Изоляция. Глава 5

Этот белый трехэтажный дом на Старом городе, с полукруглыми мансардами, невысокой колоннадой у фасада и окнами в готическом стиле принадлежал моему шефу. Человеку, которому в отличие от директора школы и ряда дебилов, которых зачем-то ставили командирами в армейке, я подчинялся по доброй воле. Пусть и всего пару лет.

Виталий Семенович для меня навсегда останется человеком, которому я останусь благодарен по скон жизни. Он поднял меня из дерьма когда я, сам того не понимая, ушел в него с головой. Знаете, бывает такое состояние, когда считаешь себя хозяином своей жизни. Веришь, что все зависит только от тебя. Думаешь, что раз ты переступил черту и не понес за это никакого наказания, то сможешь повторять это снова и снова. Сколько вздумается. А, как правило, кончается это вполне закономерно. Ты даже и не успеваешь понять, когда свет, который падал на тебя с небес, сужается до размеров настольной лампы на столе следователя, повернутой тебе в лицо.

Да, я испытал много чего в жизни.

Сын Виталия Семеныча был моим другом, и он прочно сидел на тяжелой наркоте. Мы сидели, просто я пунктиром, а он на сплошной. Было нам тогда чуть больше, чем по двадцать и в такие года торчковая тема, как правило, не длится долго. В один теплый весенний вечер Саня завернулся от передоза. Меня спасли врачи. А спасши, передали мусорам. Старый важный бизнесмен, в прошлом влиятельный чиновник и политик, мог бы возненавидеть меня за смерть сына и похлопотать, чтоб строк совпал с тем отрезком, который мне полагалось отжить. Но… я так и не узнал, почему он поступил иначе. Почему отмазал от тюряги, оплатил лечение в диспансере, а потом обеспечил работой.

В любом случае, я был ему обязан жизнью.

Впрочем, спасение моей заблудшей души ему так и не засчиталось. Он в подхватил "африканца" на первой же волне эпидемии. Жена и дочь присоединились к нему чуть позже. Зять с тремя внуками, уже кашляющий, чартером вылетел на Италию, но, говорят, его самолет сбили над морем. Границы тогда для нас уже были закрыты, бетонные заграждения стояли на железнодорожных путях, ПВО сбивали даже дельтапланы, а военные корабли уничтожали любое плавсредство, пересекшее украинскую водную границу.

И это, наверное, был последний раз, когда я испытывал к кому-то жалость.

К громадному дому с бассейном на заднем дворе, гаражами на пять машин и всегда ровно подстриженным газоном на палисаднике, я пришел в середине октября, выдавшегося неимоверно теплым в этот год. К настоящему времени дефицит жилплощади, понятно, упал в минус, занимать можно хоть президентский особняк в Междугорье. Но я искал не жилье. Мне нужна была еда. И шел я сюда, полагаясь исключительно на голос собственного чутья. Авось еще никто не проверил котедж Семеныча?

И это был просто фарт. До меня сюда, разумеется, заявлялись, но то ли малолетки, то ли бестолковые мародеры – в любом случае их останавливали пара бронедверей, граты на окнах и автономная система защиты на умирающих аккумуляторах. Для меня в том не было преграды – я знал, где лежит запасной ключ и знал код к сигналке.

Став хозяином роскошных хором, я боготворил свое чутье. Оно не ошиблось. У покойной дочери Семеныча был свой продуктовый магазин на здешнем микрорайоне. Его, ясное дело, давно вымели, но о том, что часть товара хранилась в огромной кладовке дома, не прознали. Иначе давно разобрали бы эту трехэтажку с мансардами и колоннадой по кирпичу. Консервы, тушенка, паштеты, кофе, шоколад, печенье, мучные изделия, сахар, твердые сыры, соки и нектары – всего этого добра в кладовой было навалом. На месяца четыре обжираться с лихвой. Уже не говоря о личных запасах Семеныча. Думаете, в холодной воде не растворяется кофе? Или рожки не жуются сухими? Запросто, так даже вкуснее, если не думать о том, как оно должно быть. А на шестой день я вообще начал побаиваться, что поправляюсь: от поедания консервов, маринованных грибов и закусывания шоколадными конфетами, сопряженного с длительным валянием на диване на у меня животе возникли характерные жировые прослоины. Хоть бери и бегай по утрам.

Но стоило мне, лежа на кожаном диване с набитым тушенкой пузом подумать, что жизнь не так уж ко мне и несправедлива, как ночью мне пришлось очередной раз убедиться, что в ней нет переходных, серых полос. Там, где кончается белая, сразу начинается черная. Обрывком, без прелюдий.

Знаете, от думанья ведь легче не становится. Думал обо всем, анализировал увиденное, услышанное и прочитанное в газетах, как и составлял прогнозы на свое будущее, я лишь поначалу. Когда окружающий меня мир, по крайней мере в пределах границ моей страны, только сошел с рельс и покатился кубарем. Тогда было и страшно, и дико от переполняющих душу чувств, и любопытно – а что дальше? Теперь о чем бы я долгими жаркими летними ночами не думал, а всегда приходил к одному и тому же общему выводу. В моем понимании он сводился к слову из четырех букв. Жопа – примерно так. Полная и беспроглядная. И сколь бы я не думал обо всем теперь, все дороги, как к Риму, вели к нему одному, этому самому слову. Ситуация в стране не устаканивалась, и я предельно ясно понимал, что этого не следует ожидать и в ближайшем обозримом будущем. Эвакуация закончена, вдоль границ заслоны из оружейных стволов. Изоляция зараженной территории, на которой мы тут остались словно опарыши в теле дохлой собаки, только начиналась и когда она закончится только Богу одному известно. Поэтому можешь смело применять к себе девиз хиппи и жить сегодняшним днем, ибо день завтрашний – полон тайн и неизвестности.

Утвердившись в этой мысли, я с головой окунулся в чтение умных книг, благо их у Семеныча была целая библиотека. А погружаясь в мир иллюзий, довольно быстро научился отключаться от внешней среды. С какой-то поры я настолько отрезался от зазаборного положения дел (тихий райончик элитных домов на Старом городе очень этому способствовал), что воспоминания об эвакуации, "догах" и облавах казались просто дурным сном. Однажды, когда на улице стемнело, я настолько уютненько себя ощущал, что даже потянулся к выключателю и искренне вознегодовал, когда он ответил бездействием. Другой раз я хватился за пульт от телевизора… А ведь думал, что навсегда избавился от подобной рефлексии.

Понятно, что чем вящей я одомашнивался, тем больше притуплялась моя бдительность и способность быстро реагировать. Уснув в ту ночь в гостиной на втором этаже с книжкой на груди, я имел все шансы никогда не проснуться. Спас меня, без излишней скромности говоря, только мочевой пузырь, который сквозь сон настойчиво потребовал опорожнения.

Открыв глаза, я еще какое-то время лежал, собираясь с силами для броска к ведру, стоявшему этажом ниже. А когда, наконец, созрел чтобы идти и поднялся с кровати, так и обмер, будто в "море волнуется " сыграл. На пороге одной из двух спален, в каких-то пяти метрах от меня стоял человек в черной одежде. Мягкий колпак сна сдернуло с головы в то же мгновенье. Сначала я подумал, что он на меня таращится, типа узнать пытается, не похож ли я на Артема – зятя Виталия Семеновича? В руке у него, мне показалось, был пистолет. И лишь когда он шагнул внутрь спальни, и я четко разглядел его спину, понял, что приятно ошибся. Вообще ж стало легко, когда я распознал что-то напоминающее силуэтом монтировку.

