Изоляция. Глава 4

Возложенное на меня поручение я в тот день так и не выполнил. Причина проста: нажрался ваш тягач как редкая свинья. И вовсе не из-за того, что благодаря обострившимся в последнее время рецидивам рассеянности прихватил родной ствол вместо каличного "вепря". И даже не из-за одолевающих сомнений относительно партизанской стойкости старлея Евгения, на тот случай если его возьмут и станут допрашивать. А просто потому, что с черных туч хлынул такой дождяра, что я уже был согласен мочиться в бутылку, абы не выходить из бара. Как тут можно было думать о какой-то тарелке на крыше какого-то офиса?

Варяжский засыпал и просыпался прямо на стойке, я тоже прибычил в уголке у стены, и только Калмык, не пропустив ни одной стопки, все время казался трезвым как баптистский пастор на проповеди. Иммунитет на свое пойло, не меньше.

На вечер клиентов в баре стало не в пример дню больше, но никто из них, включая "сыновей", нас, загромоздивших своими расплывшимися телами, стойку, не беспокоил. Не приходили вышибалы и не выдворяли нас под руки на улицу. Нам было можно и где-то в опьяненных глубинах моего нутра это потешало.

Очухавшись где-то около часа ночи, я наскоро попрощался с Варяжским, пожал руку хозяину заведения, не умыкнувшему случая показать мне исписанный корявыми буквами счет (простит, куда денется), и на автопилоте двинул домой. Они пытались меня остановить, но в такие минуты меня не остановит даже прущий навстречу локомотив. Дождь к тому времени утих, но полностью не закончился, шлепал по земле крупными каплями, с шумом стекал с крыш, неприятно стучал по моей лысой башке.

Покинув пределы Шушкинского бастиона, я успел пройти не менее двух сотен шагов, прежде чем учуял (да, именно так, как собака) чье-то присутствие. Я был пьян в дрыст, шел, глядя себе под ноги, чувствуя как безвольно качается подбородком на груди голова и видя как неровно шагают по земле ботинки. У меня было такое отравление алкоголем, от которого обычно даже не прыщавых юнцов забирает на промывку скорая. Как ни крути, а это всегда было крупной ошибкой – валить куда-либо на пьяную голову. Но хотите верьте, а хотите нет, едва лишь в мозгу у меня засветилась тревожная лампа, пусть даже за обволокшим стекло сизым слоем выпитой водки, я отрезвел сразу на несколько промилле. Буду врать, если скажу что полностью, но что пара двигателей в мозгу заревели турбинами, подающими ток к думательным центрам – безоговорочный факт.

Хлюпающие шаги преследовали меня на расстоянии метров десяти-пятнадцати. Я пару раз оглядывался, проклиная себя за проявленную слабость к алкоголю, но так никого и не засек. Хотя был уверен, хвост есть.

Ускоряю шаг, надо бы порезче покинуть открытый тротуар, – а хули, море по колено, как еще по средь дороги не шел? – и сворачивать к жилым массивам. Но как назло на пути только была огромнейшая и пустейшая площадка перед гипермаркетом электроники "Комфи". Сама черная громадина "гипера" была в глубине слева, идти к ней, значило засветиться на открытой местности. Стреляй тогда – не хочу. Вариант был перейти на правую сторону, там имелась пара многоэтажек, классических укрытий, но сердце при этой мысли начинало стучать как-то жестче. В тех домах я никогда не был, а это у меня не разведка, чтоб можно подкрасться медленно и хорошенько изучить местность. Тут надо действовать быстро. В этом плане у "Комфи" был свой плюс – я там не единожды шастал, особенно когда батарейки и лампочки по цене стали дороже золотых кирпичей из банковских хранилищ, а потому достаточно хорошо знал устройство длинного и многоуровневого трехэтажного здания.

А потому как только зеленый дощатый заборчик сменился ровным, открытым пространством, я резко свернул налево и сорвался в бег. Поставив на кон свою жизнь третий раз за последние сутки, со всей силы я пришпорил к темной махине "Комфи".

Трезвый я бы добежал, разумеется, быстрее и с куда менее заметными затратами сил, а все еще пьяненький я просто ввалился в разбитые раздвижные двери и едва не распластался на покрытом пылью кафеле. Едва не доставая носом покрытого пылью и грязью пола, я пробежал вдоль ряда касс с разбитыми мониторами, и вжался спиной в стену в самом темном углу. Здесь когда-то сидела красивая девушка с офигенно сочной фигуркой и изумительного смуглого оттенка ножками. Она, и ее подружка рядом, выдавали кредиты. Я помню ее, как вчера был здесь.

Но тут же забываю.

Дыша ядовитыми парами, силюсь расслышать звук приближающихся шагов. Напрягаю слух, но кроме грохота сердца, лопотанья дождя, слышимого через разбитые окна, стука по жестяным карнизам этажом выше и журчанья потоков воды внутри здания, больше ничего не расслышал.

Глючок поймал, Салманов, да? Белочка посетила? Не-ет, с Салмановым такого не бывает. Были шаги, были. Просто тот, кто преследовал меня, не дурак. Не помчит он слепо за мной в место, которое может стать для него западней. Зайдет другой стороной и попытается взять меня чисто. А уж получится это или нет, зависит только от его опытности. И, блин, моей способности вернуть себе трезвость мышления.

Присев между двумя столами, я пошнарил в кармане. Шесть патронов, шесть патронов, - почти проговаривал. Должны же где-то они быть!

Ага, развернул хавальник. Может, еще и полный рожок найти хочешь? Пусто в кармане. Да и ладно, всему своя цена: лучше сейчас без патронов, чем перед Гремучим с полной обоймой.

Достаю из-за пояса нож, прочно сжимаю в право руке лезвием наружу. Ох, в чьих кишках он уже только не бывал... Еще б сейчас помог, вообще цены не было б.

Отдышавшись и смирившись с ударами молота по ту сторону тонких, как перепонки крыльев летучей мыши, висков, я тихо поднимаюсь и оглядываюсь. Рекламные заманухи с надписями вроде "горячий кредит", черными штандартами выделяются промеж рядов. С потолка свисают пластмассовые таблички с указателями и названиями категорий товаров: холодильники, стиральные машины, телефоны… Сами ряды местами совсем голые – ни тех самых мобильных телефонов, ни пылесосов, ни даже утюгов с тостерами. Редко какая хрень выделяется на светлых стеллажах. Все ценное и малогабаритное повымели мародеры. Я и сам тут, было дело, ложкой загребал. Не понимал еще тогда, что толку от всей этой мандулы как от бабушкиной бижутерии.

Тихо скрежетнуло стекло где-то в дальнем углу торгового зала. Пролезли-таки в окно, сволочи. Может, через главный вход выйти, пока он тут меня меж рядов искать станет? Не дури, Салман, он ведь наверняка не один. Напарничек вполне возможно у входа в "гипер" пасется. А тебя как зверя выгнать хотят. Чтоб выбежал и сразу грудью в ствол уперся.

Так что уж лучше вы к нам. А мы уж тут подождем вашу маму.

И я стал ждать. На трезвую я б отнесся к этому занятию терпеливее, но сейчас мне казалось, что на ожидание ушло минут двадцать. Зал "гипера" достаточно большой, но ведь есть еще два этажа, вдруг я наверх побежал?! Чего ж так медленно-то? Кабы знал, как говорится, и вправду можно было уйти уже через складские помещения.

Но когда я уже было поверил, что меня таки глюкануло, над кассой всплыла темная голова.

Свету здесь взяться неоткуда, блик молний но я четко распознал на этой голове скатанную под макушку шапочку. Ха, кто бы мог подумать? Кому ж я еще понадобился, пустой и, считай, безоружный? Гремучему, чтоб его живого черви поточили! И додикам его двум, один из которых вот как раз и пожаловал.

