шесть дверей

Все свое детство я не чувствовал, что оно принадлежит мне - я всегда делал то, что говорили, всегда слушался. Вот например:

Моя мать отдала меня в музыкальную школу, в которую я таскался целых 5 лет. Думаете, меня кто-то спросил, хочу ли я играть на этом треклятом пианино? Правильный ответ – нет. Да после получения диплома я даже ни разу не сел за него!

Мать всем и каждому твердила, о том, как было бы замечательно, если я научусь играть. Еще когда я ходил в детский сад, она хвалилась планами насчет музыки перед подружками. Ее планами.

У меня же тогда планов, честно говоря, не было никаких. Мне просто не хватало временя думать о чем-то еще, кроме игры на пианино и резьбы по дереву. А занятиям этим, похоже, не было конца.

На резьбу меня подбил мой папаша, он, когда был в школе, вырезал узоры на разделочных досках и других подобных вещах, даже занимал какие-то призовые места на местных соревнованиях. Отец нередко рассказывал, как же ему это нравилось – запах свежего дерева, стамеска и прочая лабуда. Очень жаль только то, что меня опять же никто не спросил «а нравится ли мне?»

Когда я наконец получил диплом из музыкальной школы, я уже было собирался вздохнуть спокойно, но мой отец настоял на том, чтобы я удвоил усилия по резьбе, он сам это занятие давно бросил, но от меня хотел, чтобы я его ошибок не повторял.

Но как бы он не старался, в конце концов я забросил это дело.

К чему меня по-настоящему тянуло все время, так это к немецкому языку. В школе я изучал английский, но в своем графике, забитом музыкой и деревом, я все-таки смог найти время для дополнительного урока немецкого раз в неделю.

Помню, что для меня среда(день, когда проходил тот самый урок) была сродни празднику. Я очень тчательно готовился к каждому занятию и через некоторое время начал делать успехи.

Моя учительница Лариса Петровна как-то раз сказала, что хоть я и занимаюсь немецким дополнительно, она все равно хочет поставить меня на школьную олимпиаду.

«А там и до городской недалеко» - улыбнулась мне она.

В школьной олимпиаде я выиграл со значительным отрывом. Когда Лариса Петровна объявляла результаты в глазах у нее был блеск, напомнивший блеск в глазах матери, когда та сидела на моих концертах, затем она назначила меня на городскую олимпиаду.

А вот кто за меня уж точно не радовался, так это моя бабушка. Помню, как она закатила скандал матери, мол, я не для того тебя воспитывала, чтобы мой единственный внук на «вражеском» языке разговаривал. Наговорила еще кучу разных вещей, а под конец тирады в тысячный раз рассказала, как ее брат погиб на войне - «погиб за Родину».

Моя судьба была решена – быстро и оперативно мать связалась с Ларисой Петровной и сообщила о том, что я не смогу участвовать в олимпиаде.

Как я ни плакал, как ни просил мать, она не могла пойти наперекор бабушке, самое большее, чем она могла утешить меня это фразой – «ну не расстраивайся ты так, зато у тебя будет больше времени на сольфеджио».

Но хоть в олимпиаде я не участвовал, я продолжал изучать немецкий с удвоенной силой, только теперь это приходилось делать тайком. Мы также встречались с Ларисой Петровной, только теперь своими успехами я ни с кем не делился.

И когда пришло время выпускаться из школы и выбирать профессию, я уже давно знал кем хочу быть и даже подобрал подходящий ВУЗ. И как бы не были против родители, я уже давно все решил.

Я стану переводчиком.

Осень. Я ненавижу осень. И весну. Самые грязные сезоны. Вот и сейчас кругом одна каша, колеса утопают в ней чуть ли не по самую ось. Удивляюсь, как я еще не застрял. Кое-как проезжаю особенно сложный участок и ловлю себя на мысли, что уже отвык от такой осени.

Наконец добираюсь на место назначения. GPS здесь не работает и нет привычного женского голоса, извещающего, что «final destination is reached». Я просто знаю, что это оно. Я помню.

Вылезаю из машины и оказываюсь прямо перед домом, в котором я учился играть на пианино и резать по дереву. Перед домом, в котором я вырос.

Он выглядит каким-то тусклым и безликим. И безгранично старым.

Я оглядываюсь: вдоль улицы стоят голые деревья, завывает ветер, всюду лужи, а на лужайке передо мной – сырые ворохи листьев. Рухлядь, представляющая собой дом моего детства, дополняет картину форменного запустения.