Облегченно выдохнув через сведенные будто для свистка губы, я тихо сделал шаг от дивана к темному коридору. Мне нужно было попасть в рабочий кабинет бывшего хозяина этого дома. Там я, когда последний раз сидел за его огромным дубовым столом – чисто от съезда крыши начальника из себя корчил, – оставил свой нож.

Одомашнился, сурок, вообще отвык от мысли, что нужно с оружием спать ложиться!

Отодвинувшись от дивана и оказавшись в темном углу я понял, что мне ни хрена не полегчало. Когда силуэт человека показался на пороге спальни – теперь уже точно ко мне лицом, – сердце заколотило так, что веки, дергаясь в нервном тике, почти полностью закрывали от меня его темный силуэт. Адреналин погнал в кровь конскими дозами, руки затряслись и во все тело будто в водолазный костюм поместили – холодный и весь словно сапожными гвоздиками нашпигован. Булки сами по себе сжались, хоть орехи дави. А все почему? А потому что кое-кто расслабился тут, Бальзака разчитался, решил, что раз он от центра удалился, то, значит, не достанут.

Выйдя из спальни, человек мягко, как кошка, подошел к дивану в гостиной. Посмотрел на одеяло, из-под которого я только что выполз. Замахнулся и без раздумий ударил монтировкой по тому месту, где должна лежать моя голова. Не поняв, почему железный прут вдруг спружинил, – ожидал ведь, небось, услышать как трещит череп, – он ударил еще. А я, реально понимая, что до кабинета уже некогда добираться, в один прыжок преодолел разделяющих нас полтора метра.

Мой козырь – внезапность. Похоже, "гость" все еще в недоумении. Он был уверен, что я беззаботно храплю на диване. И даже когда я настиг его сбоку, с размаху вмазав по скуле, он показался мне до крайности растерянным. Мол, это я-то лоханулся так?

Не давая ему возможности придти в себя, я бью его ногой в живот. И еще раз кулаком по лицу. Взведенный, я выложился в эти последние два удара на все сто. В тот момент я не ощутил, что разодрал голую ступню о пряжку на поясе. Впрочем, мелочи.

Понимая, что применить ко мне монтировку нет никакой возможности, ночной "посетитель" хотел было что-то выкрикнуть. Позвать на помощь? Да, чуть позже я пойму, что он тут был не один. А сейчас я просто выстрелил ребром ладони ему в кадык. Нужно было заткнуть ему рот и одновременно не дать очухаться. В тот миг мне показалось, что это единственный годный вариант. Правду говорят специалисты, в такие моменты тело само знает, что делать, надо просто ему позволить и довериться. Генетическая память, однако…

В любом случае, все произошло так быстро и бесшумно, что когда монтировка выпала у него из руки и угодила на ворсистый ковер, этот звук показался ударом в колокол. Сам визитер, приложив одну ладонь к горлу, а второй надавив на затылок, будто стремился вытолкнуть кадык обратно, повалился на диван, сполз на пол. Глаза выкатил, белками засветил, стал на какого-то топорного робота из давешней "техники молодежи" похож. Издавать звуки, похожие на глухой храп, он начал пару секунд спустя.

К тому времени мой мозг заработал как часы. Бешенства мне тогда хватило бы чтоб вырвать у быка рога.

Стащив одеяло, я накрыл им "гостю" лицо и прижал, что было сил. Он извивался, сучил ногами, сжимал одеяло в кулаках, пытался меня ударить, за что-то поймать (а я-то в одних лишь труселях, да и ухватишься если, мало что добьешься). А потом руки, только что до тряски сжимавшие подушку, безвольно повисли.

Угомонился.

Тихий стук внизу, на первом этаже, враз переключил меня на другой диапазон. Отпрянув от человека, раскинувшегося на ворсистом ковре него, я прошел в коридор.

В темном овале зеркала отчетливо отразился мой силуэт. Лысая башка лбом вперед, грудь пружинит как после спринта, руки согнуты, немного назад отведены, во тьме поблескивают лишь зубы и безумные глаза. Что сказать, идеальный образ натурального психопата: остерегайтесь меня, я только из дурки.

Подкравшись к широкой винтовой лестнице, я прислушался. Шуршат, молодчики. И не где-нибудь, в кладовой сразу. По ногам сквозняк сифонит, открыли, видать, дверь на задний двор. Что ж, если это не "доги", а судя по уровню подготовленности лежащего в гостиной клиента, это не они, то надо бы проучить крыс.

Забрав в кабинете свой нож, я спускаюсь на первый этаж.

"Приходите в мой дом, мои двери открыты…" Чего-то не помню, чтоб я распевал эту песню.

В глубине длинного коридора слабый отсвет – подсвечивают, мараудеры. Об условиях позаботились, вообще обнаглели. Пройдя мимо гардеробной и кухни, на всякий случай оглядев их, я миновал ванную комнату и оказался прямо перед дверью, выводящей в маленький тамбур. Из него было два выхода: прямо – во двор, направо – в кладовую. Дверь была приоткрыта на самую малость, и сквозняк здесь совсем уж неприятно холодил подошвы.

А ничего, прогреемся, чую, сейчас.

Когда я открыл дверь, они меня даже не заметили. Света здесь было столько, сколько его может быть от дешевого фонарика, поставленного стеклом на столешницу. Как раз, чтобы видеть коробки с добром и друг друга. Я увидел троих. Один из них шел просто на меня, но поскольку выходил из более-менее освещенного помещения в совсем темное, не распознал мой психопатический силуэт. С коробкой в руке, по размерам будто внутри был маленький телевизор, он переступил порог кладовки и собирался было свернуть к выходу. Тучный, патлатый, волосы сзади в резинку собраны, эмблема "харлея" на всю спину. Он уже толкнул дверь во двор, когда почувствовал чье-то присутствие.

- Чо там наш паныч, спит? – повернув голову, но не имея возможности разглядеть меня, шепотом спросил он. – Игорь?

- Спит. И ты поспи…

Сделав к нему шаг, левой рукой я зажимаю ему лицо, выпячивая глотку, а правой черкаю по ней лезвием. Он роняет ящик, я толкаю его вперед, к выходу – что б он ни делал, для него уже ничего не поменяется. А я, еще до того, как остальные поймут, что это не Игорек, влетаю в кладовую. Первого же попавшегося любителя проникнуть в чужое жилье, хватаю за воротник, дергаю на себя. В полнейшей тишине ударяю ножом ему в печень, он вскрикнул – тонко так, будто Румянцева его озвучила, – и отпустил мешок, который доселе напаковывал. Загрохотали золотистые шайбы со шпротами, раскатились по полу. Вытащив нож, отбрасываю тело на сторону. Незадачливый вор еще раз вскрикнул, повалился на коробки с консервами, застонал.

Третий, оцепеневший посреди кладовой с ящиком печенья, смотрел на меня как на привидение. Лицо бледное, челюсти разъехались, глазами вместо фонарика светить может. Не в состоянии выговорить и слова, он даже не хлопает веками. Как та коза, которая вот-вот должна от страха завалиться набок и задеревенеть в ужасе.

Должно быть, в одних только семейках, с нацистскими наколками и замызганным кровью лицом я выгляжу действительно как персонаж из фильмов, где сумасшедший убивает внезапно (!) решивших переночевать в чужом громадном особняке малолеток.

Я схватил фонарик, посветил им в лицо онемевшего парня. На вид лет пятнадцать. Школьник еще. Волосы на голове слипшиеся, лицо втянутое, рот отвис, глаза одни на весь экран. Уже зная, что увижу, перевожу луч влево. Так и есть, лежит среди коробок девушка – коротко стриженная, скорее в угоду практичности, нежели моды, неухоженная, на губах шоколад размазан, сережек в ухе штук семь. Лет около двадцати. Лежит, сознание потеряла, крови набежало, хоть тряпкой вымачивай.

