Изоляция. Глава 6

Старик вел меня сквозь паутину узких, запутанных улочек и переулков, не асфальтированных, болотистых, местами с разлитыми от края до края лужами. Да уж, Старогородский район действительно город внутри города – сколько живу уже, а еще не слыхал таких названий улиц в Виннице и не знал о таких местах.

Мне уж начало казаться, что края этому путешествию не будет, когда ведущий меня старик неожиданно остановился у сдвижных ворот небольшого агропредприятия, и тихо в них постучал. Еще за метров двести я уловил едва ощутимый запах дыма и теперь понял откуда он исходил.

Внутри скрежетнул засов, ворота приоткрыли ровно настолько, чтоб в них мог пройти человек. Вопреки моему представлению ни комбайнов, ни грузовых машин, ни складских помещений на территории предприятия не было. Оно, как я понял, было из числа тех, что занимались перепродажей зерна, понятия при этом не имея как оно выглядит. Таких донедавна было много, их возглавляли хитрожопые делки, что умели пользоваться всемирной сетью лучше других и обладали толикой комбинаторства, достаточной абы одурачить фермера-простофилю. На это указывает то обстоятельство, что в квадратном дворике вместо комбайнов стояли лишь пара дорогих машин, а помещения, что больше напоминали подсобки, никак не годились на роль зернохранилищ.

Впрочем, это могло быть и обманчивое мнение.

Дотащив свою ношу до одноэтажного офисного помещения, я не без чувства облегчения сбросил ее с онемевшего плеча. Псина была тяжелой, и последний километр как я только не ухищрялся, чтоб обмануть свое ноющее тело. Помогло лишь, когда окровавленная вязка шлепнулась рядом с урной – в том месте, на которое мне указал старик.

Приглушенный лай остальных четырех собак доносился из-под земли. Глухой, почти неслышимый. Лишь на мгновенье он стал громче, когда пацан, видимо, открыл где-то там внизу дверь. Он поднялся из погреба с горизонтальным входом, створки на котором разъезжались в стороны, и на пару мгновений задержал на мне свой взгляд. Не обиженный, без слез – непонимающий. "Как ты мог? – спрашивали его глаза. – Это же была моя любимая собака".

- Пошли, - бросил через плечо старик, заходя внутрь офиса.

Здесь сразу ощущается тепло. Где-то потрескивают дрова и легкий запах дыма с ходу провоцирует на ощущение уюта, расслабленности и покоя. Пройдя по коридору, за приоткрытой дверью в бухгалтерию я увидел женщину. Подумалось, что это жена старика. В расстегнутой телогрейке, с откинутым на спину оренбургским платком и теплых ватниках она стояла ко мне боком, возле переносной плиты, и деревянной ложкой переминала что-то в кастрюле. В топке плиты оживленно потрескивали дрова, и к запаху дыма тут примешивался вкуснейший запах вареной каши.

Пшенка, небось? На масле.

Слюней во рту натекло столько, что я с трудом их проглотил. Обернувшись на туканье шагов, седовласая женщина с любопытством, но не без тревоги в глазах, оглядела постороннего, с жадностью поедающего ее стряпню вместе с кастрюлей. Мой голодный взгляд не вызвал у нее никаких эмоций, и поэтому она вернулась к своим делам. Глупо, конечно, было рассчитывать что она предложит пообедать, но когда она отвернулась, во мне даже проснулось нечто, похожее на обиду. Будто будь я на ее месте, стал бы всем мимо проходящим кашу сыпать. Ага, шире вороток держи.

- Эй, - тихо окликнул старик, пройдя без меня пару метров.

В кабинете директора не было дорогого кожаного кресла. Даже оргтехники никакой не было. Шкаф с цветной макулатурой у стены, большой портрет Юли с мелким календарем, плакаты с китайскими минитракторами, Т-образный стол развернули в ряд, по обе стороны по три стула. Столовка, - подумал я, заметив хлебные крошки на затертой скатерти.