Я засовываю руки в карманы – с непривычки холодно – и продолжаю просто стоять и смотреть.

- Да, в этом доме я вырос, - думаю. – И я не был тут сколько? Лет 9, наверное.

Облупившаяяся краска, треснувшие стекла, проломленный местами шифер. Дом давно остался без владельца, заброшенный, одинокий.

- 9 лет. Будто вечность, лучше бы я тебя вообще не видел.

- Ну, а что же ты тогда делаешь здесь, дружок. Зачем ты здесь? – говорит внутренний голос, за последнее время ставший моим лучшим другом.

Я вздыхаю.

- Не знаю, слишком много воспоминаний осталось незаконченными, наверное поэтому.

- А может потому что ты поступил так, а?

- Нет, я поступил, как хотел и поступил правильно.

- Для себя.

- Каждый человек живет для себя и я не исключение. Вот так! Я не виноват, что они ничего не поняли, они могли хотя бы поддержать меня, так нет, все как один пытались отговорить. И я после этого только о себе думаю?! Ну уж нет!

Внутренний голос молчит.

- Вот и славно.

Я включаю сигнализацию, запахиваю полы пальто и направляюсь к дому.

Как и хотел, я поступил на ФИЯ (факультет иностранных языков) в Москву. Мой родной город оттуда был где-то в 400 километрах, так что родных навещал я довольно редко, да если честно, не очень то и хотелось видеть их недовольные лица и слушать вечные увещевания. Когда я уезжал, они толковали мне, что ничего из моей затее не выйдет, мол, это слишком делеко и я ничего там не знаю. Отец вообще хотел, чтобы я поступил на механика, как он, он даже подготовил мне место на своей работе «пока не пол ставки, а потом попрет, сын». Бабка же вообще назвала меня нацистом, вот это точно меня задело, я даже сорвался и попытался перед отъездом объяснить ей что к чему (наверное, раз в сотый), но нечего было и стараться – она стояла на своем – «придет время, ты даже стакан воды мне или родителям своим не подашь, памяни мое слово!». В итоге я махнул на это рукой.

На последок я обнялся с мамой, папой - бабушка особого желания не проявляла - и уехал.

Первый год, скрывать нечего, было тяжело. Но не было и момента, чтобы я задумывался бросить учебу и вернуться домой. Я старался изо всех сил, а когда сил уже не оставалось я представлял лица родителей и «пол ставки» и старался еще усердней.

Домой я ездил редко, по праздникам или по особым случаям, таким как рождение или смерть кого-то из дальних родственников.

Первый год семья думала, что у меня блажь и что наваждение быстро пройдет, а я вернусь домой. Но на следующий, когда я не вернулся, они уже смотрели на меня с нескрываемой злобой и обидой. Поэтому я старался приезжать еще реже.

Но на третьем курсе мне встретилась одна девушка, Кира, мы с ней долгое время встречались, и в какой-то момент я понял, что это та самая девушка. Она ходила в литературный кружок, была красива и умела так подмигивать, как никто больше. Но главное, что нас объединяло – это страсть к немецкому.

В конечном итоге я решил сделать ей предложение.

Именно по-этому я приехал тогда домой – поделиться, так сказать, радостной новостью.

В тот приезд я в первый раз увидел седые волосы на голове своего отца. При их виде внутри у меня, что-то шевельнулось и вдруг стало грустно.

Они с матерью не дали мне зайти к бабушке в комнату, сказали, что она спит и что будить ее не стоит.

Мы сидели за столом, пили чай, и я уже было хотел рассказать им про помолвку, как из коридора показалась бабушка. Это была она. Конечно, только похожа была скорей на живой труп - на ее лице и руках расплывались черные синяки, она еле держалась на ногах. Бабушка вышла из своей комнаты, услышав мой голос. «Сережка», - еле слышно прошамкала она , держась за дверной косяк. Я же не мог и слова вымолвить, новость о моем счастье застряла в горле.

После того, как я проводил бабушку обратно в комнату, родители мне все рассказали. Оказалось у бабушки лейкемия и она быстро прогорает. Они не хотели рассказывать мне об этом до тех пор, пока она не умрет, не хотели, чтобы я беспокоился понапрасну, «ведь все равно уже ничего не сделаешь». Когда родители говорили мне об этом, в их глазах горел упрек.