Всё с ней, списать можно.

- Иди сюда, - вернув луч пацану в лицо, я подманил его залитым кровью ножом.

Невзирая на ступор, заклинивший, казалось, в нем все механизмы, парень все же включился. С излишней бережливостью отложил ящик, на неродных ногах подошел ко мне. Зажмурился. Я подставил острие ножа ему под подбородок, чувствуя, как он весь дрожит и как… о, как я ненавижу это ощущение – по руке мне стекает горячая, липкая кровь.

- Дяд-д… енька мы это… - заикался он страшно. – Пр-р… остите… м-мы… н-н-е…

- Откуда? – спрашиваю, не переставая светить ему в лицо.

- М-м-естные, со Свердловского… Я и-и-и Игорь, о-он наверх пошел, - парень поднял глаза к потолку и тут до него дошло. Он посмотрел на меня совсем обреченно: - Мы п-просто есть х-хотели… Три дня н-не жравши…

- Эти двое кто?

- Не зн-наю, д-дяденька, клянусь … Их Игорь п-привел… Даже з-з-звать как н-не знаю… Только к-клики: Ч-черный и Лиса.

- С кем живешь?

- Я и м-мамка…

- Кто знает, что вы сюда пошли? Как пронюхали за склад?

- Никто! – нервно выпалил парень и, невзирая на слепящий свет, округлил глаза. – Чтоб мне с-сдохнуть на этом месте! Дяденька, к-клянусь, никто не знает… А пронюхали? Игорь в соседнем доме с биноклем сидел. З-за всей улицей следил, в-вас видел, что в-вы мусор к-каждый день закап-пывали. Понял, ч-что у вас есть ч-что взять. Вот мы и зам-мок свернули… Не убивайте, д-дяденька… прошу… мамка сама не протянет, кроме меня никого больше у нее нет… Пожалуйста, отпустите… Я никому не скажу, честно… Никто не узнает… Только не убивайте, л-лекарства каждый д-день ищу… мать болеет. Отпустите, а?

Ну? И как поступить прикажете? Отпустить? Или грохнуть?

Убить его на поверку ведь несложно: рукой легонько вверх дернул, яремную вену зацепил, и свободен. Не тянешь сопли, не слушаешь эти слезогонные упрашивания. Есть опасения, что совесть чего-то там зубы острить вздумает? А напомнишь ей, как Игорек монтировкой подушку выбивал, глядишь и попустит. Не оглушить ведь они меня шли, не привязать к кровати и кляпом рот заткнуть. У них был конкретный план: один находит и мочит спящего, трое выносят харч. Без условий. Так с чего вдруг масть оставлять последнего в живых? Парень, молодой, недальновидный – и что? Это что-то значит? Жизнь длинная, исправится? А если я в это не верю, то что? Если я не верю, что в наступившем хаосе в принципе возможно исправление человеческого нутра? Это ведь он сейчас запуганный такой, сам себя проклясть готовый за этот визит. Божится, что никогда никому и словом не обмолвится. А послезавтра? Одумается когда на трезвую голову? И пустой желудок командовать начнет? Не спланирует ли он операцию похитрее Игорька? Запасов-то достаточно, за три дня никак не пожру. А жаба, как известно, существо душащее. Так что девять из десяти что не стоит оставлять завистника в живых.

Втянув ноздрями воздух, я даже покрепче сдавил рукоять, но потом… я себя возненавидел. Возненавидел еще до того, как открыть рот и сказать это никчемное "Пшел вон!". Чертова память! Сука! Ненавижу! Почему нужно было вспомнить о хозяине этого дома и камере в СИЗО именно сейчас?!! Я ведь о нем почти не вспоминал, о Семеныче-то! Благодарен буду, но прожил, забыл ведь! Почему сейчас у меня перед глазами прошла эта чертова аллюзия, будто бы Семеныч мог толкнуть мне также нож в глотку, а мог забрать?

Остаток ночи я провел как станок, тупо выполняя определенные задачи. За ноги выволок из дома Игорька – худощавого, блондинистого, дебелого, на вскидку, примерно студента-пятикурсника. В нагрудном кармане обнаружил троллейбусный проездной, пачку "Примы", зажигалку, связку ключей. Все, кроме сигарет, бросил ему за пазуху. Тело перекинул через борт пикапа "тойоты хай-люкс", которого я вывел из предпоследнего бокса.

Девку то морозило, то бросало в жар и ни подняться, ни пошевелиться она не могла. Лежа в коробках, она иногда издавала звук, напоминающий овечье блеянье, иногда тихо звала какого-то Деню (патлатый парень?), иногда просто стонала. Без медицинского вмешательства она нежилец, а мы прекрасно понимаем, что никакого медицинского вмешательства быть не может. С ней я не церемонюсь. Взяв с лужайки гипсового гнома, возвращаюсь в кладовую. Ее взгляд не из тех, что отпечатываются на внутренней стороне сетчатки навсегда. Через пару дней я уже о нем не вспомню. Падая, улыбающийся гномик своим широким подножьем ровняет ей голову. Разутыми ногами еще с минуту она размазывает лужу, что натекла с-под нее ранее.

Когда я ее вытащил, след за ней тянулся ужасный, но убирать здесь я и не думал. Все, хана уютному дому с большой библиотекой.

Забросив девку, Деню (наверное, это был он) и их железки – оружие типа, – на кузовок, я завел машину. С бензином еще пока вопрос не стоит так остро, можно и побаловать себя покатушками по ночному городу. Это вот после предстоящей зимы, когда за полторашку семьдесят шестых ссак пятнадцатилетнего пацанчика грохнут и за ухом не почешутся, экономить будем. А сейчас – раздолье. Поэтому я без всякого ущерба для собственной жадности, давлю по Немировскому шоссе не считая каждый литр, что его пожирает три-и-шесть литровый жлоб под капотом.

Правда, в полнейшей темноте – освещение дороги фарами может дорого обойтись. Разбив и вытащив лобовой триплекс, я чувствую себя камикадзе. Впрочем, это ненадолго. Съехав на территорию заваленной заправки, которую при неудачной попытке вскрыть, угостили искрой, я остановился у колонок.

- Полный бак, братишка, "шелл-пауэр", - выбравшись из машины, в приветственном жесте машу рукой к взорванной хибаре, где раньше размещалась касса и магазин. – Стекла мыть не надо.

А ведь знаю, что это признак подкрадывающейся к мозгу шизы, но не дать волю языку в такие моменты, все равно что не дернуть кольцо запасного купола, если не раскрылся основной.

Откинув задний борт, я вытащил тела и бросил их в резервуар, который после взрыва вздыбился с-под асфальта и стал похож на лопнувший фурункул. Такая конспирация, если честно, была ни к чему, я мог их выбросить да хоть за забор и не опасаться уголовной ответственности или общественного порицания. На все претензии – смелый фак. Но я ведь уже говорил – действовал как станок. Просто поступила откуда-то извне в мозг такая команда – убрать тела, я их и убрал.

- Приходите в мой дом, мои двери открыты… - напел я, закрыв борт.

Вернувшись домой, я отчетливо понимал, что из дома нужно валить. Не медля. Но трезво оценив ситуацию, я пришел к выводу, что спешка мне не на руку. Во-первых, через час-полтора начнет светать. У меня, ясное дело, были на примете запасные хаты, куда в случае ч/п можно было б переметнуться, но делается это все не так. Нельзя просто так подъехать к дому и начать из машины выгружать ящики с шпротами. Это вам не времена интернет-заказов. Тут занюхает один, а придут пятеро. Зае*усь я нож точить. Подобные движки нужно совершать тихо, даже без намека на палево. А когда на часах без десяти шесть, поздно пить "херши".