Лицом ко мне, облокатившись локтями на стол, сидел человек, как две капли воды похожий на доктора из "Параграфа 78". Я мог бы сказать, что знал его, если б не ощущение, что я не знаю его вообще. Это информатор, для многих тягачей человек по востребованности номер один. Настолько скрытным по натуре, малословным, нашифрованным, и в то же время во всем осведомленным, мог быть только тот, которого я для себя прозывал Призраком. Не потому, что это было эффектное и красивое погоняло. А потому, что нужно быть бестелесным духом абы вести образ жизни как у него.

Он не был тягачом – по крайней мере, его никто не видел с оружием или "кравчучкой" на спине, – он не был членом какой-нибудь из известных в Виннице банд, он был законченным одиночкой и одновременно сотоварищем для многих винницких тягачей. А иногда казалось, будто он просто редкий лентяй. Знает ведь, где лежит, а сам не пойдет. И к ворованному не прикоснется. Ты сам отнесешь часть взятка в обозначенное им место, а кто-то другой понесет его дальше.

Он торговал информацией. Торговал только с правильными тягачами, что не могло не тешить мое самолюбие. И всегда приходил сам. Его нельзя было позвать, найти, встретить на дороге. Он появлялся сам и только тогда, когда было что предложить.

Не призрак разве?

Калмык, как человек тоже вроде ведающий, однажды заикнулся о терках Призрака со Снайперами – бескрышными убедешниками*, засевшими на крышах одного квартала на Пятничанах, – и даже нарисовал схему, по которой они сосуществуют. (*УБД – участники боевых действий, сокр.) Так вот, судя из слов Калмыка, снайпера высматривают через диоптрии за передвижениями по городу, отмечая кто, что и куда ценное поволок, а он, соответственно, торгует полученной информацией. Версия эта имела право быть, поскольку за свою информацию Призрак нередко, окромя хавки, взамен просил "семерку". Спрашивается зачем, при тебе же и пистолета нет? И ценится "пятерка" дороже, пулеметов же на город раз-два и обчелся. Тем не менее, ответ у него всегда один: "Оно тебе надо?" И тогда ты понимаешь, что с этим человеком никогда не пропустишь по стаканчику в "Неваде" и не поговоришь за жизнь. Просто потому, что это не человек.

Это Призрак.

- Здоров будь, – без каких либо эмоций на лице сказал Призрак, когда убедился, что мы остались наедине. – Присаживайся.

Он указал на офисный стул, обшивка на котором из черной стала грязно-серой, будто сидели на нем, преимущественно, замасленные комбайнеры. Усевшись, я, наконец, почувствовал, что отдыхаю. После бурной ночки, разделенной меж калмыцким баром и рубиловом в "комфи", после валяния в луже, беготни по гостинице, сражения с псиной и марафоном с ее трупом за спиной, просто присесть мне показалось лучше, чем отмяться в салоне тайского массажа.

- Здоров-здоров. Какими судьбами тут?

- Судьбы у нас разные, Салман, - в своем стиле ответил он. – Интересы иногда совпадают. Ты бы поблагодарил меня для начала, что ли. Это ведь я старика с парнем по тебя отправил. Дай, думаю, выручу старого корешка.

- Да эт я понял, что не со своей воли он, - я кивнул на дверь. – Благодарствую. С меня причитается?

- Сочтемся, не заржавеет. Рассчитаться тебе придется и с Иванычем. За собаку.

- За что?! Она меня чуть не сожрала! Ты чего, эта псина выскочила на меня как бешенная. Я что, гладить ее должен был?

- То есть, лучше бы с тобой поразвлекались Нанаевские глиномесы? Лучше висеть у Покровской церкви? – невозмутимо. – Если ты действительно так считаешь, ситуацию можно поправить.

Я спустил пар. Да уж, информатор владел тем коромыслом, которое любому утверждению находит противовес. Знает, зараза, куда бить. Порой мне кажется, в прошлом его дар просто не мог быть незамечен какими-нибудь спецслужбами. Допрашивать, колоть, пробивать на измену – ей Богу, ему эту науку не пришлось бы даже зубрить. Это у него в крови.