Но когда я в ту ночь лежал на кровати и слушал стоны бабушки, я все же решил рассказать им про Киру. На следующий день за обедом.

Достаю из кармана ключ, помню, как при переезде смотрел на него, как на ненужный хлам, но в конечном итоге все же взял. Тогда я совсем не думал, что когда-нибудь он сможет мне пригодиться. Немного потертый, он тогда оставался для меня чем-то вроде напоминания из отчего дома, конвертом, в который запечатали воспоминания о тех днях.

- А что если дверь не откроется? – трещит голос у меня в голове.

Эта мысль вызывает облегчение.

Ключ плавно проникает в скважину, но крутиться не хочет. Я изо всех сил налегаю на него, но тут вспоминаю, что отец специально сделал замок с секретом, чтобы его открыть, надо было крутить не влево, а вправо.

Замок несколько раз щелкает, я толкаю дверь. Внутри тускло и холодно.

Я стою перед распахнутой дверью и не решаюсь сделать шаг.

-Какого черта, то всего лишь дом, в котором мне не давали вздохнуть свободно.

Я вхожу, закрываю за собой дверь. Оказывается, тут мало что изменилось со времени моего последнего визита. В коридоре – половик, зеркало, шкаф. Из вещей все на месте, изменилось что-то другое.

Тут пусто, кругом пыль и паутина, сквозь запачканное окно еле пробиваются тусклые лучи осеннего солнца. Полка для обуви перевернута и лежит на половике посреди дороги. Я поднимаю ее и ставлю на прежнее место в угол, снимаю ботинки и кладу их на полку. Затем беру первые попавшиеся тапочки, вроде отцовские, но, я точно не помню, и одеваю их.

- Где же теперь наши родственнички, когда дошло до дела, даже до такого плевого как уборка в доме, тут же разбежались.

- Если ты убежал, они не должны были делать всю работу за тебя, - говорит голос.

- А как потрепаться с матерью, так все эти тети тут как тут: «А как дела у твоего Сереженьки? А пусть он нам сыграет что-нибудь». А сейчас где же их участие, где?

- А твое?

- Заткнись!

Обои поблекли и выцвели, местами даже виден предыдущий слой.

- Зачем ты здесь?

Прямо передо мной пустой дверной проем, ведущий в следующий коридор.

Так и представляю, как дядя Юра снимает дверь с петель, чтобы заменить свою старую. Вот он, прямо перед глазами, обливается потом и суетится вокруг двери. Вид у него немного напуганный и взъерошенный, он куда-то торопится.

- Вандал, - я перешагиваю через порог, прямо сквозь пыхтящего дядю Юру и оказываюсь в коридоре.

На следующий день я купил торт, и мы все вместе уселись пить чай, даже бабушка вышла из своей комнаты и сидела вместе с нами. Я тогда подумал, что это самый подходящий момент – вся семья была в сборе, тем более я хоть как-то хотел порадовать бабушку.

Помню, как я все рассказал, помню, как в глазах у родителей зажглись огоньки радости и у бабушки тоже, сквозь предсмертную пелену они даже начали поблескивать как раньше, до болезни.

Но стоило мне сказать, что девушку зовут Кира, блеск в бабушкиных глазах сменился отчаянной безудержной злобой, она смахнула чашку и блюдце с тортом со стола, резко поднялась, тратя последние силы. А все из-за того, что Кира – это, по ее мнению, «фашистское имя», и сам я «гребаный фашист».

В общем чаепитие закончилось бабушкиными слезами и мольбами не жениться на какой то «нацистской свинье», а найти нормальную русскую девушку. Родители смотрели на меня с нескрываемым укором. Я уехал и пообещал себе больше никогда не приезжать в этот сумасшедший дом.

Через неделю мне позвонила мать и сообщила, что бабушка скончалась.

Конечно, я никуда не поехал.

Из коридора ведут две двери, одна в кухню, другая – вглубь дома. Я помню это. Они обе закрыты.

Здесь на полу виднеется люк, ведущий в подвал, его наполовину скрывает половик, насколько я помню, так было всегда. На стене ромбовая вешалка, она пуста, потолок – это потрескавшееся белесое полотно, на углах со следами паутины и трупиками мух. Справа от меня – холодильник, на нем хлебница. Везде пыль. Сбоку от холодильника различные мешки и тряпье, точно и не разобрать. Да мне это не особенно и надо.