Во-вторых, весь скарб в кузовок пикапа не поместится. И даже на заднем сидении будет маловато места. То есть, если хочу забрать все за одну ходку, придется шпиговать так, чтоб мешок сахара сидел рядом на пассажирском кресле как верный пес. А в окнах сзади под потолком маячили шелестящие упаковки с макаронами. Во, кто жирует! Салман, сукин пес! Надо бы его с фюрером сблизить…

Вывод? Правильно, спать. А там кошка не ходи. Завтра чего-нибудь придумаю.

А "завтра" наступило, как мне показалось, спустя минуту после того, как я закрыл глаза сегодня. Разбудил меня бой стекла, и я не сразу избавился от мысли, что это был отзвук из винегрета моего подсознания. Стрекот "калаша", звон гильз и битого стекла – стандартная партитура для моих ночных сюит. И поэтому гомон, состоящий, в основном, из реплик недовольства, я поначалу воспринял как продолжение сна, уж настолько он казался пережиточным. Чувство, будто снова на рынок попал.

Когда стекло на первом этаже осыпалось вновь, до меня наконец дошло, что это не сон. Поднявшись с кровати, я подошел к выводящему во двор окну. Мать честная! Возмущение крестьян у панских ворот!

Натягиваю черную майку и штаны по-натовски раскамуфлированные под топографические особенности ближнего востока – свою обычную форму, в которой я чувствую себя моложе лет на десять. Пихнув за пояс нож и короткий револьвер Семеныча – даром, что "травмат" и без пуль, – я быстро спускаюсь. Нужно унять эти маяки, пока, чего доброго, весь район не сбежался.

По пути у меня возникло стойкое ощущение связанности между событиями этой ночи и появлением этих горлодеров у высоких ворот пока еще моих владений. И что там у нас со связующим звеном? Уж не парня ли, отпущенного мною, работа? Нажалелся мамке, небось, выплакался?

Завидев меня, шагающего к ним по прямой подъездной дороге, делегация из человек восьми-десяти, затихла. Издали вижу, обычные люди, не из зеков, начавших было сбиваться под короной авторитета Каталова, и не из ментов, тоже где-то по слухам скучковавшихся, ну и, разумеется, на "догов" ничем не похожи. Обычные гражданские, в домашней одежде: женщины в спортивных костюмах, халатах, мужчины в джинсах-рубашках, лица раздражительно-озабоченные, за спинами прячут наскоро заготовленное оружие вроде металлических труб. Огнестрелов не видать.

На высоких прутяных воротах болтается тяжелый навесной замок. Это уже я, как раз для такого случая его кинул. Теперь понимаю – не зря.

- Ну и чего шумим? – пытаясь выглядеть как можно более невозмутимо, зычно рявкнул я.

- Нет, ну вы посмотрите-ка на него, а? – толстая тетка с тяжелой грудью и грубыми чертами лица, уперев руки в бока, сразу обозначила кто лидер в их жилищно-коммунальной банде. – Рожу какую отожрал, пока дети в округе голодуют, и еще спрашивает чего шумим?!

- Давно в зеркало смотрела, худышка?

Толпа ожила, посыпались матерно-презрительные обвинения.

- Ты за что их убил, подлюга?! – стоявший возле нее мужичок с обвисшим от длительной диеты брюшком громыхнул по воротам железным прутом. – За сардин банку?

Ага, не обознался мой третий глаз – парень все-таки слился. И картина более прояснилась. Значит, малый не впервой попался, свою роль сыграл умело. Соврал так, что я поверил. А затем побег домой и быстренько доложил, что планец провалился. Он-то с Игорьком, небось, с благословения этой оравы на мою кладовку пошли, раз они так организованно на пикет собрались. Хотели сначала по тихой, шпану подослали. А не получилось, пришли публично претензию заявить.

Ясное дело, нет в этой толпе родственников убитых – никого не вижу изгореванного, за кровинушку мстить пришедшего. Банальная злоба, зависть и возмущение. Этот, вислобрюхий, "убийство детей" использовал для нагнетания пущего гнева у пикетчиков и во мне типа чувство вины разбудить. Да промазал.

- Детей? Ты о чем, дядя? Дети в песочнице домики лепят. А тот, кто по чужим хатам шастает с монтировкой в руке на "детей" и "стариков" не делится.

- Как же они тебя, бедненького, напугали! – саркастически качнула головой тетка. – Пересрал, небось, что на ящик сардины меньше станет. С голодухи побоялся вспухнуть? – и потом как заорет: - Пригрелся тут на Трофимовской жратве?! Жируешь, падлюга! Открывай давай, чего зубы скалишь!?

- Давайте сломаем эти ворота! – предложил кто-то из толпы.

- Чего базары разводить, пусть открывает! – поддержали оттуда же.

- А-а, - понимающе киваю я, - так ты и есть мать больная, что ей лекарства каждый день нужны. С виду так и не скажешь. Может, поблагодарствуешь лучше, что отпрыска твоего отпустил. В другой раз ведь только уши тебе его пришлю. На бусы.

- Чего-о?! – толстая брезгливо сморщилась и что-то в ней безусловно напомнило малолетнего воришку. – Ты если его хоть пальцем коснешься, я тебя…

- В общем! В чем предъява?

- А ты вообще непонятливый, да? – качает подбородком она. – Перед малолетками ножом размахивать – мастак, а тут уже на жопу сел. Вроде не понимаешь, чего от тебя хотят?

- Ты должен делиться. По-хорошему, - встрял третий мужичок, с противным голосом, худой, на вид занудливый, сварливый, с лицом, на котором большими буквами написано, что он всегда был не против опрокинуть стаканчик. – Мы же, видишь, поговорить пришли. Дипломатическим путем вопрос решить. А могли бы сразу к делу перейти…

- Да не лечи меня, бухарь, - язвительно отвечаю. – Не очковали б если – сразу "к делу перешли". А раз бабами прикрылись, какие на хер дела?

- Чего ты мелешь? Перед кем очковать-то? – пристыдяющим тоном затянула толстуха. – Перед тобой, что ли? Тоже мне, гроза района нашелся. Только и способен, что девкам нож под ребра пихать.

- Убирай замок! – ошалело вытаращился на меня тот, что с трубой. – Не вынуждай идти на крайние меры! – Но тут же успокоился, заверил: – Не переживай, пустым не будешь! Пачку макарон я тебе оставлю! Обещаю.

- Ну, открывай, чего стал? – чтоб соответствовать сподвижнику, выкарячила глаза тетка. – Один хрен мы отсюда не уйдем без того, что у тебя в кладовке сложено. Запихаться ты тут тушенкой, пока люди в центре дохлых собак едят, не будешь! Это Я тебе говорю. Не откроешь, вывалим к чертовой матери ворота. Выбирай.

- Але, буренка, притормози-ка, а?!

От моего неожиданного выпада толпа замирает. Следит за мной как за фокусником на сцене. Понимая, что это мой предпоследний ход, я делаю шаг к стоящей позади "тойоты", достаю из кузовка канистр, ставлю на землю и открываю.

