусть сами теперь от него бегают.

Шагнув навстречу рыжему, Ярослав нанёс прямой удар левой рукой в корпус противника, целя в солнечное сплетение, и тут же добавил правой в ухо. Смазал, правда, в ухо не попал, но зацепил скулу.

Не ожидавший никакого отпора и никогда по-настоящему не дравшийся Бен впал в ступор — как это: всегдашняя жертва имеет наглость отбиваться? — а потом, получив ещё два сильных удара в лицо, неожиданно уселся на задницу — «поплыл», как боксёр в ринге, завертел головой в стороны, пытаясь остановить вставший на дыбы мир.

Бенджаминовы подпевалы замерли на месте, с опаской глядя на Ярослава, а тот шагнул к поверженному противнику, схватил за ворот и чётко произнёс прямо в лицо:

— Больше никогда не лезь ко мне!

Конечно, он не послушает. Завтра Бен непременно станет искать его по всему городку и с куда большей группой поддержки. Возможно, они будут даже вооружены — палками и камнями — но и таким оружием можно забить человека до смерти.

Вот только все их усилия окажутся тщетны.

— И вы, — Ярослав ткнул пальцем в каждого из Бенджаминовых пособников, и те, чуть присев от страха, готовы были сорваться с мест, если он сделает ещё хоть полшага в их сторону, — хорошенько запомните!

Потом Ярослав вытащил из-за забора свой портфель и пошёл домой.

Он шёл не быстро, широко расправив плечи и гордо подняв голову, подставив чёлку тёплому ветерку.

Жребий брошен, Рубикон перейдён, и мосты сожжены.

Будто части головоломки встали на свои места, словно что-то щёлкнуло в голове, краски мира стали ярче, сочнее, и на душе сделалось удивительно легко и спокойно — по-особенному, как бывает только у человека, которого ведёт по жизни цель, и он твёрдо знает, что нужно делать для её достижения. Если такой человек искренне верит, что ничто на целом свете не сможет ему помешать, то и становится так: ни одна сила, как бы велика она ни была, не сумеет остановить его. И даже если лишить его жизни, он и мёртвый пойдёт, поползёт, цепляясь руками за землю, вперёд — к цели. Потому что это не просто цель — это Цель.

* * *

Щёлкнул замок, отпирая дверь, скрипнула половица, принимая вес Ярослава, — вот он и дома.

Так странно: он раньше не думал об этом месте, как о своём доме. Ведь дом, он там, куда возвращается человек, когда устаёт от гонки, имя которой жизнь, а Ярослав-то всегда хотел убежать отсюда, да и какая усталость в семнадцать-то лет?

Но сейчас, когда решение уже принято, всё изменилось.

Ярослав прожил здесь пять долгих лет, и успел привыкнуть к этим стенам, криво оклеенным бледными обоями, к скрипу ступенек старой лестницы, когда поднимаешься на второй этаж, к размеренному тиканью гиревых ходиков в гостиной.

Он раньше и не замечал, как здесь уютно.

— Кто там? Ярик? — донёсся из глубины дома требовательный голос.

— Да, я! — ответил Ярослав.

— Мой руки и иди к столу!

— Сейчас.

Не разуваясь и не снимая куртку, он поднялся на второй этаж, в свою комнату. Вытащил из-под кровати потёртый армейский рюкзак, принадлежавший когда-то его отцу — настоящему отцу.

В рюкзаке, в боковом кармане жила маленькая деревянная коробка с обычными мальчиковыми ценностями: яркими камешками, ржавыми гайками, неуклюжими пластмассовыми солдатиками и потускневшими гильзами — с тем, что непременно найдёшь в карманах у любого пятилетнего мальчишки. Ярослав и сам не знал, зачем хранит этот бесполезный мусор.

Но была в коробке одна вещь, выбросить которую он не сумел бы, даже если бы от этого зависела его жизнь — тонкий листок то ли бумаги, то ли пластика по размеру чуть больше сигаретной пачки, с одной стороны матовый, а с другой блистающий снежной белизной, к которой не приставала никакая грязь.

Его Билет.

Когда Ярослав уставал быть круглым отличником, когда солнце скрывалось за свинцовыми тучами, и небо заливалось слезами, он запирался в своей комнате, доставал Билет из коробки, и тот, чувствуя живое тепло человеческих рук, показывал ему родителей. Всегда один и тот же снимок, который, к несчастью, был посвящён совсем не им, но Ярослав видел эту фотографию столько раз, что прекрасно знал, что оставалось за кадром.