Выдать себя нельзя. Нельзя. А ноги разгибаются сами, толкая тело вверх. Я заставляю себя сидеть, еще хоть бы секунд пять подождать, пока он мимо касс пройдет, но другой "я" – все еще изрядно охмелевший, – уже стоял в полный рост, слившись с темнотой. Другой "я" смотрел на черный силуэт, просунувшийся мимо в нескольких метрах, как сбредивший охотник смотрит шагнувшего к нему на медведя. Никто не валил косолапого голыми руками? – говорят его глаза. – Тогда я буду первым.

Я смотрел на проходящего мимо бойца и рука с ножом сама отводилась в сторону. Тихо, абы не раздавить и пылинки, я делаю шаг, еще один. Еще, и оказываюсь у него за спиной, всего в паре шагов. Сейчас я ему тихо так, не шепотом даже, а воздухом: "Эй". Он обернется всем телом, – я знаю, – и я прочерчу ножом справа налево, как художник малярной щеткой. И шаг назад. Быстро назад, чтоб не обрызгало. Отвратительней всего, когда потом начинает густеть на тебе чужая кровь.

Эй…

Он обернулся, как я и предполагал, всем телом. Резко, будто на шарнире. Рука пошла привычным маршрутом. Я знаю, что когда наостренное лезвие полоснет по глотке, скорость снизится почти неощутимо.

Да только… Не понял… Че за дела?!

Боец, словно его предупредил кто, отпрянул, нож блеснул в темноте широким лезвием и прошел мимо. Ах, я ж… руки стали какими-то чужими. "Быстрый" ко мне применимо лишь когда я трезвый, а когда по венкам спирт бежит, вместо гемоглобина, я больше ассоциируюсь с окоченевшим на морозе стариком. Нож не только не получил нужной скорости, он еще и ниже прошел, черкнул по воротнику.

Уклонившись от смертоносного удара, боец округлил глаза, белки его глаз шарами для кегельбана сверкнули в темноте. Шипучий воздух вперемежку с брызгами слюны прорвался сквозь зубы. Боковым взглядом я успел увидеть, что ко мне летит тяжелый армейский ботинок. Будь трезв, среагировал бы, но, все еще находясь под градусом, я получаю законные сто кило по печени.

Ах ты ж малолет, хренов. Меня, старика, сикушник какой-то так внаглую по корпусу пробивает!

Но если б только на этом заканчивался мой позор. Разогнувшись с твердым намерением вогнать нож ему в глаз, я получаю с ноги еще и в грудь. Умело бьет, гад. Тренированный. Его удар выбивает меня из равновесия. Раскинув руки, я лечу спиной на кассы, переваливаюсь через хромированный парапет с категоричным знаком-"кирпичом" посередине. Приземляюсь в пустых коробках с-под бытовых приборов.

Боец вскочил на кассу, стал на ленте для продвижения товара, направил на меня автомат.

- Бросил нож и поднялся! – приказал он. – Быстро.

Да уж, тут не повертишься. Я оставляю нож на полу, а сам поднимаюсь на ноги. Бешеной гориллой "дог" спрыгивает с ленты, набрасывается на меня. Отпустив автомат, он пробивает мне двойкой по лицу. Сильно, по-деревенски, чтоб кровь хлынула. В последний момент я закрылся руками, но толку от этого было мало. Схватив за грудки, он швырнул меня обратно в вестибюль перед кассами. Парапет в ту сторону любезно открылся, но я все равно запутался в ногах и рухнул в пыль. И хоть поднялся достаточно быстро, раззадоренный парень уже был за моей спиной. Развернувшись, я принял толчок прикладом в солнечное сплетение. Потом он замахнулся, чтоб стукнуть по лицу. Мне просто посчастливилось просчитать его намерение. Я интуитивно наклонил голову вбок, и приклад больно процарапал мне щеку, чуть не оторвав при этом ухо. Правда, это ни хрена не значило будто я выровнял положение. Неожиданно оказавшийся крепким и сильным малым, "дог" и не думал отдавать мне инициативу. Поняв, что промазал, он набросился на меня всем телом, свалил с ног. Рухнули мы с ним под стол симпатичной кредиторши двумя тяжелыми кулями. "Укорот" больно врезался меж лопаток. Отпустив свой автомат (видать, приоритетной была команда взять меня живым), он одной рукой схватил меня за глотку, а второй собирался вбить мою голову в пол гипермаркета.

Извиваясь, я врезал ему по бороде в ответ, но слишком слабо бьет старик, в которого я превратился. И слишком зол молодой, полный сил и сноровки салага. Он просто не ощутил этого удара. А лишь сильней сдавил мне горло и нанес еще парочку мозговыбивающих удара. Затем схватил меня за грудки, отнял голову от земли и вперил в меня по-дикарски вытаращенные глаза.

- Я могу тебя у*башить прямо сейчас, тварь! – прошипел он. – На куски порубить и свиньям бросить. Веришь?

Да верю, верю. Не подумал я изначально, а Гремучий ведь и вправду не возьмет себе в адъютанты солдатню из срочников или голоту беспризорную. Он выберет самых способных, разбитных, воспитанных жестокой улицей пацанов, с которыми не страшно будет нарваться на тягачевскую засаду. Надо было продумать такой нюанс, прежде чем вступать в бой.

- Веришь, спрашиваю? Отвечай, бычара!

Я не реагировал. Моя голова бессильно свисала, я смотрел расфокусированным взглядом в потолок и ждал. Всем своим разбитым естеством я показывал, что полностью выведен со строя.

Надеялся, что если он почувствует себя увереннее, то обязательно клюнет на мою уловку. Просто я знаю, как в его становленческом возрасте (лет, как я уже говорил, ему где-то двадцаток с лишком) хочется казаться круче, чем страусиное яйцо. И, почувствовав кайф быстрой победы, он непременно захочет еще и самоутвердиться за мой счет – ощутить весь кайф преимущества "дога" над тягачом и над остальными из своего отряда.

- Ты че, оглох, с-сука?! – встряхнув меня за грудки, он наклонился надо мной. Открыл рот в прямоугольной форме, обнажил зубы, дыхнул на меня кишечной вонью.

Да. Этого я и ждал. Если б он меня отпустил и взял в руки автомат, у меня бы не было такого золоченого шанса. Но он появился.

Напрягши шейные мышцы едва ли не до лопанья жил, я ударил его лбом в переносицу. Не хочу себя перехваливать, но это был во сто крат удар мощнее, чем когда он меня стукнул кулаком. Посыл "на Одессу" у меня был отработан годами. Юными. Так что к сегодняшнему дню я со смелостью могу назвать себя профи в этом приеме. Хрустнула кость под расплющенным носом, он взмахнул головой, прижал руки к онемевшему лицу. Я делаю правый хук, кулак стучится в его висок. Затем еще. Но парень все еще держался. Схватив автомат, который лежал у меня на брюхе, я добавил его хозяину еще и прикладом. Юного "дога" отбросило на сторону, и я быстро поднялся на ноги. Его поиск себя в пространстве немного затянулся, но следует отметить, что парень, – несмотря на хлипкость вида, – имел внутри стержень. Вырубить его только одним, хоть и достаточно сильным, ударом не получится. Я понимал: там где обычный парнишка умрет, этот только за ухом почешется.

Прямым с ноги я не позволяю ему подняться. Раскинув руки, он отлетает назад, ударяется спиной в стену. Подскочив, я сдергиваю с его шеи автомат, той же ногой ударяю его в пах – его раскоряченная стойка сама напрашивалась, – и хлестким ударом приклада в височную часть повергаю его на пол.

Обернув "абакан", сдавливаю курок. Сноп свинца пробивает парню грудь. Он вскрикивает, в последний миг успевает протянуть ко мне растопыренные ладони, будто пытается запретить пулям вылетать из ствола. Но он не Нео, я не агент Смит, а "Комфи" – увы, не матрица. Сползшее по стены тело еще вздрагивает, изо рта выплескивается кровь, дымящиеся гильзы раскатываются по полу будто игровые кости.