– Я че-то не врубил в суть предъявы. – Втягивая раздутыми ноздрями воздух, набираюсь всей только наглости, что во мне могла быть. – Вы че, Майдан тут нашли, требования свои двигать?! Еще б плакаты нарисовали и транспаранты растянули. С какой радости кучка свердловских быдлоидов будет решать, что мне делать?! Вообще попутались, мрази?! Да мне по х*ю, что ты там мне обещаешь! – перевожу безумный взгляд на обладателя ржавой трубы. – Я те сам, сука, обещаю – первому глотку от уха до уха вскрою! Ты меня понял?! Забирай эту потную кобылу со всем шоблом и валите отсюда чтоб даже не воняло! Попробуешь шатнуть ворота… сожгу на хер! Слышьте, недовольные, я не шучу! Кривое движение расценю как враждебное.

Онемелая пауза затянулась. Причем, как мне показалось, в мою пользу. Даже потешиться успел, что не утратил былой возгордиться успел.

Ан-нет, не все козыри бабенка-то выкинула. Хитрая и молодчинка, тяжелую артиллерию напоследок приберегла. Умело примаскировала на заднем фоне за женскими халатами.

На гоблина, которого с первого взгляда можно было принять за родного брата Валуева, я смотрел снизу вверх. Выпяченная лобная кость, расплющенный нос, слегка помутненный взгляд, голова вытянута вперед так, что плечи кажутся выше, да и под спортивным костюмом не скрыть дутые бицепсы. На шее по-прежнему сверкает золотой трос, заменяя табличку "Да! У меня все еще не произошел пересмотр ценностей".

Вот уж, привела тетушка бульдога.

Можно было б и не шугаться, по молодости и не таких быков валили. Но вся заковыка была в том, что я его знал. Еще когда в охранниках у Трофимова ходил. Он тогда у Трофимовского конкурента по бизнесу в телохранителях был. Еще та горилла. Я видел, на что он способен. Нунах, как говорится.

Я не мог не заметить, как поменялись лица на первом плане: теткины глаза прищурились в довольно-западлянской ухмылке, типа "не ожидал от "потной кобылы?", засверкали как у злобного тролля; вислобрюхий зубы выставил, на шаг в сторону отступил, дабы отделить фигуру здоровяка от мелюзги, к которой ради добра дела и себя причислил. Любитель выпить, пришедший с остальными за компанию, почти с благоговением смотрел на воздвигшийся у ворот крейсер.

- Это ты если криво дернешься, - заговорил он мясницким голосом, наведя на меня палец-сардельку, - я тебе бошню оторву и на член одену. Понял? Открывай ворота, мудак! Если я до тебя доберусь, шефу своему передашь от меня привет.

Ну что, друзья, вот вам лучший образец соотношения "сила -99%, разум – 1%". Все угрозы – заученные фразы бессмертных героев из боевиков девяностых. Бессмысленные, глупые. Как голова может держаться на члене? В любом его состоянии. Хотя совру, если скажу, что его появление мне так уж легко удалось проглотить. Все же в моей перспективе такого запасного варианта с их стороны изначально не предвиделось. Но план есть план и пока что я его придерживаюсь.

Поэтому толкаю ногой канистр. Выплескивающаяся сизовато-желтая жидкость с характерным запахом расширяющейся лужей быстро потекла к воротам. Ви-ай-пи партер во главе с толстухой округлив глаза и будто не веря, что несмотря на их контраргумент я смог это сделать, попятились, разошлись в стороны. Все, кроме здоровяка. Он буравил меня своими суженными до минимума глазами, словно пытаясь передать насколько глубоко в землю я вогнал себя этим негостеприимным жестом.

- Ты точно это хотел это сказать? – спрашиваю его я, и в моей руке появляется бензиновая зажигалка. К этому времени темная лужа на асфальте уже сомкнулась вокруг его "адидасов", но, к сожалению, дальше не пошла – канистр перестал издавать заглатывающие звуки. – Будем играть дальше?

- Ты совершаешь ошибку, - уведомил он меня.

- Да ну? – наигранно округляю я глаза. – И что же теперь будет? Ты обидишься и заплачешь?

Стало так тихо, что даже было слышно, как хлопают крыльями вороны, пролетая где-то далеко от нас (на заправку, по свежее мясцо?). Люди из ватаги смотрели на свой последний шанс и терпеливо чего-то ожидали. В их понимании, сейчас что-то обязательно должно произойти, неформатное, но чертовски продуманное и хитрое, в результате чего я должен буду сам вспыхнуть, что твой факел. А они будут смеяться и поражаться изобретательности своего запасного варианта.

Но ничего не происходило. Гоблин по ту сторону ворот все так же пялился на меня, а я никак не мог вспомнить, остался бензин в этой зажигалке или нет.

Чиркнул. Есть. А тот будто этого и ждал. Присев, он подпрыгнул как баскетболист к кольцу, зацепился руками за край жалобно всхлипнувших ворот, подтянулся, перекинул ногу. Что сказать, умело. Теперь даже если я и брошу зажигалку, пламя его не достанет. А через мгновенье он и вовсе будет с этой стороны. Драться мне с ним как-то не очень хочется, попаду в руки – считай все, голову свернет как курице.

Толпа заулюлюкала, чудо свершилось. Сейчас-то я отвечу за неповиновение и высказанные грубости. Бабы даже не сморщатся, когда он голову мне об бордюр раскроит. Похлопают разве в ладоши а, может, и раком станут.

Я использую свой последний ход. Вытаскиваю из-за пояса револьвер, направляю его на здоровяка. В тот же миг он замирает, усевшись на верхнюю перекладину и свесив на сторону моих владений одну ногу.

Забавно, что я по-прежнему продолжаю держать зажженную "зиппо" в другой руке. Типа, не стрельну, так подкурю хоть.

- Ну-ка обратно за оградку, гиббон, ля! - рычу ему. – Мозги вынесу – будешь полным дауном ходить.

Гиббон, к моему счастью, разбирался в оружии на уровне "пээм – непээм" и "похоже на ТТ-но-хрен-проссыш", поэтому, впившись взглядом в мой короткоствол, он возненавидел себя за невежество в оружейных делах. Я по взгляду это понял. Не испугался, а именно усомнился: муляж, травмат или боевой? Рисковать даром, понятненько, неохота. И надеяться, что среди баб или тех незадачливых мужиков, кто-то отличит первое от третьего, не приходится.

Подействовало, кажись.

- Сосчитаю до трех, шмальну тебе промеж глаз. С такого расстояния не промахнусь, - сказал я, а потом подумал, что сосчитаю-то на самом деле я для себя. "Три!" – и что?.. На лыжи, Салман, на лыжи. Два с половиной метра забор придется брать с разгону. Ибо…

- Раз!

- Сука! – досадно прошипел сидящий на воротах гиббон.

И… спрыгнул назад. Разлитый бензин хлюпнул под его ботинками, брызгами полетел на мои типа по-натовски запятнанные камуфляжом штаны, оросил ближних из "банды".

Здоровяк задним ходом, не спуская с направленного в него ствола глаз, отошел к бабе. Тихо советовались минут пять, метая в меня полные ненависти взгляды. А затем развернулись и, отвешивая громкие, но пустые угрозы, всей гурьбой поплелись вниз по улице.

Антракт. Вторая часть, конечно же, будет. Причем очень скоро. Моя наглость, да на полный, в их воображении, склад провианта – непростое испытание для восьмерых комков голодных, обнаженных нервов. Не выждут до ночи, раньше заявятся. И бить стекла не будут, сразу крейсер свой задействуют. Или два. Или сколько там еще подтянут народу, пообещав нормальный взяток.

Профукал ты, Глебушек, свое счастье. Теперь что бы ни делал – спасешь либо козу, либо волка, – себя тобишь, – а вот за капусту придется забыть. Ну или рискуй крутануть рулетку: загрузить весь скарб в пикап и прямо сейчас попытаться свалить из района. Шансов на успех при этом один из ста. На шум мотора полетят стервятники, как мотыльки на свет, незаметно пришхериться на запасной хате будет сложно. Особенно без оружия. Но раз шанс есть, то почему бы за него не побороться? Особенно если так не хочется отдавать кому-то спавшие просто с небес щедроты!