Вот родители стоят рядом, и папа обнимает маму, а мама держит на руках сонного младенца — это он, Ярослав — и улыбается фотографу ласково и мягко, а папа — чуть строго, но в глазах прячется смешинка, и к горизонту убегает лазурное море, сливаясь где-то там, в невообразимой дали, с такого же цвета небом.

Как жаль, что фотограф снимал малыша.

Ярослав бросил рюкзак к двери, подсел к столу, за которым делал уроки. Тут всё было на своих местах, только протяни руку, и — вот тетрадь, а вот — карандаш.

Он вырвал из тетради лист и, не раздумывая ни секунды, крупно, размашисто написал:

— Дорогие Берт и Марта!

Нехорошо уходить без прощания, но сделать это по-другому он не мог: если приёмные родители узнают о его решении, то просто не выпустят из дому. Не то чтобы они его так сильно любили — скорее, даже наоборот — но порядок есть порядок. Он несовершеннолетний, и, значит, должен ходить в школу, слушаться старших и мыть руки перед едой. И — никаких поездов!

— Не пугайтесь и не ищите меня. Примите как факт: ваш сын наконец обрёл решимость идти по жизни своею дорогой. Но я всегда буду помнить о вас. Пройдёт время, и мы встретимся вновь. С уважением ваш Ярослав.

Он поднялся со стула, бросил лист на кровать — когда всё раскроется, они непременно придут сюда — подхватил рюкзак и вышел из комнаты.

— Ярик! Ты где? — донеслось снизу.

— Уже иду, — ответил он, спускаясь по скрипучей лестнице.

Оставил рюкзак перед входной дверью, чтобы не вызывать лишних вопросов.

— Ярик! Сколько тебя ещё ждать?!

— Я здесь.

Пожилая женщина, встретила Ярослава строгим взглядом:

— Почему задержался после школы?

Он промолчал, не поднимая глаз, уселся за стол.

— Опять ходил к Насыпи?

Женщина повернулась к старинной дровяной плите, на которой исходила паром высокая кастрюля.

— Мы с тобой об этом уже говорили. Ты знаешь, что мальчик не должен ходить к насыпи. Туда не ходит никто — ни дети, ни взрослые. Ты живёшь не один, а в обществе, и должен соблюдать правила. Что будет, если каждый начнёт поступать так, как ему вздумается?

Она повернулась к Ярославу и вновь наградила его строгим взглядом.

— Ты же прекрасно знаешь, что там очень опасно. Даже звери и птицы держатся от Насыпи подальше, а уж они-то чуют опасность лучше, чем люди.

Женщина отвернулась, сняла кастрюлю с плиты, но не умолкала ни на секунду:

— Зачем ты это делаешь? Ведь ты не только рискуешь своей жизнью, но ещё и нас подводишь. Как на нас будут смотреть люди?..

Ярослав с сожалением положил ложку на стол и медленно поднялся со стула.

— Спасибо, — вежливо произнёс он. — Я что-то не голоден.

— Ярослав! — повысила тон Марта. — Немедленно сядь за стол!

Он покачал головой и вышел из кухни.

— Вернись сейчас же! Вот придёт с работы Берт, он живо тебе объяснит, как следует разговаривать с родителями. Он научит тебя уважать старших, и ты больше никогда не станешь ходить к Насыпи!

— Прощай, Марта, — прошептал Ярослав, подхватывая брошенный рюкзак. — Привет Берту.

Скрипнула дверь, выпуская его на крыльцо.

— Прощай и ты, дом. Ты не виноват, что у тебя такие хозяева. Надеюсь, дождёшься моего возвращения. Я вернусь, обещаю.

* * *

Осталось последнее дело, и — здравствуй, дальняя дорога, едва ощутимое покачивание вагонов, мерный перестук колёс, и чувство лёгкой грусти от расставания с привычным миром, и радость узнавания нового.

Впрочем, вряд ли Поезд будет похож на обычные поезда. Может быть, в его вагонах совсем не чувствуется движение, и, наверное, колёса у него не стучат. Скорей всего, их вообще нет: ведь на вершине насыпи нет и следа рельсов.

Скоро, уже очень скоро Ярослав это узнает.

Он уедет, нет — он уже уехал, и лишь маленькая часть его души задержалась, чтобы увидеть в последний раз ту девушку из параллельного класса, заглянуть в её глаза и спросить имя. Пусть прежде он робел сделать это, но сейчас непременно получится — он уверен.