В окнах полыхнуло белым, на миг осветив немую сцену. Заглянув в потускневшие глаза бойца. А затем громыхнуло на улице так, что затряслось здание.

Не ругай, Отче, знаешь ведь, я этого не хотел.

Полоска света прошла чуть повыше моей головы, скользнула по стене.

- Карп, - позвали тихо со стороны входа. – Слышь?

Я выглянул из-за угла. В предбаннике между двумя раздвижными дверьми (ныне с разбитыми, разумеется, стеклами) на полусогнутых, втянув голову в плечи стоял второй. Как я и думал, он держал на мушке вход в "гипер", а когда послышались выстрелы, решил проверить. Не игрался в героя, сразу включил прикрепленный к стволу фонарь. Правильно, игра втемную может дорогого стоить.

Я только упер приклад в плечо, как луч резанул меня по глазам. Сволочь, он засек движение в темноте и мигом меня выцепил. Не дав мне прицелиться, начал палить. Пули словно бы отгрызли часть угла. Бетонное крошево повисло в воздухе на том месте, откуда я только что выглядывал.

- Перемещайся, Салман, чего пасть отворил?

Перепрыгнув через заклинивший парапет у последней кассы, я прошмыгнул вдоль коротких стендов с компакт-дисками и оказался на рядах с белыми прямоугольниками стиральных машинок. Их мародеры не брали – очень уж габаритен такой взяток, да и по востребованности этот мусор был вовне.

От входа снова раздался грохот стрельбы, пластиковый стенд с музыкой и компьютерными играми разлетелся вдребезги, фрагменты дисков с зеркальным покрытием блеснули тысячью радужных бисеринок. Пластиковая конструкция завалилась, открыв обзор и дав мне, наконец, возможность огрызнуться. Вынырнув в прорехе между большой "занусси" и чуть поменьше, я выстрелил в излучающую белый свет и череду огненных вспышек точку. Посланцы короткой очереди, ударившись во что-то металлическое у входа, брызнули снопом искр. Свет погас. Первой мыслью было, что я нащупал сукина сына, но мгновенье спустя я понял, что промазал. Боец коротко матернулся и застучал ботинками по кафелю. В зал переместился, поближе ко мне, а фонарик, абы не палиться, скорей всего выключил сам.

Не следует забывать, что стрельба всегда привлекает внимание алчущих легкой наживы тягачей. Грохот автоматных очередей на многих действует как запах сыра на ту крысу из диснеевского мультфильма. Ведь стрельба в пяти случаях из десяти кончается взаимоистреблением, а если и нет, то всегда можно "помочь" победителю, шмальнув ему в спину. В любом случае, при удачном раскладе есть недурная возможность разжиться путным барахлишком. Из этого следует, что нужно побыстрее решать проблемку со стрелком пока сюда не набежали желающие выловить халявку. А таких у нас тут на Вишенке хоть жопой ешь.

Переместившись подальше от белых стиральных машинок, я замер за выставленными на невысокий подиум газовыми плитами. Вокруг них стояли припавшие пылью пластиковые указатели с надписями "Летняя распродажа. Скидка до 30%". Прислушался. В ушах монотонный привычный посвист, но остальные звуки я слышу достаточно отчетливо. Да и боец не ведет себя как шпион в комнате, перечеркнутой лазерными лучами сигнализации. Что-то глухо хлопнуло по курсу на одиннадцать часов, на слух так приоткрытую дверь холодильника нечаянно закрыли. Затем стекло хрустнуло под ногой, уже на час. Продвигается он быстро, но непродуманно, полагается на фарт и чутье. Храбрый. В спецназовца поиграть хочет.

Что ж, удачки ему.

На корточках я отодвигаюсь назад. Благодаря дроби дождя по жестянке где-то за окном, почти беззвучно. Автомат держу у плеча, стволом вожу синхронно со взглядом. Шуршание послышалось где-то слева, но заметно ближе. Как гусь я вытянул шею, кинул глазом над газовыми плитами, но не увидел преследователя. Пустые стеллажи, которые тянулись за рядом газовых плит, были невысоки, но парень все же не гулял как по мостовой. Один раз мне показалось, что я увидел мелькнувшую скатанную под макушку шапочку, на два часа, в ряду с пылесосами, но стрелять и выказывать своего места расположения я не собирался.

Отступив назад еще и перейдя в другую часть зала, отделенную стеной с широчайшим проемом посередине, я тихо приблизился к пологим ступеням, ведущим на второй этаж. Их конструкция напоминала график задолженности перед банком убыточной фирмы: вверх, затем короткое выравнивание положения – попытка платить по счетам, – и затем снова вверх.

Хромированные поручни с обоих сторон были закрыты полиэтиленовыми транспарантами с броским названием "гипера", репликами о горячих предложениях, броскими заявлениями о гарантиях. Затаив дыхание, я вполз на эти ступени, добрался до промежуточной площадки и лег на брюхо так, чтобы держать на прицеле подход к ступеням.

Он наверняка решит, что я пошел на второй этаж, - думал я.

Я прождал так минуту, но боец не шел. Следует отметить, он научился быть тихим. Дождевые потоки, сбегая по ступеням, журчат у меня под самым ухом, но клянусь, сейчас я услышал бы даже если б он тихонько пернул. А он будто осилил закон левитации, перемещался в пространстве без помощи ног. И вот, даже не звук – просто взмах крыльев бабочки – я услышал, как мне показалось, буквально на самих ступенях.

Черт, да он проходит подо мной! – вспыхнуло у меня в голове.

Стараясь не породить и шороха, я сначала становлюсь на колени, потом медленно и аккуратно выглядываю из-за транспарантов. Разгибаюсь еще и заглядываю под ступени.

Бинго!

Из темноты выплывает сначала черный ствол – он плавными рывками тычется вправо-влево, – затем появляются руки и голова бойца. Отсюда я могу подстрелить его как замечтавшегося в поле тушканчика, что и собираюсь сделать. Выпущу пулю прямо ему в дурацкую шапочку. Опускаю ствол своего "абакана" вниз… и охреневаю. Вдруг предельно ясно понимаю, что в рожке этого длинномера так же пусто, как в том "обрезке" что у меня за спиной. Затвор заклинил в крайнем положении, последняя гильза вылетела еще минут десять назад! Сука!!! И это я еще собирался подстрелить его на подходе к ступеням?!! Да что ж за день-то такой, а?!! День? Да день тут ни при чем. Пить надо меньше, алкашня!

Но действовать нужно. И не медля, ибо если я его отпущу сейчас, то тогда мне точно жопа. Ни ножа, ни автомата, не конфорками же по нему бросаться!

Его голова полностью выплыла из-под ступеней, бесполезный "абакан" я по-прежнему сжимал в руках. Это как викторина, в которой нужно отвечать первое, что пришло на ум. Наклонившись через поручень, я набросил бойцу на голову провисающий ремень, перекрутил автомат. И прежде, чем "дог" успел что-то понять, резко потянул его на себя. Оторвал от земли. Со стороны я был, наверное, похож на того деда, что тянет репку, но ощущая тяжесть под руками и понимая, что мне удалось реализовать родившийся в последнюю секунду замысел, мне было все равно на кого я похож. Я был охренеть как счастлив. Кажется, когда боец начал палить по сторонам, расстреливая лампы под потолком, указатели категорий товаров и вспарывая пулями дорогой кафель, я даже хохотал. В голове по крайней мере, точно.