- Вот, - он небрежно бросил на стол кусок плотной, черной ткани. – Если ты бывал на "конфетке", то знаешь, чем там штыняет. Этот клок давали псам, перед тем как пустить по вашему следу. Если у тебя случилась любовь с Гремучим, - он оглянул мою одежду, красноречиво подтверждающую сей факт, – это могло сбить Йену. Надо было просто дать ей убедиться, что ты не "дог", она бы тебя не тронула.

- Надо было, - хмыкнул я. – Легко сказать. Я бы, может, вообще ушел бы от Гремучего, если б не эти собаки.

- Может, - согласился Призрак. – Но суть не в этом. А в том, что Гремучему порвали глотку, чего ты точно бы не сделал.

Я издал страдальческий стон.

- Салман, ты знаешь мои правила: если не считаешь себя должным, можешь уйти. Я не стреляю в спину. За свою инициативу рассчитаюсь сам, но ты понимаешь, что это значит. Верно?

Откинувшись на спинку стула, я протер ладонями лицо, разгладил на лбу кожу. Я понимал, что это значит. Нельзя подвести Информатора. Нельзя отказаться оплачивать счета. Слишком дорого это может стоить. И ладно просто порвать связи с человеком, который иногда подкидывает путную инфу, а ведь можно стать тем покемоном, кого Призрак однажды сольет другим. Этот мистер Проныра знает ведь о половине схронов по всей Виннице, знает кто где живет, что имеет на вооружении, с кем контачит. У этого черта просто есть карманный спутник, с которого он все видит. Хочешь разойтись с ним мирно – отказывай до, но уж никак не после.

- И что он хочет за свою дворнягу?

- Это алабаи, Салман. Чистокровные. Старик их тренирует в подвале, чтоб не привлекать внимания. Поверь, это не легче, чем с "Урожая" песок начить.

Неожиданный переход. А, впрочем, я слишком устал для того, чтобы пытаться изображать саму невинность. Да и нужно ли это мне? Чего добьюсь? Призрак ведь никогда не говорит в утверждающем тоне о том, чего не знает наверняка. Ломание комедии лишь заведет диалог в тупик, проверено.

- На "конфетке" тоже уже знают? – спрашиваю.

Призрак развел руками, типа, ну зачем задавать дурацкие вопросы?

- Кто-то ведь сказал Гремучему. Значит, и еще кому-то мог сказать. А там уже и до Вертуна недалеко.

- Жопа…

- Жопа. - Призрак кивнул и задумался.

Можно подумать, я только сейчас это понял. Отбивался от этих мыслей как от роя пчел, превосходно понимая, что рано или поздно они все равно меня пожалят. Призрак лишь озвучил бесспорное, то, что я боялся услышать от себя. Чужие пчелы ударили вместо своих. Знаете, между "блин, мне вафли" и "блин, тебе вафли, Салман" есть разница. Очень существенная. Усиленная разница, умноженная надвое, я бы сказал. Всегда подтвержденная кем-то дерьмовость ситуации, делают картину еще мрачнее.

- Но не полная, - после раздумий, сказал Призрак. – Все от тебя зависит.

- Что ты имеешь в виду? – виду я не подал, но сказанное им враз выдернуло меня из полудремотного, какого-то утопительного состояния.

- Тебе нужно было тщательней подходить к отбору нахлебников, - заметил он.

- И ты туда же, - сплевываю на сторону. – Да знаю я. Что ты имел ввиду, когда сказал…

- Для этого нужно кой-кого поднапрячь, - заявил он, гипнотизируя меня своими черными, маслянистыми зрачками. – Я смог бы, если б был уверен, что ты не откажешься потом отстегнуть...

Вот, сволочь-то, а? Знает же, что я согласен буду на любую цену, но не может чтоб не хлестнуть по лицу.

- Блин, Призрак, ну так напряги! - я даже не заметил, как обозвал его самолично придуманной кликой. – Времени же в обрез. Чего хочешь взамен – называй.