- Ну да, конечно, - шепчет внутренний голос.

Игнорируя его, я открываю дверь на кухню.

Тут как и везде, словно не проходили эти 12 лет, все на своих местах. Здесь: печь (небольшая, но построенная отцом на века), кухонный стол, газовая плита, раковина и пара тумбочек; на стенах – пара шкафчиков.

Я подхожу к одной из тумб, в которой лежат столовые приборы, прямо над ней шкаф. Я открываю верхний ящик, оттуда глухим дребезжанием отзываются вилки, ложки, ножи. Этот звук уносит меня на 35 лет назад, в мое детство…

…Я лежу в своей кровати и не могу заснуть очень, очень давно. Одеяло скомкалось и будто специально путается у меня в ногах, переворачиваюсь с боку на бок. Матрас ландшафтом бугров впивается в бока. Я весь мокрый и мне жарко, но я боюсь вылезти из-под одеяла и ворочаюсь как могу аккуратно, чтобы одеяло не оказалось никак не ниже хотя бы моих ушей.

А все дело в том, что я боюсь той штуки, которая по ночам выползает из сливного отверстия в ванной, такая склизкая и вонючая. Я точно знаю, мне рассказывала Ира, девочка по соседству, она старше меня, но с ней бывает весело, пока она не начинает рассказывать про всяких мерзких гадин. Она то про них знает все, вы не сомневайтесь.

Это из-за них я сплю при свете. Но сейчас то света нет, его отключили еще вечером. Тогда дул очень сильный ветер (который и сейчас, кажется, не на много ослабел), и когда у нас погас свет, отец сказал, что скорее всего какое-нибудь дерево упало на провода, и света еще долго не будет.

Мне страшно. За окном свистит. А я вжался в стену и боюсь открыть глаза. Но все же неимоверным усилием заставляю себя исследовать комнату на наличие страшных монстров. Вот и один из них – пианино. Через окно в комнату падают тусклые отсветы луны и оставляют на моей кровати, на полу, лужицы неживого света, которые пианино с готовностью отражает.

Я замечаю, что одна лужица расположилась прямо на моей ноге и резко подтягиваю ее к груди. Еще сильней вжимаюсь в угол между стеной и шкафом. От моего тела он уже нагрелся и вызывает доверие.

В голове уже давно крутится наващивая идея – свечи.

Если бы у меня были свечи, думаю я, я бы давно уснул.

Помню как мама покупала их в магазинчике, который прямо за нашим домом. Мы уже пару раз зажигали их – у нас часто были проблемы со светом. Самый первый раз мама даже зажгла их специально, чтобы мне показать, как они горят.

И сейчас свечи, безусловно, единственное мое спасение. НО! Они лежат в буфете на кухне. А чтобы попасть туда, надо сначала встать с кровати, затем пройти по коридору и потом, оказавшись на кухне, взять заветные свечки. Но ведь предстоял еще и обратный путь!

Мысли эти вселяют в меня еще больше ужаса. И я пытаясь отогнать их, накрываюсь одеялом с головой.

Я лежу так пол часа и вылезаю от того, что стало совершенно нечем дышать.

Из моей головы никак не выходят мысли о свечах, только теперь я уже думаю не о темном коридоре, а о приятном дрожащем свете. Теплом, успокаивающим…

Наконец я решаюсь. Сажусь в кровати, аккуратно свешиваю ноги, встаю.

Где-то, может по телевизору, я как-то услышал выражение «игра стоит свеч». Я даже улыбаюсь.

- Моя игра уж точно будет стоить свеч, - думаю, и настроение улучшается. После кровати кажется, что холодно – я беру одеяло и взваливаю на плечи наподобие плаща, скорее для зашиты конечно, чем для тепла, оно тяжелое, но…

- Игра стоит свеч, - шепчу и опять улыбаюсь.

Но как только я выхожу в коридор, улыбка сползает с моего лица, кухня на другом конце коридора и дорога да нее кажется очень далекой. Я уже собираюсь впрыгнуть обратно в свою комнату, но вспоминаю, что на мне одеяло.

Нетвердым шагом направляюсь по коридору, одеяло–плащ тащится по полу. Если бы я видел себя со стороны, то верно подумал, что передо мной привидение, очень маленькое привидение.

Половицы под ногами скрепят так громко, что мне кажется чудовище точно слышит скрип из своего сливного отверстия.