Ногами он дергал синхронно, как кролик, которому перебили шейные позвонки. Закончилось это спустя минуту. Стрелять он перестал еще раньше. Но я все еще зачем-то держал его, совершенно не чувствуя веса его тела и не осознавая, что если здесь было двое, то может быть и третий… Держал я его до тех пор, пока он не выронил оружия. Стук "абакана" о пол сработал как условный сигнал. Я отпустил парня вместе с автоматом его напарника, и они вместе рухнули под ступени.

- Браво, - сказал кто-то сзади.

Я оглянулся, ни капельки не удивленный. А затем тупой металлический удар меж глаз зажег внутри тысячи звезд. Они угасли, и после них осталась сплошная темнота.

Очнулся я, когда уже было светало. По-прежнему хмуро, облачно, тоскливо, спасибо хоть дождь закончился. Разлепив веки, я обнаружил себя лежащим на асфальте, у входа в то же злополучное "Комфи". В неглубокой, широкой луже, размешанной с кровью, что смыл с меня дождь. Ветер пускал по ее поверхности мелкую рябь, словно лодки гонял туда-сюда пожелтевшие листья березы. И мне подумалось, что теперь я точно заболею, а дома нечем сбить температуру. Придется тащиться к Валерьичу и одалживать у Сирка очи, я ведь с ним еще за прошлый раз не рассчитался.

Все, произошедшее ночью, казалось просто дурным сном. Мне часто такое снится. Но стоило мне сморщить лицо и ощутить боль не затянувшихся ран, как я понял – сон мне этой ночью не снился. Он происходил наяву.

Быстро привыкший к чуду, я было понадеялся что оно случилось вновь и кто-то (интересно, кто?) меня вытащил из передряги, но невозможность пошевелить руками и подняться быстро оборвала эту розовую кожуру. Руки у меня были связаны за спиной настолько туго, что я не ощущал пальцев. Ноги, по ходу, тоже внизу стянуты.

- Очухался? – спросили сзади.

Я перевернулся на спину, улегшись в лужу, и увидел Гремучего. Вольготно протянув ноги, он сидел в кожаном кресле на колесиках и усердно вымачивал кусок хлеба в банке консервов. На ней не было этикетки, но я по запаху сразу понял, что это была килька в томате.

- Пацанов моих ты неплохо поломал, - он указал в меня куском вымазанного в оранжевое хлеба. – По ходу недомерил я тебя, Салман. Карпик-то мой раньше в тайцах по Виннице ходил. – Он отправил кусок хлеба в рот, тщательно прожевал. – А ты его уделал.

- Так и мы не носки вязали, - отвечаю, ощущая как надтреснули и закровоточили раны на губах.

- Да эт и ежу понятно, Глебушек. Я о другом. Не понимаю, раз ты у нас матерый такой, на кой хрен тебе дались те три ушлёпа? Ладно Ряба. Ладно еще "братан" твой бритоголовый. Но старик? С одним, нахер, патроном. Как ты с ними в дело вошел? Я так мыслю, что если б не Левон, ты бы и сам ту муку нарубил бы, верно? Так для чего забурился в это шобло? Чтоб спалили тебя ни за хрен собачий?

- Не поверил? – бессильно улыбаюсь.

- А-а, – отправив еще один кусок хлеба в рот, качнул головой Гремучий. – Но вера моя тут ни при чем. В нашей профессии больше в ушах цена и глазах. У нас, - он хитро на меня посмотрел, - везде должны быть свои глаза и уши. Везде, Салман. И раз у нас такое невпариться совпадение, что отстегнул ты Калмыку шестью пятерками, как я мог не подумать, что ты тот самый хренов счастливчик? Или, может, возразишь?

- Пристрелишь, если возражать не стану?

Он отбросил пустую банку, подкурил сигарету и откинулся в кресле, забросив ногу на ногу. Ну тебе взаправдашний директор, решающий принимать ему условия соглашения или послать партнера в жопу.

- Скажу тебе по-чеснарю, Салманов. Лично мне по хер что ты там набедокурил позапрошлой ночью. Вся эта байда, типа там торговля, "урожаи", то-се, мне особо никуда не упирается. Я всегда знал, что ничего путного из этого не выйдет. И Нанаю то же рисовал, не будет здесь ни хера. Как по мне, то валить надо с Винницы, выпадать где-то на богатом селе и типа фортик образовать. Селяне пашут, мы их стерегем. Ту же муку прогоняем на патроны, пока они есть. А там зырить будем. Так он нет, уперся, мол, пока есть что здесь ловить, будем ловить, а на села всегда успеем. И чо? Наметил вона барыжню на "Урожае", так хиба такие как ты дадут чего-то выловить? Вы же как мухи, епанарот! Не успеешь бздануть – уже летят, говно, думают. И знаешь, чо хуже всего? Что вы, - он прищурился, когда дым зашел в глаз, – когда жрать станет нечего, с Винницы тоже чухнете. Мне придется на такую мразь, Салман, тратить гребаные патроны. Ты же не пойдешь ко мне пахарем, да? Извозчиком даже не соизволишь. Ты будешь, сука, искать даунов вроде Рябы, чтоб вместе с ними сквозануть на мой склад и выкатить оттуда мешок муки. Или нет? Ну останови меня, если я чо неправильно тру. Тебе же типа взападло со мной в одну фирму, ты лучше одиночкой шарить будешь, что крыса по амбару. Или, мож, скажешь – балаболю?

- Да все по теме, Гремучий, - спокойно отвечаю я. – Вкалывать ни на кого я не стану, это верно. Но, - я выдавливаю лицемерную улыбку, – с каких это пор ты начал так рьяно к ворам относиться? Напомни, может, это у меня за пазухой две кражи и разбой, а? Чего ж сам на говно-то летел когда ювелирный на Пушкинке открылся? Считаешь, рыжье мести оправданней, чем муку? А гоп-стоп с батраками из Италии? Скольких ты почистил? Или не в счет тогда было? А теперь морщишься, что я у тебя воровать стану? Ну останови меня, если я неправильно чо тру!

- Зарываешься, Салман, - этот ответ у него, похоже, был заготовлен. – Но даже раз такой базар пошел – другие времена тогда были. У руля торчал тот, у кого мази на счетах больше. Кто мог на карман папуле куклу сунуть, и конкурента, в лице тебя, в унитазе смыть. Когда не откроешь хренов ларек с хот-догами, пока в сотню жоп не воткнешь по зеленой трубочке. Сейчас нет папуль. Не перед кем кланяться. Равенство, епта. Земель – обосрись. И если я начинаю какое-то дело, а ты идешь ко мне воровать просто потому, что тебе впадло самому что-то делать, назови хоть одну причину, по которой мне не стоит тебя убить.

Я промолчал. Не потому, что не было что сказать. Можно было начать заранее обреченную на отсутствие логического завершения болтовню в размыто-философствующем русле о том, как каждый из нас относится к пониманию "свобода" и как кто реализует поставленную жизнью задачу выжить. Но я не стал. Во-первых, потому что боль в голове с каждым взмахом ресниц становилась ощутимей. А во-вторых, я прекрасно понимал, почему Гремучий никогда не станет наравне с тем же Нанаем. Потому что, даже беря во внимание то, что по уровню интеллекта он определенно на скачок выше беззубой и размалеванной массы урок, до козырности тузов ему никогда не дорасти. А я, так уж по натуре вышло, спорить и доказывать свою правоту привык только тем, чью позицию понимаю и, главное, уважаю. Пусть она даже и идет категорично вразрез с моей. Приторно-сопливые рассуждения обиженного мальчика-с-двумя-ходками о том, что ему в прошлой жизни не давали открыть ларек чиновники-мздолюбцы или лепет о "фортике", на котором он бы мог чувствовать себя князьком и где все было бы как в сказке – не вызывают у меня уважения. В этом ракурсе позиция хитрого, старого волчары Наная звучит гораздо ровнее и вернее. Смотрящий, в отличие от своего "зама", предельно ясно понимает, что в содружестве с вояками, с приличным арсеналом, достаточным авторитетом на районе и налаженной системой обмена услуг на товары с селянами, ему не нужно думать ни о каком переселении ближайших лет пять уж точно. А дальше как карта упадет. Вот почему мне не хочется развивать диалог с Гремучим. Пусть кому-то другому втюхивает свои бредовые идеи и думает, что в словесной дуэли со мной одержал победу.