Ярослав бродил по городку, пока вечер не укутал улицы сумерками.

Ему просто некуда было пойти и нечего больше делать. Он не знал, где стоит её дом, но верил, что обязательно встретит её. Если обойти весь город, улицу за улицей и переулок за переулком, если заглянуть в каждый двор, он её найдёт.

И он нашёл — а иначе просто и быть не могло.

Они столкнулись нос к носу в узком переулке позади школы, совсем рядом с городским парком, и очень вовремя вспыхнувший газовый фонарь не дал им разминуться в затопляющей городок темноте и потерять друг друга — может быть, навсегда.

— Привет, — немного стесняясь, поздоровался Ярослав.

— Привет, — грустно ответила она.

— А я... Я искал тебя.

В её глазах блеснуло удивление, а потом она улыбнулась и — Ярослав впервые видел её улыбку — будто расцвела, казалось, на улице даже стало немного светлее, и ему захотелось сказать ей ещё что-нибудь — что угодно, лишь бы она продолжала улыбаться.

Но сейчас у него не было слов, что могли подарить ей радость.

— Я уезжаю из города, — произнёс он. — На Поезде.

— На Поезде? — переспросила она.

Ярослав кивнул.

Он как-то вдруг, без лишних слов, которые сейчас были не нужны и только испортили бы момент, понял, что она знает — не только про Поезд, но и про Насыпь, и про Платформу, и даже про Билет — а потому ничего ей объяснять не нужно. Она, единственный человек в этом городе, его понимала.

— Я хотел попрощаться.

Она погрустнела, и глаза — будто потухли.

— Не мог уехать, не узнав твоего имени.

Редкой бабочкой улыбка вновь тронула её губы, а потом она назвала его, своё имя, и тёплый игривый ветер, подхватив, закружил его в воздухе, кинул в темнеющее небо, прямо к мелким блёсткам звёзд.

А потом они, взявшись за руки, гуляли по парку, и слова им были не нужны — достаточно взгляда в глаза.

Расстались они, когда один за другим начали гаснуть уличные фонари, и только луне ещё интересна была одинокая пара в заросшем парке.

Но прежде чем уйти в ночь, Ярослав прошептал ей на ухо, вдыхая ромашковый аромат волос:

— Обязательно дождись меня. Я вернусь за тобой. Я обещаю.

Она чуть отстранилась и улыбнулась ему в ответ, и в этот момент он понял, что теперь у него есть новая Цель — вернуться, пусть он и не успел ещё никуда уехать.

Ради этой улыбки, ради того, чтобы она снова так на него посмотрела, он даже готов вообще никуда не ездить. Если бы... Если бы в рюкзаке не ждал своего часа Билет.

Бросив на неё прощальный взгляд, Ярослав повернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Где-то там в ночной темноте пряталась заброшенная Платформа, у которой будет ждать его Поезд, и потому осталась теперь лишь одна дорога — вперёд.

Только вперёд. Пока не настанет время вернуться.

* * *

Впереди из ночной тьмы возникла величественная конструкция: гигантская платформа, осторожно опирающаяся на ажурные металлические ноги — можно только удивляться, как они удерживают её тяжесть. Сверху, на огромной высоте, платформу накрывала невесомая кружевная крыша, тоже металлическая. Туда, на эту крытую площадь вели широченные — хватит места разъехаться двум конным повозкам — лестницы без перил, которые, наверное, просто не пощадило время.

На ступеньках лестниц и на полу самой платформы ещё можно было разглядеть загадочные знаки ушедших времён: слабо светящиеся стрелки и линии, а высоко над головой, почти под самой крышей — буквы, которые складывались в громоздкую фразу: «Задачи развития железнодорожного транспорта на период — тут букв уже не было видно — будут решены!»

Каждый раз, когда Ярослав приходил сюда, даже когда просто видел платформу издалека, его охватывал трепет. Люди прошлого были поистине великими, сумев возвести такое.

Что случилось в прошлом, Ярослав не знал — и никто не знал. Человеческая память отказалась сохранить для потомков это событие. Не осталось никаких свидетельств происшедшего, кроме неписанного запрета не приближаться к Насыпи, которая вообще-то даже и не была настоящей насыпью — это изящная арочная конструкция из серого бетона — ну, или очень похожего материала — с круто скошенными стенами.

Усевшись прямо на пол на краю платформы, Ярослав принялся ждать.