Подогнав машину к тыльной части дома, фасад я принялся загружать как кузовок, так и салон, стараясь использовать пространство как можно эффективнее. Я работал быстро, до пота и промокания штанов на заднице, но час сплыл как вода. А за ним и второй был на подходе. Я играл коробками в шахматы, переставлял их так, чтобы они меньше торчали из окон и не выпирали из кузовка. Нервничал, сплевывал мешанину из ругательств и проклятий, бегал на передний двор смотреть, не пожаловали ли дорогие гости снова, оглядывал соседние дома, отгоняя при этом мысль, что оттуда кто-то следит за мной (я ведь проверил все соседние дворы в первый день как тут поселился).

И уже когда с погрузкой было покончено, и я побежал открыть ворота, со стороны главной улицы к моему слуху донесся ревуще-стучащий звук. Что-то приближалось. Я замер у распахнутых ворот и сердце у меня, до того трепыхающееся внутри, в этот миг словно изморозью взялось. Даже на лбу пот охладел. Сказать, что я узнал, что издает такой звук – значит, не сказать ничего. Меня такая хрень катала, когда я срочную служил. Через день катала!

Звук приближался. Гусеничный, но не раскатистый, как у танка. Быстро стучащий, фыркающий, с характерным жваканьем при поворотах.

Ну бабенка! Вот уж кого-кого в подельнички бы заманила, но что "догам" подмазала…

Бросившись к стоящей на заднем дворе "тойоте", я молил только об одном: успеть бы!

Сорвавшись с места, я не стал скромничать – повалил напрямик, по клумбам с розами, гномикам, раздавил декоративную водяную мельницу и избушку с пригорюнившимся у плетеного забора хохлом в брыле, зацепил крылом деревянную беседку. Тем не менее, в ворота, в которые без проблем мог бы въехать "камаз", я едва попал. До эпидемии моим транспортом была двуколка под названием "сузуки интрудер" (сгоревшая вместе с сотней автопомоек в чертовом ГСК "Химик"), а посему маневренность на габаритных пикапах явно не моя отличительная черта.

Лязг гусениц к этому времени стал ощутим даже под колесами. Я свернул в противоположную сторону и утопил педаль в пол. Двигатель взревел, но машина даже не оставила черных полос на асфальте. Не "интрудер", конечно.

Не "интрудер"?! Да это чертов тепловоз с грузовым составом! Мотор воет что раненый слон, а я все еще вижу в зеркале темное пятно у ворот!

От следующего заглядывания в зеркало озноб, зародившийся в центре темечка, морозной молнией прошиб тело до самих пят. Из-за поворота, оставляя за собой облака выхлопов, подобно вырвавшейся из клетки разъяренной пантере – я не ошибся! – вылетела бэ-эм-пешка. Нас разделяло метров семьдесят, в то время как до перекрестка впереди оставалось метров пятьдесят. Чертов "хай люкс", с его скоростью фуникулера, бронемашина меня догонит и раздавит прежде, чем я доберусь до перекрестка…

Хотя, зачем ей догонять? Дурацкое предположение, согласен. БМП чай не ментовская "семерка", имеется парочка отличий…

Неяркая вспышка перед носом у "бэшки", что-то похожее на темный термос со свистом пролетело в сантиметре от наружного зеркала моего "хай люкса". Врезалось в припаркованный возле очередного шикарного поместья "лексус", в яркой вспышке огня подняло его на воздух, разорвало его в клочья. Горящий остов кривыми кульбитами помчал к дому.

- Остановка тут запрещена? - чужим голосом спросил я, когда горящие ошметки пролетели над "хай люксом".

Впрочем, вторая вспышка сзади напрочь отбила у меня всякое желание юморить.

Ощущение было таким, будто каменный гигант дал моему "хай люксу" пенделя. Заднюю часть рывком задрало к небу, вид приближающегося перекрестка сменился приближающимся асфальтом. Скарб из кузовка цветным конфетти швырнуло вперед. Вермишель из разорванных пакетов рассыпалась по дороге; бутылки с подсолнечным маслом разбиваясь, разбрызгивали во все стороны янтарное содержимое; пакеты с мукой при ударе оземь восходили белыми стенами тумана; банки с паштетами, поблескивая золотистыми поверхностями, разлетались битками для игры в классики.

Какое-то время машина продолжала движение скребя по асфальту, высекая хромированным "кенгурятником" искры. Не помню, что со мной происходило, но я хорошо помню, что вспомнил я в тот миг о балерине, которая удерживает равновесие стоя лишь на прямых пальцах.

А затем "хай люкс" завалился на крышу. По инерции его протянуло еще метров десять. Когда он замер, я еще какое-то время слышал как продолжают крутиться задранные вверх колеса, как дребезжит что-то в задней его части (оторванный борт?), как ручейком течет бензин из пробитого бака. И гадал, будет ли третий выстрел? Какие их относительно меня планы? Прибрать к рукам продзапас или же спровадить меня на тот свет? Ведь у них с провиантом дела, как я слышал, неплохо обстоят, за консервы воевать не станут. В таком случае могут и шмальнуть еще. Или, может, для обиженной мамаши и гиббона стараются? Приоритет в продуктах?

В любом случае, третьего выстрела, которого я ожидал в неком безрассудном оцепенении, не последовало, и я выбрался из машины через проем для лобового стекла. В аварии я почти не пострадал, пара рассечин ничем не вредили моему и без того изрядно пошрамленному лицу. Но стоило мне выпростаться в полный рост и потратить мгновенье на осмотр утраченного, растянутого по дороге добра, как на подъезжающей бэ-эм-пешке загрохотал пулемет. Прерывчатой прямой вздыбился под ногами асфальт, тяжелые пули с гулким вжиканьем пролетели от меня по обе стороны.

Еще хочешь знать их намерения, Салман?

Развернувшись, я бросился к ближайшему частному дому – неказистому, для простолюдин, портящему всю кашу для особняка рядом. Перепрыгнув заградку из сетки-рабицы, ныряю в кусты, но тут же поднимаюсь и мчу к дому. Пули лохматят куст, заставляют брызгать стеклами, колышут ржавеющий перед гаражом старый "скорпио", дырявят дюралевую шабатуру колодца с позвякивающим внутри ведром.

Забежав за гараж и скрывшись из виду, я ворвался в пустой сарай. Перья, ковром устлавшие дощатый пол, разбросанные по углам отрубленные куриные головы, лапы и озера засохшей крови указывали на давнюю побывку мародеров. Под курьей лестничкой вогнанный в похожее на большую таблетку полено топор. Выдернув его, я подумал о пяти человеках десанта, которых под своей бронескорлупой может перевозить БМП. О пяти калашах, пяти, возможно, брониках, пяти "эфках" – против топора, ножа и пустого травмата, которого я за каким-то чертом все еще тащу с собой.

Выбежав из сарая, я прорисовал себе картину, что из броневика сейчас высыпаются те самые пять солдат, передрачивая затворами, и рассредоточиваются для полного обхвата двора с унылым приземистым домиком справа. Но на самом деле все обстояло проще. Сорокатонная дура полезла во двор сама. Сметя хлипкие ворота, она на миг остановилась, такая же неуместная в этом небольшом дворике как клоун в доме для престарелых, а потом двинулась дальше. Упершись простреленному "скорпио" в зад, она проломила им створки гаража и вмяла в машину, которая там стояла. Остановилась, повернула башню вправо, к дому.