- Пошли. По дороге покажу тебе кое-что. Заодно и свое место увидишь. – Он поднялся с кресла, вытащил из-за спины мой нож. – Ноги развяжу, но не вздумай глупить. Убить-то не убью – не дождешься, а вот пальцы отрежу. Или еще чего, поважнее.

Он разрезал веревку на ногах, грубо схватив за рукав, помог мне подняться, и мы пошли. Разумеется, по направлению в центр города. К "конфетке", на их базу, где с меня выбьют признание и решат какую казнь я заслуживаю за свой дерзкий поступок. Само собой, я постараюсь до этого не допустить. Уж не знаю, что там Гремучий думает, но глупить я, конечно, стану. Дорога до "конфетки" дальняя, будет время пораскинуть мозгами и попытаться прорезать косую лыжню. Даже, скажем, примерно с твердой половиной залога на успех. Парней-то я убрал, ствол только один остался. Ну эт, конечно, если мы никого из других "дожьих" отрядов не повстречаем и они не согласятся подсобить "заму" доставить зловредного тягача на базу. Не хочется о том думать, но тут всяко бывает. Счастье, как видим, идет пунктиром.

Километра три прошли, никого не опасаясь, по тротуару. Я – впереди, с двумя пустыми "абаканами" наперевес и родным "укороченным" в придачу. Гремучий метрах в двух позади, налегке, с каким-то короткостволом вроде "гюрзы" (которым, кстати, он меня и вырубил в гипермаркете) в руке. Молчал. Видать, за живое я его задел, когда о статейках напомнил. Ну да, не положено мне, смерду тягачевскому напоминать господину о грешках былых. Он ведь токмо самими ходками кичится, мол, сидевший, купола вона на спине. А за что, про что – не ваше собачье дело. А тут я – мало, что вор, так еще и упрекать его буду. Прострелил бы он мне башку за такую выходку, и все дела. Да цены тогда с меня мало, могут и не поверить на базе, что это я такой на их "Урожай" здоровьицем рискнул наскочить. Доказ нужен, того и ценен я.

Ожил Гремучий лишь когда из большого здания главного офиса "Приватбанка" на шестсотлетия послышался шум, напоминающий бег по ступеням. Замер и я, безоружный, когда из парадного входа выбежали двое. У одного рюкзак за спиной, на вид гиря килограмма три болтается, второй пустой, но с каким-то самопалом в руках. Заметив нас, остановились в нерешительном и в то же время полном готовности мгновенье. Прошпурили взглядами Гремучего, направившего в их сторону ствол пистолета. Правильно, на меня-то, вываленного в грязи и с руками завязанными, чего смотреть-то? Все со мной понятно, на заклание "дог" ведет.

Как бывает в таких случаях, парни мысленно спрогнозировали наше поведение и в тот же момент, решив, что Гремучий не станет ввязываться, продолжили бег. Обогнув ржавую "девятку" на парковке, они пересекли улицу, и пришпорили в сторону парка.

Гремучий больше насторожился, когда из того же офиса выбежали еще двое запыхавшихся парней. В дутых ватных куртках, зимних спортивных штанах, без шапок, рожи заросшие, в руках тоже типа обрезы. Кого же эти парни мне напоминают?.. Ах да, напоминают тех, что десять секунд назад здесь промчали. Я не оракул, но понять несложно: зуб даю, первые кинули вторых возле схрона. Банальщина…

- Где они, сука?! – завопил первый, таращась перед собой.

Второй помотал головой в обе стороны.

- Съе*ались, говнюки, ля.

- В парк?!

- Скорее всего, пидорасы!

Они, казалось, нас в упор не хотели нас замечать. Второй, остановив, наконец, взгляд на Гремучем с пушкой в руке, на секунду задумался. Но не о том, вылетит ли из "гюрзы" пуля, а, скорее, о том, ответит ли "дог" на его вопрос. Тут ведь ясно, что при нынешнем положении вещей нужно дважды подумать, стоит ли озвучивать перед кем-то свои вопросы. Особенно, если этот "кто-то" – "дог", что заметно по одежде. Да и я, такой же тягач как они, отвечать им не обязан.

Словно прочитав мои мысли, парни сначала попятились, не спуская с Гремучего глаз, а затем обогнули ту самую ржавую "девятину" и замелькали пятами к городскому парку.

Жаль. Я надеялся, что все-таки завяжется выясняловка, в ходе которой обозленный на меня Гремучий несколько грубо выразится, а взведенные парни не поймут тона и начнется пальба... Мамоньки, а ведь это был бы просто флеш-рояль! Беги тогда – не хочу.

Но спустя всего минуту, на улице снова стало тихо и безлюдно. Кнопкой включения я чувствую толчок ствола в спину, и мечты уходят в небытие. Неприятное, сказать по правде, ощущение. Испытываю его не впервые, но так и не могу привыкнуть.

- Шагай.

И мы пошли. По пути встретили одного моего "коллегу", также одиночку, тем не менее пожелавшего обойти стороной. Отряд шушкинскинских сыновей высматривал нас в бинокль с метров пятидесяти, ошиваясь в районе "книжки"* (*Книжка – административное здание в семь этажей, построенное в форме развернутой книги, с большой площадью перед фасадом"). Где-то в области копчика сформировалась мимолетная надежда: а вдруг кто сейчас Гремучему из "драгунова" в ухо влепит? Ну, мало ли, может, личные счеты у кого? Но слишком быстро приходит приступ детской иллюзорности. Будь я сам в числе сыновей, стрелял бы? Нет, конечно. Кто так счеты сводит, пусть и личные?

Потом еще слышались чьи-то крики со стороны обгорелого универмага. Один из голосов принадлежал женщине, но визгливым и близким к истерике как раз казался мужской. Нынешнему положению женщин, предоставленных судьбой самим себе, я вообще не завидовал. Уровень их озверелости все еще недотягивал до нашего, приматного, а потому зачастую их исход решала неготовность переступить через себя и воткнуть палец нападнику под бровь. В данном случае крики со стороны универмага затихли в тот же миг, когда там грянул выстрел. Вот и нашелся весомый аргумент.

Пройдя мимо оставшегося в стороне универмага, мы поднялись на Соборную… Главную улицу города. Довольно-таки узкую, как для центра, и хоть над ней всегда висел запрещающий движение знак с указанием времени "7.00 – 22.00", проехать по ней днем было настоящей пыткой. Трамвайные колеи, неуклюжие троллейбусы, бесконечный поток маршруток и неуравновешенных таксистов, пешеходные переходы через каждых десять метров, продавленная до волн брусчатка – все это делало Соборную прыщом на заднице каждого следующего поколения градоначальства. Впрочем, до операции дело так никогда и не доходило, прыщ беспокоил пять лет, а потом передавался по наследству другому, кто садился в кресло мэра. И так, наверное, было бы до конца света, который, кажется, уже настал.

Сейчас Соборная была свободна. Много машин остались гнить у обочин и посреди дороги, обесточенные троллейбусы и красно-желтые вагоны трамваев остались на своих местах с открытыми дверями, но их наличие на обезлюдевшей улице скорее добавляло ей памятной скорби, чем напоминало о прошлых днях.

Центр.