Теперь оставалось совсем не много — встретить рассвет. Когда восходящее солнце примется гасить холодные звёзды, окрасив нежно-розовым горизонт и отгоняя темноту к западу, подойдёт Поезд.

Что будет, если Поезд не придёт, Ярослав не задумывался.

Скорее всего, придётся вернуться домой и опять каждый день ходить в школу, убегать от Бена, изображать хорошего сына людям, которые его не любят, — жить в обществе, соблюдать правила.

Но если жив до их пор Билет, значит, Поезд не может не придти.

Ярослав не заметил, как задремал: накопившаяся за день усталость взяла своё, и пол —тёплый, не смотря на дующий из пустыни ледяной ветер — показался ему мягче постели в доме Марты и Берта.

Проснулся он от громкого звука, будто где-то рядом закаркала ворона.

Разорвав мягкие объятия сна, Ярослав вскочил на ноги и стал озираться.

Что это может быть? Ожил старый механизм? Чего ждать?

Вновь словно воронье карканье пронеслось над станцией, через мгновение сменившись негромким треском, а потом что-то под платформой щёлкнуло, и стало тихо.

Над горизонтом величественно поднималось солнце, в его мягком свете песок стал розовым, по нему поползли длинные тени, и пустыня уже не казалась безжизненной. Она сейчас представлялась Ярославу живым существом, опасным хищником, терпеливо чего-то ждущим, затаив ледяное дыхание.

А через мгновение к платформе подошёл Поезд.

Ярослав много раз представлял себе этот момент и — всегда по-разному. Вот вдали, на тонкой нитке Насыпи появляется тёмное пятнышко локомотива, вагонов за ним пока ещё не видать, но уже через минуту они медленно и торжественно проплывают мимо, а сильный ветер треплет по голове, отталкивает прочь.

В реальности всё получилось не так, да и поезд Ярослав представлял другим. Этот — совершенно бесшумный и внешне ничуть не похож на неуклюжий цилиндр с трубой, поставленный на колёса, за которым, как утята за уткой-мамой, спешат одинаковые неказистые вагоны. Он — зализанных очертаний, стремительный и красивый, блестящий стеклом и металлом, хотя присмотревшись, можно заметить, что вот там к стеклу прилипла тонкая паутинка трещин, а здесь — облезшая краска уже совсем не скрывает бурую ржавчину.

Но Ярослав не присматривался.

Состав бесшумно остановился у платформы и бесшумно распахнул двери.

Яркий свет вагона поманил к себе, и Ярослав, сжимая в руках билет, шагнул вперёд.

Душа пела — да и как же ей было не петь? Ведь вот же он, поезд, и совсем скоро, через минуту — самое большее через две — Ярослав уедет. Всё давно решено.

Но где же кондуктор? Кому предъявить свой Билет?

Ярослав сделал ещё один шаг вперёд, а радость в душе медленно угасала, сменяясь неуверенностью.

Как же быть?

Он обернулся, окинул взглядом платформу: безлюдно, из поезда никто не выходит.

Ждать или идти?

Ярослав помедлил, а потом вытянул руку с билетом вперёд и снова шагнул, раз и другой, уже совсем близко к открытому дверному проёму.

Матовая поверхность билета вдруг ожила, на ней медленно проявилось бледное изображение: крылатое железнодорожное колесо и колосья, из которых сплетается пышный венок, и в центре его — паровоз, на крышке котла у него застыли скрещённые молоток и гаечный ключ.

Над платформой снова, как пять минут назад, разнеслось воронье карканье — теперь этот звук больше похож был на скрежет неисправного механизма. Оно сменилось треском и стихло.

И тогда Ярослав, решив больше не ждать кондуктора, бросился в вагон, пока гостеприимно распахнутые двери не закрылись, и Поезд не ушёл, оставив его на платформе.

Внутри вагон оказался намного больше, чем виделось снаружи. Вперёд и назад уходили пустые ряды больших мягких кресел. Огромные панорамные окна начинались едва не от пола — казалось, что кресла стоят на открытой железнодорожной платформе — и это удивительно, ведь стены, через которые Ярослав сейчас прекрасно видел возвращающую себе обычный цвет пустыню были совершенно непрозрачны снаружи.

— Осторожно! — послышался от двери заботливый женский голос, и Ярослав мгновенно обернулся, но вагон и платформа были по-прежнему пусты. — Двери закрываются. Следующ... — окончание слова потонуло в громком шипении, похожем на то, с каким беснуется масло на раскалённой сковороде.