Я тихонько крадусь к заветной двери, за которой наконец найду спасение от своей бессонницы, и тут сверху что-то гремит. Мне кажется, что потолок сейчас упадет не меня. Я замираю в смешной позе – маленькое горбатое привидение. Но потолок остается на своем месте. Что-то громыхает дальше по крыше, а потом падает на землю.

По сравнению с этим грохотом скрип половиц всего лишь писк комара. Я бросаюсь бегом к кухне, надеясь, что чудище отвлечено непонятным грохотом.

- Игра стоит свеч.

Я распахиваю дверь – на кухне темно, а в окно силой бьет ветер. Я больше не боюсь, я представляю, как тварь исследует, что же там ударилось за домом.

Я открываю первый буфет, громыхают столовые приборы, но свечей нет. НЕТ! Конечно нет, ведь я точно помню, что мама положила их в другой буфет, не понимая зачем я открыл этот, бросаюсь ко второму. И да, вот они. Я беру две.

- Игра стоит свеч, да.

И я уже прыгаю вон из кухни, когда вспоминаю, что нужны еще и спички, чтобы разжечь огонь. Только беда в том, что я не знаю где они. Опять распахиваю первый буфет, тут нет, второй - и тут, опять первый…

когда я оборачиваюсь, в дверном проеме что-то есть, темный силуэт чего-то большого и страшного.

- Игра стоит свеч?

В глазах у меня вдруг начинает рябить, одеяло падает на пол, сжимаю в руке свечки я начинаю пятиться, от тепла моей руки они смялись. Тень двигается на меня. Я спотыкаюсь об одеяло, падаю и начинаю вопить во все горло и реветь.

- Сережка, ты чего? – говорит тень, наклоняется, и я узнаю своего папу. - Что случилось, зачем ты встал? – он поднимает меня на руки, поднимает одеяло.

Я продолжаю кричать.

Папа замечает у меня в руке свечки и, похоже, все понимает. Он относит меня в их с мамой комнату – мама не спит – и укладывает к маме под одеяло. Я уже перестал кричать, но продолжаю плакать и сжимать свечи. Отец бросает что-то матери про боязнь темноты и уходит.

Рядом с мамой тепло и она гораздо теплее шкафа. Постепенно я начинаю успокаиваться, мама аккуратно вынимает из моей руки свечи и кладет их на прикроватную тумбочку.

Скоро возвращается папа, он принес новые свечи и спички.

- Ветер сорвал антенну, - сообщает он. – Я отволок ее в сарай, чтобы совсем не унесло, - смотрит на меня.

Хоть и сейчас он всего лишь темный силуэт, но я чувствую, что силуэт этот родной и он не причинит мне зла.

Папа зажигает свечи и ставит их на тумбочку, ложится рядом со мной.

Получается, я лежу между родителями, и наблюдаю, как играет свет от свечи на стене, глаза постепенно смыкаются, и последнее, что я вижу перед хорошим крепким сном, это коробок спичек. Думаю:

- Не знаю, как насчет свеч, но игра уж точно стоит спичек…

…Я медленно открываю шкафчик. И вот они. Вот. Коробки спичек.

Когда я выхожу из кухни, в груди у меня – что-то тугое и жесткое.

Через некоторое время мы с Кирой поженились, свадьба была не очень шумной и прошла полностью в семейной кругу – из моих родных никого не было, зато Кире с родней повезло больше.

Потом мы оба защитили дипломы, и у нас родилась дочка, назвали Катей. В Москве мы снимали квартиру, устроившись работать по специальности, зарабатывали неплохие деньги. Я долгое время не получал весточки от родителей. Да я и думать о них забыл, пока в один день мне не позвонил отец и не сказал, что мать при смерти – сердечный приступ. Я тут же собрался и приехал в отчий дом. Помню, как мать лежала под одеялом. Она не шевелилась, щеки запали, мама хотела что-то сказать, но выходили одни хрипы.

Отец, хоть и был здоров, выглядел чуть лучше. Он рассказал, что врачи прочили матери не больше недели.

Я сел рядом с ней, накрыл ее руку своей и просидел так целый вечер.

Ночью, когда мама заснула, мы сидели с отцом разговаривали и пили, судя по его виду, это был отнюдь не первый день и не первый стакан. Взгляд его красных глаз то и дело устремлялся в сторону комнаты, в которой спала мать. Он улыбнулся лишь раз, когда я рассказал, как забавно Катя называет кошек. Его внучка, которую он никогда не видел.