Под ногами скрипят осколки стекол, по тротуару рассыпаны куски кирпичей, тут и там асфальт вздыблен островами ныне пожухлой травы, от многих почернелых зданий несет сыростью и все еще гарью. Фрагменты одежды – цветастых летних платьев, разорванные дорожные сумки, и просто сменное белье грязными кучами нагромоздились на сточных решетках. Плакаты с изображением зеленого шарика и расклеенные по всему городу памятки о способах и средствах индивидуальной защиты от вируса порядком выцвели, покрутились как старые фотографии, местами оборвались. Ряды дыр в стенах от автоматных очередей, провалы в зданиях и обгоревшие танки, в сумасшествии своем открывшие огонь по гражданским… Все, как раньше. Все на своих местах. Немая картина безумства.

А над головой поскрипывают высушенные скелеты. Жертвы неповиновения, ярлыки стоимости нападения на "дожьи" патрули. Порой ночами, когда поднявшийся ветер раскачивает этими поклеванными воронами мумиями, скрип веревок слышен за многие кварталы отсюда. А сама улица выглядит до того жутко, что соглашаешься обойти ее десятыми путями абы только не приближаться к этим мертвым маятникам. Да и сейчас, проходя под этими новогодними игрушками, развешенными от второй школы и до "макдона" не совсем уютно себя чувствуешь. Будто ты один тут только живой, в окружении этих постукивающих костями покойников.

Да уж, бывал я тут нечасто… После окончания эвакуации я бродил по Соборной раз пять, не больше. Школа, университет, драмтеатр, кино, библиотека, облсовет, церковь, громадина телерадиокомпании – ничего ценного из себя для тягача не представляли. А негустые околоцентральные жилые массивы были обчищены еще в самом начале. Еще когда на Театральной русскими был развернут санконтроль и съехавшиеся со всей области люди мариновались в многокилометровой очереди. Уже тогда потребность в воде и пище вынуждала даже добропорядочных интеллигентов таскаться по историческому центру с фомками и искать пищу для оставшихся в очереди детей. Так что ловить нам тут уже после всего было нечего, все равно что урожай собирать после налета саранчи.

На стене кинотеатра им. Коцюбинского вместо афиш большое цветное графитти: эксцентричный персонаж из мультфильма "Тачки" – с заячьими зубами, однофарный коричневый эвакуатор, являющий собой аутентификацию тягачей глазами вояк, – а над ним громадный черный молот с аббревиатурой "ВВ" на рукояти. Какой глубокий и почти ювелирный символизм, а?

Это значило, что впереди, километра через два, начнется территория, которую "доги" держат на усиленном контроле. Мост, автовокзал, гостиница кондфабрика – их вольер. На всех подходах к площади перед бывшим детским миром размещены заградотряды, улицы забаррикадированы, в ближайших зданиях полно сигналок и растяжек. Контролируют "доги" свой райончик, мама не горюй. Слинять там будет уже невозможно.

Поэтому именно здесь, на узкой Соборной, нужно попытаться дернуть. Гремучий, правда, так и не заговорил, сволочь. И я обернуться не могу, чтоб оценить степень его готовности, а попробовав пару раз сымитировать ситуацию типа в ботинок мне камешек попал, так ничего и не добился. Как приклеенный, Гремучий держался у меня за спиной и на каждое замедление реагировал короткими нелитературными понукиваниями.

Я уже говорил, понятия не имею почему так происходит, но иногда у меня мозг срабатывает сам по себе. Ну как лампочка в десантном вертолете загорается. Беги! И я не могу не послушать его команды. Буцнув носком ботинка по детскому резиновому мячу, я на мгновенье отвлек внимание конвоира. Спущенный мяч покатился влево, а я – как ураганом снесенный – рванул вправо. В распахнутые двери гостиницы с бесхитростным названием "Винница".

Бывал я здесь, бывал. Помню даже, как консьержку звали, старенькая такая, хорошая женщина, Тамара Федоровна. Без регистрации на пару часов договориться можно было, когда имелось кого в номер затащить.

Гремучий за мной буквально в тот же миг ломанул. Я не низкий, но этот "пес" повыше меня на добрых две пачки сигарет будет. Шаг – что твой циркуль агрономический. Я сразу к ступеням, взмываю на второй этаж, но он, зараза, тоже не ботан на вечеринке. Приглашения не ждет. Впереди коридор метров двадцать с небольшим окошком в конце. Я не знаю, что меня там ждет, но бегу. Запыленный паркет вздрагивает под нашими шагами, серые облачка взмывают вслед. Конвоир кричит, чтобы я остановился, приперчивая требования отборным матом, но пока я могу бежать, хрен меня словами остановишь. А были б у меня хоть руки спереди, не говоря уж о том, чтобы развязанными счастье выпало махать, вообще бы бой принял. Он ведь не убьет меня. По крайней мере, не заинтересован в этом. Так чего б не попробовать?

Но то все мечты. Пока что я бегу и чувствую, как быстрые, громыхающие шаги становятся все ближе. На мне ведь мокрая одежда и дополнительный вес в виде долбящих по спине автоматов. Еще миг и он до меня дотянется. Дверь одного из номеров приоткрыта на треть. Как конь, которому натянули вожжи, я торможу возле белого пятна света на полу. Пыль в коридоре с отвисшими от сырости обоями стоит столбом, от грохота нашего забега висящая на стене картина полетела вниз. Нагибаюсь – это инстинкт! – когда понимаю, что Гремучий собирается заграбастать меня обеими руками. Проскальзываю под его объятием и вбегаю в номер. Это напоминает детскую игру в догонялки, совершенно неуместную и неправильную, стоит только взглянуть на наши лица. Но тем не менее, от исхода этой игры зависит моя судьба, так что к черту нашу недетскую мимику, тут бы жизнь не проиграть.

А ведь не зря я в этот номер-то так хотел. Еще одно чудо памяти – номер двести двадцать. Я ведь здесь бывал. Знакомая обстановочка. Короткий коридорчик, туалет и душ справа, там дальше квадратная комната на две койки, широкое окно с выходом во внутренний дворик гостиницы. Анализ, анализ… Почему я здесь? Потому что я подумал, что если все лето позапрошлого года было неимоверно жарко, а разгар эпидемии пришелся к середине лета, то вполне возможно, окно тут открыто. В большинстве ведь домов балконы и окна остались открытыми. Несмотря на рекомендации медиков законсервироваться имунитетчикам в квартирах, жара требовала глоток свежего воздуха. Быть может, если в номере окно также открыто, то я почти спасен – прямо под ним должен быть кузов от старого газона, с будкой. Горничные в нем складывали тюки с грязным бельем. Спрыгнул на него – и мотай. А там, глядишь, и от Гремучего уйти можно. Если только окно открыто…

В комнате пусто, на прикроватной тумбе в вазе поклонившийся гостю гербарий, на спинках кроватей белеют накрахмаленные полотенца, подушки умело подбиты остриями вверх. Будто убирались здесь пару минут назад. И уходя, конечно же, тщательно закрыли окна.

Интуиция иногда подводит. Остановившись перед большим стекольчатым прямоугольником в стене, я пытаюсь, наверное, силой взгляда выдавить стекло. В следующий миг я уже вскакиваю на тумбочку, опрокидывая вазу, и ударяю в окно плечом. Будь у меня лишняя секунда, я бы его обязательно вышиб, но мощные лапищи хватают меня за подол бушлата и тащат назад. Не имея возможности балансировать руками, я падаю навзничь, что мешок картошки. Дыхание забивается, легкие, такое ощущение, сжимаются как две пустые грелки. Руки сводит судорогой, автоматы отпечатывают рельеф на спине.

Но не это хуже всего. Я открываю рот как жаждущая воды рыба, но вместо воздуха меж зубов мне суют ствол. И глазами настолько дикими смотрят, что даже предчувствуешь уже, как от выстрела разляпаются по всему двести двадцатому твои мозги.