Потом в дверях что-то щёлкнуло, они закрылись.

Вновь заговорила женщина, и больше ей ничто не мешало:

— Займите, пожалуйста, свои места. Настоятельно просим вас воздержаться от передвижений по салону во время набора скорости, — и затем поезд поехал.

Ярослав почувствовал сначала лёгкое, едва ощутимое ускорение, но через секунду пол дёрнулся, и чтобы удержаться на ногах, пришлось последовать совету — усесться в кресло. А за окном, набирая скорость, побежала назад, против движения, серая пустыня — ей нечего было делать там, куда вёз Ярослава поезд.

На окне, прямо под его взглядом, бесшумно развернулся огромный полупрозрачный прямоугольник — окно в окне, экран — на котором появилось то же самое изображение, что и на билете — паровоз в венке из колосьев.

Изображение задёргалось, задрожало, и на мгновение экран исчез совсем, а когда появился снова, то на нём уже не было паровоза. Теперь он показывал нарядных детей в красивой форменной одежде, с алыми цветами в руках, на лицах — улыбки, а в глазах — счастье. Огромные белые банты у девочек в волосах колышутся в такт шагам.

Картинка дрогнула, дёрнулась, экран потемнел, на нём зажглись и принялись мерцать неяркие точки, а потом откуда-то из этой черноты выплыл медленно вращающийся голубой шар.

Зазвучал бархатный мужской голос:

— Нет преград на пути человека, вооружённого знанием, и не найдётся во Вселенной такой силы, чтобы сумела его остановить. Именно таков наш человек — трудовой человек наступившего будущего, совершенный человек светлой эры... — экран задрожал, изображение пошло белыми полосами, и голос умолк.

Голубой шар теперь крутился рывками, то ускоряя вращение, то замедляя. Потом он приблизился, и Ярослав к своему удивлению стал узнавать очертания материков — это было изображение Земли!

Экран перестал дрожать. Земная поверхность приблизилась ещё раз, а потом ещё, так, что стало можно различить ленточки рек.

Вновь появился голос:

— ...всегда ставила перед нами нелёгкие задачи, но только таких мы и можем быть достойны! Стремясь оправдать оказанное доверие, мы подошли к работе со всей ответственностью, понимая, что зависит от нас теперь не только...

Изображение дёрнулось, и мужчина замолчал.

Карта земной поверхности изменила свой вид. На ней появились яркие точки разных размеров, и от них медленно поползли в стороны тонкие линии, соединяясь, расходясь и вновь соединяясь.

— ...и теперь мы можем сказать, — снова послышалась речь, — что задачи развития железнодорожного транспорта на период... — изображение пропало, и вместе с ним голос.

Ярослав смотрел через окно на мёртвую пустыню. Больше не было перед ним движущихся картинок из прошлого, и никто не рассказывал о той интересной, но давно прошедшей жизни.

Что с ними стало, с теми людьми, которые выстроили Платформу, Насыпь и запустили Поезд?

Наверное, он никогда не узнает. Да это и не важно, важнее — что здесь и сейчас.

Что ждёт его там, за горизонтом? Ведь пустыня не бесконечна, когда-нибудь она кончится, и — что там?

Не узнав, он не сможет вернуться.

Этот поезд не похож на грязные, шумные современные поезда. Он принадлежит совсем другому миру — миру-сказке, в котором дети не знают, что такое грусть, и человек способен окинуть взглядом сразу всю поверхность Земли, миру, где успешно — и по-другому не бывает! — решают вопросы развития железнодорожного транспорта. Ярослав хотел бы родиться и прожить свою жизнь в нём, а не в этом — отсталом и косном.

В потолке, прямо над Ярославом, что-то негромко щёлкнуло, противно зашипело, и прежняя женщина заботливо сообщила:

— ...цать минут на третий ярус центрального вокзала южного транспортного узла столицы нашей Родины го... — фразу оборвал щелчок.

Через мгновение женщина добавила:

— ...ает вам приятного дня! — и замолчала.

Ярослав пропустил момент, когда далеко впереди из мёртвого серого песка прыгнули в небо гигантские здания.

Город возник перед ним сразу и весь. Он засиял на солнце, будто огранённый алмаз, и казалось даже, что он светится не отражённым светом, а своим собственным. Огромные здания поражали величием: они гордо возносились к небу, задевая крышами облака.