Он не смотрел на меня как-то по особенному, не укорял, ни в чем не обвинял. Он просто смотрел без каких-либо чувств и эмоций.

На следующий день мать умерла.

Я возвращаюсь в коридор, взгляд опять падает на потертую хлебницу. Рядом с ней стоит бабушка, на ней красный с рюшечками фартук, она наклоняется и открывает хлебницу, там лежит пакет конфет (одному Богу известно почему бабуля хранила конфеты именно там), и протягивает мне карамельку. Я вспоминаю свой голос и слышу его где-то у себя в голове:

- Не такая! Я хочу шоколадную, - возмущается.

Бабушка шарит в пакете, достает новую конфету и протягивает ее прямо мне. Смотрит, будто я самое дорогое, что у нее есть.

Я зажмуриваюсь и прохожу через бабушку к двери, ведущей вглубь дома.

Новый коридор гораздо длиннее того, что остался у меня за спиной. Справа еще одна вешалка, она пуста и одинока. Чуть дальше дверь в комнату родителей. А в самом конце справа по коридору около прохода в зал стоит старый облезший трельяж, его зеркала от времени мутные и со следами ржавчины.

Слева же – ничего, кроме одной единственной двери в мою комнату.

Я думаю, что коридор должен быть длиннее, он был длиннее, но сейчас он именно такой – скукоженный, пустой и холодный.

На полу – голые доски. По ним я иду и оставляю дорожку следов в пыли. Поворачиваю вправо и открываю дверь родителей…

…а там везде перья, много-много, целый перьевой дождь, кругом белым-бело. Перья всюду, я ничего не понимаю, оглядываюсь в поисках ответа и обнаруживаю его в виде скачущих на постели родителей. У каждого в руке по подушке. От изумления я не могу вымолвить ни слова, а они похоже не замечают меня и продолжают драться.

- Мама, - говорю.

Они оборачиваются и мама со смехом подлетает ко мне, вынимает перья из моих волос и дает маленькую подушку, шепчет:

- Вместе мы сможем его победить, - кивает в сторону папы и подмигивает.

А в следующий момент мы уже втроем веселимся на кровати. Мама то и дело заливается веселым смехом. Отец похохатывает, а я, кажется, счастлив…

…тут пусто, тут никого нет. Нет подушек, кровать пуста, на ней нет даже матраса. Здесь все будто бесцветно. Люстра в паутине. Шкаф в трещинах. Окно в разводах. Выцветшим узором обои рассказывают мне историю прошлого.

Будто кто-то просто прошел мимо и выдул всю теплоту отсюда, оставив лишь пыль и голые стены.

Стоит одинокое кресло, на полке – книги.

Выхожу.

После похорон не прошло и полгода, как случилось самое знаменательное событие в моей жизни. Я приглянулся одной немецкой компании и меня пригласили работать в отдел по связям с общественностью. Работа обещала быть интересной и прибыльной. Единственный минус был в том, что офис компании находился в Мюнхене. И то это был минус скорее для Киры. В России меня ничего не держало, я даже хотел уехать из страны как можно скорее. У Киры же здесь были родственники.

Но все-таки она согласилась на переезд, и за это я был ей очень благодарен.

Мюнхен.

В детстве я и подумать о подобном не мог. Я наконец оторвусь от всего и буду жить сам, буду хозяином своей жизни.

Перед отъездом я позвонил отцу. Он сказал, что рад за меня, и, по-моему, сказать он больше ничего не смог – отец был в стельку пьян. Мне было все равно, я позвонил лишь потому, что так вроде как положено, а не потому, что думал, что он разделит мою радость, они никогда не радовались вместе со мной, и с чего бы сейчас одному из них начать вести себя по-другому?

Я уехал в Мюнхен.

- Зачем я здесь? – почти с болью думаю.

Мимо меня по коридору пробегает мальчишка, на нем ярко-оранжевая футболка, светлые волосы растрепаны и смотрят в разные стороны. Он весело смеется. Мальчик добегает до двери, ведущей на кухню, оборачивается – он очень похож на моего сына, но в следующий миг я понимаю, что это я сам, в детстве. Мальчик смотрит на меня с улыбкой.

- А вот и не догонишь, - говорит он/я у меня в голове и убегает сквозь дверь.

- Зачем?