Я стоял в дверном проеме сарая, за гаражом, по диагонали от входа в дом. Отсюда из БМП меня не могли видеть и, похоже, они не увидели куда я побежал.

Зато на меня смотрел кто-то из окна дома.

Господи, тут были не мародеры! Здесь все еще живут люди. Женщиной, придерживающей у рта платок, лихорадило. Я видел, как тряслась ее рука. Она подхватила вирус совсем недавно. Пережила три волны эпидемии и заразилась самое большее неделю назад. Или иммунитет, который, как заявляли, вырабатывается после контакта с инфицированными (у меня их было не меньше сотни) – просто иллюзия?

Твою мать, как такое может быть?!

Показалось или я и вправду услышал крик младенца? Смог бы я его расслышать в грохоте, который исходил от этой ненавистной машины?

Шаггггах!!!

Стомиллиметровый фугасный снаряд влетел в окно домишка. Стекла выдавило взрывной волной, пламя вырвалось из оконных проемов, будто языком рот облизнуло. Дверь сорвало с петель, швырнуло ими как доской для нарезки. Встряхнувшаяся крыша местами обвалилась внутрь.

Даже если в доме и был кто еще – всем хана.

Я накрыл голову руками и присел, когда надо мной пролетали кирпичная крошка, тщательно перемешанная в воздухе с деревянными щепками. А БМП снова пришла в движение. Я этого не мог видеть, но насколько можно было судить по зуммирующему звуку, башню наводчик устремил в гараж. Гараж, за которым я стоял с незадачливым топором в руке.

Шаггггах!!!

Проклиная себя за несообразительность, я снова пригнулся – как та чертова игрушка, которая больше ничего не умеет делать. Причем пригнулся в последний момент, и это спасло меня разве только от приема кирпича в голову. Что касается остального, то, по меньшей мере, сразу штук десять, – вполне, причем, заслуженно, – угодили в мое многострадальное тело. Плечи, бока, живот, ноги – такое впечатление, будто туда ударили молотком, а потом вкололи новокаин. Наверное, что-то подобное чувствует неудачливый скалолаз, ухватившись не за тот камень и спровоцировав обвал.

Меня кинуло вглубь сарая, я сломал собой дощатую клеть для домашней живности, но сразу же поднялся. Онемение в ушибленных частях тела не позволяло мне двигаться так же резво, да и перед глазами отчего-то изображение поплыло, и в ушах будто камертон вибрировал. Тем не менее, стремление свалить отсюда как можно быстрее, толкает меня к выходу. Задней и боковой стены у гаража практически нет, я могу видеть размазанный по всему гаражу старичок-АЗЛК и объятый огнем "скорпио". Но могу видеть не только я. Меня, выбежавшего что зайчик на лужайку, легко берут на прицел.

Не имея четкого плана дальнейших действий, проклиная себя, гиббона и "потную кобылу", я бросаюсь бежать прочь. Дурак, понимаю, но бегу. За сарай, пока еще целый, выбегаю на огород – открытейшее из всех открытых мест, – и мчу, лавируя и перескакивая через кучи пепла.

Застучал сзади пулемет, взревел двигатель, "договской" бронемобиль без промедлений двинулся за мной.

Все! – засветилось в голове.

В близкий к смерти час, говорят, с мозгом происходят странные вещи. За миг он способен показать и увидеть то, что вжималось в него за восемьдесят лет. То, к чему не докопаются никакие исследования, никакие институты и никакие самые современные нанотехнологии происходит естественным образом при стечении некоторых обстоятельств. Например, когда пули вжикают над ушами, а ревущий, бронированный демон вот-вот наступит своим траком на глотку. Я не увидел своего детства, но зато увидел себя на экране монитора, к которому прильнул оператор. И целеуказательное перекрестье увидел на экране, ловящее меня на спину. Меня, неуклюже лавирующего, выглядевшего как деревенщина с топором в руке даже в натовских штанах. Меня, чьи ноги утопают в сырой почве. Меня, бегущего по прямоугольному участку в туманце стелющегося по земле дыма…

А пули злобно шипят над головой, дырявят бетонный забор, коим отделился следующий магнат от простака из пролетариата. Я бегу к нему так, будто в задницу фитиль мне вставлен. Петляю (помню армейку), и мчу на всех парах. И будто бы за стремление мое: клац! – сзади.

Лента закончилась. Ха! Есть все-таки справедливость в этом мире. И хотя эта заминка продлится не дольше секунды, мне хватит этого щедро отмерянного времени.

Прыжок! Пуля со следующего заряда скользнула по ноге, разорвала с краю ляжку. Всего-то? А я ведь уже с этой стороны.

Двор у олигарха большой, ухоженный, напоминает усадьбу Трофимова: трехэтажный дом, банька, беседка, гараж на несколько машин, детская игровая площадка. Но прятаться в зданиях я больше не буду. Ребята, похоже, резвятся, сейчас фугасом тут все разнесут. А спрячешься в подвал, плитой лаз привалит – подохнешь от голода. В принципе, для человека, участвовавшего в войне против одной "бэшки" на такой закрытой территории было б несложно уйти, но у меня по этой части опыта нет. На войну не брали. Поэтому признаю я себя полным ботаном на сходке металлюг.

Так ни к чему и не додумавшись за ту секунду форы, я скрываюсь за углом маленького домика (вроде как для прислуги), когда БМП врезается в бетонное заграждение и вваливается на территорию. Что там, интересно, наши продукты? Они им вообще нужны были? Или приоритетная задача все же меня грохнуть? Может, по ходу поменялось что, раз так далеко зашли?

Так глядеть в оба нужно, "дожики". Местные в три счета разнесут все, что там под "хай люксом" уцелело. Вернетесь, будете пылесосами сахар с асфальта вылавливать.

БМП двинулась напролом через небольшой сад карликовых яблонь, давя своим весом хрупкие деревца и обходя хибарку справа.

Шаггггах!!! Шаггггах!!!

Снаряды влетели в высокий элитный дом через окна на первом и втором этажах. Взорвались внутри, заполнив помещение огнем, выплюнув тюлями из лишившихся стекол окон.

- За что ж вы меня так, пацаны, а? Только не говорите, что за тушенку!

Земля под ногами задрожала, будто через детскую площадку намечался раскол, рокот дизеля изжил, казалось, все существовавшие до него звуки. Я переместился за угол, чтобы быть незаметным. Моему взору предстал проем в заборе, который остался после пролаза "бэшки". Так захотелось ринуться обратно. Может, не увидят, а? Может, исключат, что я обратно к горящему дому побегу?

Не вздумай! – запретил внутренний Салман. Развернут башню и дадут из главного, кишки на проводах развесишь!

Увидев перед собой люк, я понял, что именно его подсознательно искал последние десять минут. В этих элитных кварталах нет централизованной канализации. И эта чугунная крышка могла означать только одно: открытие врат в ад. Но именно там, как мне показалось, я мог сыскать для себя спасение.

Отпрянув от стены и метнувшись к люку, я топором приподнял крышку, увидел уходящую вниз лесенку и, невзирая пробивший насквозь каждую клетку смрад сточных вод, прыгнул внутрь. Успел на треть прикрыться крышкой ровно в тот момент, когда адская машина направила ствол на хибарку, за которой я прятался.

Кирпичи, фрагменты домашней утвари, куски мебели пролетели над приоткрытым люком как птицы на юг. Пылающие ошметки попали и в люк, горящий кусок ткани упал мне на голову и если б там были волосы, мне пришлось бы их сбрить абы не ходить с проплавленным темечком.