Достаточно было всего одного взгляда на этих сверкающих великанов, чтобы понять: современный человек никогда не построит ничего подобного — у него нет и толики силы людей, что возвели этот город, у него нет ни умений, ни способности вкладывать в своё творение душу, чтобы та служила другим и после того, как он сам станет прошлым.

У этих людей нужно было учиться, а не запрещать, стирая всякую память о них!

Поезд вёз Ярослава туда, в прекрасный мир, где прошлое было живее настоящего, и Ярослав понял, что поступил правильно. Единственное, о чём можно было сейчас пожалеть, — что у него есть только один Билет.

Ваша оценка: None Средний балл: 8.8 / голосов: 38
Комментарии

Отличный рассказ.

_______________________

Живи ярко. Умри достойно.

Спасибо.

присоединяюсь. вроде ничего особенного, а цепляет. в общем как со всеми хорошими рассказами. единственный минус - чОткие поцанчеги изъясняющиеся литературным языком

Ну, так, наверное, это не ч0ткие п0цанчеги?

Очень понравилось,только вряд ли "люмпены" будущего будут выражать свои мысли таким высоким слогом - достаточно вспомнить нынешних "пацанов" ))

Ну, жизнь часто такова, что ничего выдумывать даже не надо. Вот и такие школьнички бывают.

Спасибо. 10.

недурно. Сюжет интересный. Вот только непонятно сон или шизофрения постигли ГГ? ведь на самом деле никакого поезда быть не могло, исключение чудо или волшебство какоето. Но в жанре ПА обычно нет места волшебству, так все таки что это? продолжение будет?

"top4" пишет:
Вот только непонятно сон или шизофрения постигли ГГ?

А по каким признакам ты это определил?

"top4" пишет:
продолжение будет?

Не знаю.

Все просто! Люди прошлого были великими по отношению к этим ПА остаткам человечества. На насыпи судя по рассказу небыло даже рельс, за насыпью была пустыня, нет рельс нет поезда, много раз ГГ ходил и никогда поезда не видел. Разве поезд порожним ходит? если на маршруте мало людей - маршрут либо разряжают либо закрывают, если людей нет совсем. Ну и если он ходит даже раз в месяц то в городе о нем бы знали и говорили, а не утверждали что за насыпью пустыня и ничего больше нет. Также если бы ходил поезд на станции продавали бы билеты, в условия ПА поезду нашлось бы более ценное применение нежели туда сюда одного - двух пассажиров катать.... ну и с чего я начианал? с рельс- нет рельс - нет поезда! Мы те самые великие люди прошлого, у нас поезда покамест не летают, есть конечно модификации на одной рельсе, или скажем на магнитной подушке, но это судя по всему был не такой поезд, да и для магнитной подушки нужно куда более сложное в конструкции и в уходе за ним полотно!

Можно конечно добавить сказочности, и скажем сделать поезд волешбным, вроде кареты из тыквы, думаю рассказ это не испортит.

А, понял. Так можно что-нибудь придумать и без колдунства. Хотя излагать свои придумки мне тут не хочется: ведь каждый для себя самостоятельно объясняет всё, что осталось недосказанным.

Отличный рассказ.

Обязательно пиши еще. ))

А продолжения,думаю,не будет - рассказ самодостаточен,ИМХО

Отличный рассказ. Когда, читал, не мог отделаться от ощущения, что присутствует в повествовании, для автора, некий - автобиографичный момент...

Мечты, искания, трудности, дороги. Есть (или был) такой писатель Владислав Крапивин, и читая этот рассказ - вдруг вспомнилась старинная вещь "Голубятня на желтой поляне"...

Как то остро всё то, далёкое, прочувствовалось заново. Спасибо автору, и хотелось бы конечно - продолжения.

"Rapira" пишет:
Есть (или был) такой писатель Владислав Крапивин

Есть, жив и здоров.

Про Крапивина ты не первый вспоминаешь. Был у меня разговор с товарищем, он тоже такую аналогию выделил.

Мне очень понравилось, спасибо автору за столь интересный рассказ, хотя с окончанием его можно и не согласиться, ведь если люди довели мир до того состояния, с чего же брать пример? Вставать на те же рельсы и через н-цать лет повторить их "подвиг"? А в целом очень здорово, богатый язык, красиво, очень легко читается.

And even the Jordan river has bodies floatin',

But you tell me over and over and over again my friend,

Ah, you don't believe we're on the eve of destruction.

Быстрый вход