Там в Мюнхене началась другая жизнь. Новая работа, новые друзья, новая страна. Нашей с Кирой радости не было предела. Я получал неплохие деньги, мы хорошо жили, Катю я устроил в частную школу, только пришлось записать ее как Кэтрин, ей не хотелось, чтобы в школе, где одни немецкие ребята, ее называли русским именем.

Не прошло и года со времени нашего переезда, как Кира во второй раз забеременела, она за это время успела устроиться на неплохую работу менеджером, но из-за беременности пришлось взять декрет.

Через 9 месяцев родился Кристофер, мы назвали его в честь нашего с Кирой общего друга. Он родился крепеньким и здоровым.

Но без ложки дегтя не обошлось, Кира не смогла вернуться на свою работу, ее место оказалось давно занято. Но, конечно же, она не унывала, хотя и часто говорила, что с этой работой, похоже, нашла себя.

Не унывала до тех пор, пока мне не дали повышение (я стал директором отдела, в который меня 7 лет назад пригласили в качестве клерка).

В тот вечер, если быть точным, ночью, я вернулся домой после празднования своего нового поста. Я как мог, пытался не издавать ни звука, но Кира и не думала спать, она ждала меня.

Помню, как она сказала, что первый раз бросила работу ради меня (это когда мы еще жили в России), ради меня переехала, а я отплачиваю ей такой монетой, радуюсь, развлекаюсь, пока она одна сидит дома с детьми. Сказала, что я думаю только о себе, мол, ты работаешь и хорошо, о других не думаешь вообще, а то, что она сидит дома и не может найти работу битый месяц, об этом я, мол, не подумал.

От наших криков проснулся Кристофер, Кира уложила его, и после вроде успокоилась. Я взял ее за руку и спросил, как она не понимает, что я наконец нашел себя. Она отдернула руку, как если бы узнала, что я убийца, и сказала:

- Нельзя найти себя после того, как растерял все остальное.

В ту ночь мы в первый раз спали в разных кроватях.

Я стою в своей бывшей комнате. Цвет обоев – блекло-голубой. На кровати – матрас, покрывало. Шкаф, стол, тумбочка, полки - все на месте, кроме одного - пианино. Его место отмечает прямоугольник пыли на полу и такой же прямоугольник более ярких обоев.

Это похоже на злую шутку. На месте даже крутящийся стул. На тумбочке неподалеку лежат ноты.

Я прохожу и сажусь на стул, кручусь в сторону нот. Это Бах. Я его ненавидел. Открываю первую страницу, и в голове начинает играть симфония. Я кладу ноты на колени и когда вступает пианино, вытягиваю руки над пыльным прямоугольником и начинаю играть.

Играю до самого конца, и когда музыка заканчивается, открываю глаза. Оглядываюсь и встаю, ноты с колен падают прямо в пыль. Я не поднимаю их, я просто не могу.

Оказывается, я люблю Баха.

Через некоторое время мы помирились, выяснилось, что у нее была послеродовая депрессия. Она даже нашла себе работу, как и хотела. Все наладилось. Только вот ее слова не хотели идти из головы.

И отец не брал трубку уже неделю.

Тапки шелестят по полу коридора, я захожу в зал. Он просторный, мои мысли мечутся в голове, бьются о холодные стены зала и возвращаются обратно, шумят, жужжат.

Здесь слишком тесно, я захожу в комнату бабушки, не через дверь - когда бабуля заболела, дверь убрал отец, чтобы можно было услышать, если вдруг что. Конечно, можно было просто не закрывать дверь, но бабушка, всю жизнь считавшая себя самостоятельной, вечно ее закрывала.

Окно зашторено. Здесь темно.

- Зачем? Ты спрашиваешь зачем? Я могу тебе сказать зачем, - твердит внутренний голос. – Слушай.

Через некоторое время ты наконец дозвонился домой, только трубку взял не отец, а дядя Юра, его брат, и выяснилось, что твой отец уже 3 дня как похоронен. Тебе даже никто не удосужился позвонить. Скажи честно, а надо было тебе это? Или ты наконец вздохнул еще свободней? Ты ведь всю жизнь к этому стремился – дышать свободно, ни от кого не зависеть, ни перед кем не отчитываться.

Только почему же ты сорвался с места и полетел домой? Почему?