Дряни здесь было чуть меньше, чем по колени, но смердела она так, будто я упал во вселенскую выгребную яму. Мне впервые пришла в голову мысль, что лучше было бы сдаться. Я поднял голову к небу, видному лишь через лунообразный осколок и пожалел, что меня не размазало из стомиллиметровой пушки.

Между тем, больше выстрелов не последовало. И вообще! Машина не только продолжала безобидно стоять на месте, в ней даже двигатель заглушили. Тишина снаружи вдруг стала такой неестественной, что мне даже подумалось, будто это мой ангел-хранитель, схватив "бэшку" за ствол, забросил ее куда-то в Буг. В кино же такое бывает?

Или мы не в кино? Нет, не в кино, балбес. Ни один формат кино, будь то хоть пятьдесят-дэ, не передаст той вони, от которой мне нет и малейшей возможности закрыться. Мозг был отравлен испарениями, в изобилии исходящими от волнующейся светло-коричневой жижи, но я все же сообразил, что десанта в отсеке БМП нет. Иначе давно бы высадились и прошерстили оба двора, не прибегая к трате снарядов и пулеметных патронов.

А если так, то, может, я не столь уж и важен для экипажа? Может, решат, что я ушел и возвратятся? Ну на хрен я им дался? Попугали, порезвились и достаточно?

Успокаивания не действовали. Понимая, что умру в любом случае: если не от снаряда, то от вони, от которой мне даже нечем закрыться, я встаю на металлическую лестничку, сдвигаю люк и буквально выталкиваю себя на поверхность. Меня не сразу заинтересовало месторасположение "бэшки", первым делом я просто вентилирую легкие, выдыхая из себя ядовитые испарения. Если умирать, то хоть без гадкого привкуса на губах.

Тем не менее, взрыва в ближайшее время не последовало. Посмотрев на руины хибарки, я вижу броневик, повернутый ко мне в полупрофиль, ствол, направленный на гаражи и… поднятую крышку люка на башне. Командир мотает башкой, хлястики расстегнутого шлемофона свисают ему на грудь.

Только дерьма у тебя там нет, - подумалось с завистью.

А затем – снова, действую как чертов станок. Кто-то приказал бежать. И не на соседний участок. Не тихо, гуськом, втянув голову. А бежать к центру, к источнику, бежать так, будто за мной стена на стену бежит целая армия. И я не могу не подчиниться этому приказу. Я бегу.

До зеленой железяки я добрался в один взмах ресниц. На ходу запрыгнул на теплый моторный отсек. Командир, казалось, не услышал меня – нюхом учуял. Потому что когда он оглянулся, выражение лица у него было таким, будто ему под нос сунули протухшую рыбу и спросили нет ли от нее душка? Ты в своем уме? – было написано в его глазах. Но это ненадолго. Когда топор, которого он так и не увидел, наискось снес ему верхнюю часть головы, в разлетевшихся глазах можно было увидеть много разных мыслей.

Отбросив свое оружие и придержав за погон брызгающее красными фонтанами тело, другой рукой я выхватываю у него из кобуры пистолет. Заглядываю внутрь. Место оператора-наводчика пусто, видать командир был за него.

- Да ты там вообще?!. – вопит словно из землянки водитель.

Из выхлопных труб "бэшки" вырываются два столба черного дыма, мотор возобновляет свой рев. Зная устройство бронемашины изнутри, я, сунув руку в люк, сдавливаю курок. Целюсь наугад, надеясь, что хоть одна пуля, но все ж достанет водителя. Выстрелы "пээма" после грохота стомиллиметровки кажутся не громче хлопков в ладони. Радостными аплодисментами.

БМП проползает метров пять, не больше. Заглохает уже без меня. С поднятой полукруглой крышкой и лежащим на боку телом.

Сунув в зубы сигарету и чиркнув зажигалкой, которая после этого сразу становится непригодной, я сажусь на кирпичную глыбу и смотрю на замершую машину – уснувшего зверя, – раздавившего детские качели и накатившего правой гусеницей на песочницу. В ней остались торчать детская красная лопатка и грузовик с полным кузовом песка.

- Ох, и шухеру мы тут с тобой навели. – Я смотрю на БМП до тех пор, пока взгляд мой не расфокусируется до такой степени, что на месте броневика возникает темное пятно. – Ох, и навели…

Ваша оценка: None Средний балл: 7.2 / голосов: 26
Комментарии

только что прочитал. держит в ритме всего рассказа. постепенно узнаем героя до всего этого складывается образ о нем. радует что глувы выходят довольно быстро. спасибо автору

Спасибо, Алекс.

Главы быстро потому что праздники были, дома сидел и на работе расслабуха. Дальше - будем глядеть как пойдет.

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Вау! Сразу две новых главы! А говорил что медленно пишеш.

Счас буим читать! (потирая ладони)

Ачешуительно просто. +10

Мне главный герой почемуто напоминает Риддика. Низнаю откуда такое ощущение.

Огромное спасибо за такое произведение.

Жду продолжение.

мне тоже почему то глувный герой напоминает ридика такой же не зависимый)))

Очень напоминает "Мародера" незабвенного Беркема. Там тоже ГГ приходили "раскулачивать".

Тема с особняком очень похожа на подобную из "Песни Свон".

А так очень даже читабельно.

Спасибо.

LasVegas, +1 насчет "Мародера". я это еще в первой главе писал. но этот рассказ в лучших традициях беркема.

За 4 и 5-ю главу по десятке однозначно.

Зема, привет из Винницы ))) Я не регился раньше но нашол пару неточностей в описании города и места где живет Салман, потому что внизу на Пироговоа нет часных домов и даже 9этажки даже далеко от тролейбусной конечной. Мне все нравится в твоей книге, но люто бесит то что герой СКИН. Пусть даже и в молодости. Наци - это грязь под каким углом не смотри и поэтому не складыватся потому что салман в принципе умный человек. Среди фа таких нет там одни долбаебы с которыми даже неочем говорить. И стоит мне только забыть что гг фаш, как ты тут же в следующей главе об этом напоминаеш. Поверь мне зема это только портит впечатление о книге, и чисто мое мнение что не нужен там такой герой, лучше бы он был просто каким нибудь хулиганом. Это было б респектней. За рассказ в целом только 10 само собой. Жду продолжения.

Привет, зема (мог бы хоть имя сообщить). Спасибо за географические поправки, постараюсь исправить, а если нет - ты же никому больше не скажешь, ладно? :)) Насчет скина - тут, как сам понимаешь, нет дыма без огня :) Автор лично замечен не был - уверяю, но все же кое-какие предпосылки из юности имеются :)) Почему сделал гг таким? Потому что он не должен быть ботаном, он должен уметь то, чего не научит ни одна секция карате. Владение боевым стилем, как показывает практика, почти бессильно против ножа. Спорт против улицы = проигрывает спорт. Парней, которые месят грушу и тренируются в спаррингах, на дискарях режут бывшие зеки, худые как черти. А не хулиган почему? Потому что хулиган это зачастую обычнейшее дворовое быдло. Чем оно лучше? У скина в этом плане хоть идея есть.

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

"Выход 493" очень понравился (кстати, жалко, что быстро закончился, может продолжение все-таки будет?:)). Но это просто супер! Литературный язык просто потрясающий, не говоря о сюжете! Ждем продолжения с нетерпением.

Неееет, В493 - это просто память. Первый опыт, причем не совсем удачный. Там стоооолько несуразицы... Повезло просто, что тогда еще не было такого фурора на па-поприще и книги на эту тему еще не продавливали весом книжные полки. Сейчас бы ситуация была иной.

Сейчас закину следующую главу по Изоляции.

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Быстрый вход