- Побегал?!! Потрошок с-сучий? Чо, думал, оборваться, да? Свое местечко на фонарике занять не хочешь? А придется, гумза расфуфыренная, придется. Только теперь уже не сразу. Сначала тебя с недельку любители тугих задниц паровозиком отшкворят, а потом еще недельку беззубой соской поработаешь. Док тебе все до последней фиксы вырвет, чтоб водичку только пил. Это я, - он указал себе на грудь, – тебе лично обещаю, понял? А теперь, чтоб ты не решил, будто я порожняки гонял…

Гремучий извлек из-за спины коварно блеснувший лезвием нож, приложил острие к уголку моего правого глаза.

- Не дергайся, а то еще мозг нечаянно выну.

Но не дергаться я, разумеется, не мог. Отклонился, хоть при этом мушка "гюрзы" продрала мне небо, засучил ногами, пытаясь перевернуться. Но всадником севший мне на живот Гремучий, казался нерушимым. А ударив его несколько раз коленями по ребрам, я только усугубил ситуацию.

- Да не вьюни ты, шумаротник, ля! – он ударил меня рукой с ножом по лицу, рассек щеку под глазом. Скорее неумышленно, ибо слишком мелок порез. – А то обе бульки потушу сейчас, понял? Даже кто давать будет не увидишь.

Я не пытался ни ответить, ни заорать, и это бесило его еще хуже. На его губах пупырышками пенилась слюна, по лбу покатилась вниз одинокая струйка пота, а глаза превратились в два бильярдных шара с черными маслянистыми пятнами по центру и жмутом красных нитей. Он коснулся лезвием века, я даже ощутил как оно углубилось в мягкую кожицу между глазом и глазницей.

- Понял, спрашиваю?!!

На мою попытку отвернуться, Гремучий еще глубже запихивает ствол. И – у-у-у-у! – это был неправильный ответ! Он побеспокоил мой рвотный центр, что делать человеку, который якобы протрезвел, но желудок которого доселе наполнен калмыцкой бодягой, очень нежелательно. У меня даже не было рвотных порывов – кислотно-ядерная смесь поднялась по первому же зову. И я блеванул Гремучему прямо в пистолет. Воняющая желудочным соком и спиртом жижа фонтаном забрызгала руку, отборные ляпцы полетели ему в лицо. Он непроизвольно отдернулся, убрал изо рта пистолет и замер в позе блондинки, которой на грудь выхлюпнули ведро помоев. Растерянность, злоба и непонимание как кадры диафильмов сменялись в его глазах. Вторую волну блевоты я специально подбросил как можно дальше, издав при этом такой страшный звук, что казалось, вслед потянутся изо рта мои кишки.

Он был готов меня убить прямо здесь, не дожидаясь пока мою "тугую задницу" обработают его друганы с базы. Но прежде он понимал, что нужно с меня слезть, если нет желания быть облеванным с головы до ног. Ругнувшись, он резко вскочил с меня, положил оба оружия на кровать, сорвал с кровати махровое полотенце и принялся избавляться от розово-желтых ляпцев на лице, руках, форме. Внутри него, под толстой прослойкой привыкания, все еще тлели остатки человека из прошлого, которого все же беспокоил его внешний вид.

- Ах ты ж, брыдота, ля! Ты посмотри, а? Ур-род, ля… Ну чо, облегчился, скиняра е*учий? Сейчас я тя… сейчас…

Это был мой шанс. Второй. Чем тут рисковать? Жизнь моя итак уже на фонаре болтается, вопрос только с глазами я там повисну или нет.

Плавно перевернувшись набок, спиной к Гремучему, и издавая такие звуки будто меня еще рвет, я внутренне сосчитал до одного. Выбрал момент максимальной отвлеченности, когда "дог" стал к окну лицом и усиленно счищал с куртки блевотню и словно чудодейственный приговор бормотал под нос проклятия. Левой ногой я выстреливаю перед собой, словно собираясь выполнить элемент нижнего брейка. Без рук встать тяжелее, но оттолкнувшись локтем, я принимаю вертикальное положение. Гремучий реагирует в тот же миг. Я стою уже на одном колене, словно собираюсь признаться в любви кому-то в коридоре. Отбросив полотенце, он хватается за оба оружия. Понимает, что сейчас начнется вторая часть Марлезонского балета, и, возможно, придется побегать – неразумно в таком случае оставлять ствол в номере. Но пока он отвлекается на подбор оружия, я уже беру низкий старт.

Из номера я вылетел стрелой. Кажется, за мной даже шаги эхом не стучали. Неужели дал форы? Выбежав в коридор, я ногой толкаю дверь – выдвинутый язычок замка в моей памяти зафиксировался нелепой ассоциацией о серебристом трамплине для мух-экстремалов. Дверь захлопывается с этим вожделенным звуком: ш-шлоп! Да, это лучший звук за сегодняшний день. Я рисую себе картину, как Гремучий с обеими занятыми руками возится с старым советским замком, который, возможно, в бонус еще и заклинил. Но, блин, никогда не бывает все так просто. Два раза в номере грянули выстрелы, замок всхлипнул, дверь брызнула щепками. В следующий миг ее вынесло словно взрывной волной. Я оглянулся лишь раз, так чтоб краем глаза оценить свои шансы. Гремучий превратился в бойца из "мортал комбат". Рвать меня будет голыми руками, в этом даже не сомневайся. Выколотый глаз? Да чепуха это, так, разминочка перед спаррингом. То, что он со мной сотворит когда поймает станет мастер-классом даже для опытных садистов. Чувствую это ставшей чрезвычайно чувствительной пятой точкой.

Поэтому сдохни, Салманов, но не дай себя поймать!

Он мчит за мной как гребаный терминатор Т-1000. Я сворачиваю на ступени. Были б развязаны руки – перепрыгнул бы через поручни, а так приходится по правильному. Но ничего, я – быстрее пули. Одна из них вмазалась в стену немного правее плеча, другая дзинькнула где-то в конструкции поручней. Гремучий, по ходу, решил со мной не цацкаться. Тем не менее, не воспользовался случаем, не перемахнул через поручни, а ведь мог бы мне просто на голову упасть.

- Чо, вправду фартовый?! – закричал сверху Гремучий. – Догоню, будь уверен, фуфелок – шарф не шею примеришь. Зуб пидораса даю! Твоими же кишками удавлю.

Свернув от ступеней, я уже предчувствовал запах последождевой свежести, который ждал бы меня снаружи… Но перед самым выходом мне пришлось затормозить и по инерции наклониться так, что едва не достал клювом пола. Тяжело дышащий, грязный, мокрый, окровавленный, с разбитым лицом, весь в собственной блевотине и с арсеналом бесполезного оружия за спиной, я замер в пяти шагах от распахнутых входных дверей как индеец с пером в голове перед гаубицей.

Хищными глазами, стоя в предбаннике гостиницы, на меня смотрела еще одна… две, три, четыре, пять… пять чертовых, громадных, бежевых и бежево-черных проблем. Породистых проблем. Уши купированы – чуть не полностью срезаны, от хвостов тоже короткие обрубки. Наклонив головы к земле, морща длинные морды и обнажая белые клыки, они широко расставили лапы и будто бы только и ждали, чтоб я шевельнулся. застыли в предвкушении броска. Шерсть на загривке вздыблена, лопатки так и переминаются. А я словно бы остановился в сантиметре от красной сигнальной линии, которая означала бы команду "фас!".

Когда Гремучий спустился, он не понимал, с какого я дива вдруг остановился – с его места не было видно образовавшейся очереди "постояльцев". Направив ствол мне в голову, он закричал:

- Ну чего, сука, стал?!

Он шагает ко мне, выставив перед собой пистолет.

- Беги!

Крики и звук его шагов привлекают внимание собак. Они издают голодный, клокочущий рык и одним потоком вливаются в коридор гостиницы. Застывший в нерешительности и без растопыренных рук, я, наверное, вызывал у них меньше гнева, чем Гремучий своими криками. Поэтому четверо псов рванули к нему, и лишь один прыгает на меня. Белые клыки с налетом желтизны у самих корней клацнули на шее, прикусили воротник.