А после, все эти годы тебя преследовали мысли, вопросы. Но ты ничего не мог сделать, ничего. Ты – директор, у тебя счастливая семья, но почему же ты эти девять лет жил с одной мыслью, что что-то не так, что-то не ладится. Ты жил с сомнениями, ты жил со мной.

А недавно тебе приснился сон.

- Прекрати, - я раздвигаю шторы, свет падает на бабушкин плед. Он зеленый.

Ты в нем точно так же пришел сюда. Только здесь было отнюдь не пусто, здесь было светло и уютно, этот дом напоминал дворец во сне. Ты ходил из комнаты в комнату, пока не дошел наконец до этой самой комнаты, там тоже было светло, на кровати лежала бабушка воплоти, накрытая вот этим самым пледом. Она улыбалась.

Когда ты увидел ее, от твоего приподнятого настроения не осталось и следа. Ты почувствовал вину, ты переменился в лице. А она все так же улыбалась и не сводила с тебя глаз.

Ты не знал, что делать, ты упал на колени возле ее кровати и, обняв ее, начал просить прощения.

Она даже не двигалась, она все улыбалась и была такой, какой ты запомнил ее навсегда. Светлой. Она будто сияла.

Ты простоял на коленях Бог знает сколько, прижимал ее к своей дрожащей груди и шептал: «Прости меня, пожалуйста, прости».

Она сказала:

- Все хорошо, внучок, мне там хорошо.

От ее слов ты начал плакать еще сильней и все еще плакал, когда проснулся.

Сейчас я стою в той же самой позе и сжимаю зеленый с цветками плед. По щекам катятся слезы. Шепчу: «Прости». Плед пыльный и он не сияет как бабушка во сне.

Кое-как я встаю на ноги. Здесь, прямо в груди будто что-то придавили.

Солнце зашло за облака и теперь комната больше не светлая, не живая, жизнь ушла из нее вместе с той, кто здесь жил.

Холодно.

Я выхожу.

Зал.

Каждая стена излучает холод. Здесь пусто. Цвета смазаны: серый, коричневый, бежевый – это уже не важно.

Я прохожу и сажусь на стул, он скрепит подо мной. Я прячу лицо в ладонях. Затем оглядываюсь по сторонам – здесь висят часы, по которым я считал время до прихода матери с работы; складной стол, за которым мы играли в лото всей семьей; сервант, с разным старым барахлом, которое в детстве я очень любил исследовать. А теперь целый дом превратился в барахло, с которым я играюсь, от этого мне только хуже. Я не хочу этого, не хочу забывать больше ничего.

Я сижу прямо на том месте, где когда-то, кажется очень-очень давно я играл в кубики, мама сидела на диване. И тут в голову мне пришла странная мысль…

…Я складываю слова из кубиков, мне нравится это делать. Я даже люблю это. Мама сидит и читает газету.

И тут из кубиков получается странное слово. Я вроде слышал уже его и примерно представляю что оно значит.

СМЕРТЬ.

Шесть кубиков, шесть букв.

- Мама, иди сюда, - я кричу, она подходит и садится со мной рядом. – Что такое смерть?

- Ну тебе еще рано такое рассказывать, - говорит мама.

- Ну пожалуйста, - клянчу я.

- Ладно, хорошо. Смерть – это когда человек умирает и оказывается на небесах.

- Как баба Галя? – подсказываю я.

- Да, как баба Галя.

- А я тоже умру?

- Мы все когда-нибудь умрем, но это будет не скоро.

- И ты умрешь?

- Да, и я.

На глазах у меня вдруг наворачиваются слезы, я кидаюсь к ей, обнимаю.

- Но я не хочу, чтобы ты умирала.

- Ну что ты, не плачь, я пока умирать не собираюсь, - она улыбается мне, целует мокрые щеки и украдкой ломает состоящую из кубиков смерть…

…Воспоминание проходит, но я не хочу его отпускать, я больше не хочу отпускать ни одно воспоминание, ведь это единственное, что у меня осталось.

Ваша оценка: None Средний балл: 8.6 / голосов: 34
Комментарии

а где же мутанты и ядерные взрывы? не, так не пойдет:) не совсем в тему, но текст хороший. 7

Завлекло, очаровало пустотой. Я бы назвал этот рассказ- "с собой наедине". Нет здесь ни ракет, ни тревоги ядерной, есть самое главное- воспоминание о былой любви... Чудесно.

хоть и не по теме сайта, но написано хорошо, от меня 10!

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

очередный зомбо день...

Быстрый вход