Рванувшись в сторону, я переваливаюсь через стойку консьержки. Падаю на стол, сметаю собой стопку бумаг, канцелярские наборы, улетают на пол ручки и телефон. Сам я падаю за ними вслед, перекатываюсь к дальней стене.

Гремучий делает еще два выстрела, затем вскрикивает, матерится. Совсем не так, как ко мне. Я слышу его удаляющиеся шаги, собачий лай и звуки рвущейся ткани. Доги против "дога", покажи теперь насколько ты крут.

Тот пес, который пытался вырвать мне кадык, перемахнул вслед за мной. Я в этом и не сомневался. Он так же как и я, с разгону угодил на стол, поскользнулся и спрыгнул на пол. Глаза безумные, клыки играют в безумном оскале, захлебывающийся рык вперемежку с оглушительным лаем – но даже при этом он не кажется хуже человека. Оттолкнувшись от земли, летя и целясь мне в шею, он лишь выполняет свою работу. Не мстит, не убивает ради увлеченья, не кичится своими возможностями. Он идет в бой честно… хоть и уже обречен. К этому времени я перетягиваю через ноги связанные за спиной руки и хватаю лежащий на полу канцелярский нож. С характерным "трр-рык!" выталкиваю лезвие на сантиметра три. Больше и не требуется. Тонкая, острая бритва проскальзывает собаке по глотке в тот миг, когда она целиком наваливается на меня. Ее челюсти механично сомкнулись на замызганном кровью и грязью рукаве, но разжались почти сразу. Пес заскулил и бросился от меня прочь, забился под регистрационную стойку, завалился набок, задергал лапами.

Мне было его жаль, и это было то чувство, которое я отвык испытывать к людям. Да и к животному, вокруг которого образовалась лужа крови, оно продлилось недолго.

Только сейчас я понял, что давно не слышал Гремучего. Собачий лай, рычание со второго этажа, тихое постукивание (ботинками в конвульсиях по полу?) и звуки возни – все, что долетало сюда со второго этажа. То ли у него было всего шесть патронов (не заметили рокового совпадения в этом числе?), то ли еще двенадцатью он так и не успел воспользоваться, но думается, с Гремучим в этот раз всё. Если бы он успел добежать до двести двадцатого или какого-нибудь другого и запереться внутри, я думаю, он бы дал о себе знать.

Не теряя времени, я разрезал веревки, благо для острой бритвы канцелярского ножа это было не проблема, и уже собирался было встать, как услышал свист.

- Ко мне, звери, - позвал кто-то и снова насвистал какую-то мелодию.

Твою…

Я посмотрел на бездыханное тело пса под стойкой. Черт! Черт, черт, черт. Стало быть, эти звери чьи-то? Понравится ли хозяину, – кем бы он ни был, – то, что он увидит? Гремучему, я так понимаю, уже до фени…

Послушные собаки, цокая когтями по ступеням, возвращаются по первому же зову хозяина. Точно дрессированные. А деться мне отсюда уже некуда. Если от собаковода уйду, то от питомцев его хрена с два.

- Четыре, па, - юный, взволнованный голос. – Йены нету. А ты же говорил… И у Бакса кровь…

А мне хоть в шкаф тот, что за спиной, влезь. Стало быть, это я Йену прикончил.

Кудрявая голова выклюнулась над стойкой. Чумазый парнишка лет двенадцати бегло осмотрел квадратное вместилище ресепшена, огражденного стойкой из темного ореха. Встретился со мной глазами, но тут же повернул голову – искал не меня. Мальчик не увидел собаки целиком, но ему хватило и задних лап, лежащих в луже крови, чтобы на глазах задрожали слезы.

- Пап, она здесь, - он посмотрел в сторону входных дверей. – Он убил ее.

В бессознательном движении я отбросил даже канцелярский нож. Типа, мотоцикл не мой, я просто разместил объяву.

Седовласый мужик с короткой серебристой бородкой, одетый в брезентовый плащ и вооруженный торчащей за спиной "вертикалкой", смотрел на меня с грустью и презрением одновременно. Вздохнув, он прижал к себе пацаненка, утешительно похлопал его по плечу.

- Понесешь ее, - сказал он мне, кивнув на собаку.

У меня как камень с души рухнул. Тут при прежней жизни за отравленную собаку могли с двустволкой к соседу посредь ночи заявиться, а сейчас, когда жизнь человеческая нипочем, то и подавно. Так что нести – это еще вполне сносное наказание. Понимаю, что спрашивать куда и зачем сейчас очень не кстати, а поэтому молча выполняю порученное задание. Пока старик сходил наверх и проверил как там дела у Гремучего, я погрузил собаку на простынь, притащенную заплаканным парнишкой из ближайшего номера.

Мужик спустился, за пояс у него был заткнута "гюрза".

- Бери собак, иди вперед, - сказал он пацану и бросил ему кожаные упряжки. – Двигайся тем же маршрутом, не останавливайся. Я с ним пойду сзади.

Мы вышли с ним примерно через минуту.

- Давай быстрее, скоро тут полно вояк будет, - сказал он мне и резво зашагал вверх по улице, откуда мы пришли с Гремучим.

Я двинул за ним, но через пару шагов остановился. Мне показалось или… Я обернулся и присмотрелся к покачивающемуся на столбе у магазина стильной мужской одежды "Престиж" висельнику. Он был далековато от меня, лица не разглядеть, но что-то в нем было до покалывания в сердце мне знакомо. Воронье кружит, между собой громко ругается, места на плечах поделить не может. В отличие от "соседов" по столбам, он свеж. Пару дней назад закинули, не позже. Или, может, вчера?

Черная форма, издали как "дожья". Только потрепана вся, изодрана, будто под самолетный винт попала.

- Эй, ты куда пошел? – мужик остановился, оглянулся.

А ноги потащили меня к столбу. Я должен был убедиться, хотя уже знал, кого там увижу. Воронье вспорхнуло когда я подошел, тело покачнулось, медленно повернулось ко мне передом. На груди у него была табличка: "я подох как предатель". Глаза ему успели выклевать вороны, но на посиневшем лице я узнал две борозды шрамов, тянущиеся через бровь и щеку.

Вот, что мне собирался показать Гремучий. Где-то тут, рядом со старлеем-разведчиком и мне он местечко придержать обещал.

- Перед утром казнили, - из-за спины объяснил седовласый кинолог. – Всю ночь, говорят, пытали. Пошли, если не хочешь болтаться рядом.

Руно… - вспомнился голос Жеки. – Руно.

Странно, а я думал, что уже и не вспомню после всего, что со мной произошло, как звучит это имя. Имя человека, которого я обещал отыскать Жеке.

Руно…

Ваша оценка: None Средний балл: 7.4 / голосов: 30
Комментарии

извини друг. Сижу в дeрeвнe у бaбушки. Глaву читaл с тeлeфонa. Оч понрaвилось. Нa рaботу выйду нaпишу норм отзыв. У нaс нa урaлe с дорогaми поблeмы

Вижу что мой отзыв пока единственный. Ну что же пусть будет хуже тем кто не читал этой главы. автор не отходит от линии жесткого реализма, это радует. особенно сцена где описывается история с блевотней. ваобще глава очень динамичная. Спасибо автор)))))))))))))

Спасибо, читатель. На праздниках вот еще одну главу написал. Чуть подредактирую - закину на неделе.

Я когда добавил ссыль на ВК себе в данные, сообщения почему-то именно туда пошли. И как правило с одинаковым текстом: "Спасибо, почитаю 4-ю главу после праздников"... :))) На каникулах, я так понимаю, не до того.

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

просто все из города уезжали

Супер глава, как и все произведение в целом 10

Быстрый вход