Он помолчал, не сводя с меня глаз. Их выражение ни разу с того самого момента как я вошел в кабинет, не поменялось. Во всем его монолитном лице ничего не поменялось, даже бровь с места не сдвинулась. Лишь губы, да и те почти не принимали участия в формировании слов. Казалось, если он когда-нибудь рассмеется, планета сойдет со своей оси.

- Назову, - Призрак согласительно прикрыл веки. – Но прежде, ты должен рассчитаться со стариком.

Дверь у меня за спиной скрипнула, в кабинет вошла та самая женщина. Ставя на стол поднос с двумя тарелками каши (без вершка) и двумя парующими, еще шипящими лепешками, она лишь оставила намек на доброжелательную улыбку для Призрака. Меня же опять замерила недоверчивым взглядом, будто опасалась, что я могу применить принесенную на подносе вилку. Видать, видок мой, окровавленный и все еще (да, как это ни позорно) воняющий блевотней, не располагал. Ну, да уж прости хозяюшка, какие есть.

Получив от нас два сдержанных "спасибо", хоть я мог ее и расцеловать за щедрость, она молча скрылась за дверью.

- Так что он хочет? – запихнув за обе щеки кашу, спросил я.

Призрак откусил от блина, пожевал – без особого наслаждения, – проглотил. Сказал с закрытыми веками:

- Муки. Мешок.

Я закашлялся. Каша полетела у меня изо рта как споры из взорвавшейся разбухшей тычинки. Округлил глаза, вперил в Призрака непонимающий и отрицающий всякое понимание взгляд.

- Ля, где я возьму мешок муки?! Он прикол тянет, что ли? С "Урожая" вона шуму мало?

Тот снова ответил после паузы.

- Есть кое-какая информация, - дежурная, кстати, его фраза. – Возьмешься – пополнишь и свои закрома, и старику отвесишь. Ну и со мной рассчитаться хватит. За стукачка из Шушкинских в том числе.

- И что делать нужно? – нетерпеливо спрашиваю. – Какой рынок брать?

- Салман, я всегда считал тебя адекватным человеком. Не заставляй менять о тебе мнение. Я не Ряба, чтоб предлагать клоунский налет на "Урожай". Люди, с которыми пойдешь, – если, конечно, согласишься, – рынки не бомбят.

Теперь уже замирательную паузу выдержал я, хоть как мне не хотелось прекращать жевать.

- То есть? Какие еще люди? Считаешь, у меня мало свидетелей? Если ты уже забыл, последнего моего соучастника вздернули утром. Что ты задумал?

- Каждый твой вопрос денег стоит, - хладнокровно напомнил Призрак. – Мне отвечать? Если тебе не подходит, я уже говорил – можешь отказаться. Я тебя не задержу.

- Допустим, согласился. Объясни, для чего мне какие-то люди? Я не могу сам решить эту мутку?

- Глеб, ответь мне, пожалуйста, – положив блин на стол, заговорил Призрак, - если отбросить всю эту хероту, типа там "никому не верь", то-се, у тебя был повод мне не доверять? Я когда-нибудь тебя кидал? Нет? Тогда снимай с себя все это обрыганное дерьмо, и не задавай ненужных вопросов. Степановна простирнет, а ты отоспись. В ночь тебе выходить. Могу заверить сразу – будет жарко…

Отоспись, блин. Отоспись это когда часов двенадцать можно, без задних ног отваляться, не дергаясь на каждый шорох. А прилегши в четыре дня и проснувшись от нескромной тряски за рукав в девять вечера, ни хрена не отоспишься.

Старик с суровым, как сибирская тайга, лицом, одетый в тот же самый брезентовый плащ, смотрел на меня такими безнадежными глазами, будто его заверили, что я воскрешаю мертвых, а я оказался обычным пройдохой. К тому же громко храпящим.

- Вставай, - сказал он. – Вот твои шмотки и оружие. Я подожду на улице.

Я сел на матрасе, который мне любезно бросили на пол в подсобке, отбросил смердящее пыльной затхлостью одеяло, протер глаза. Все же хорошо было себя чувствовать помытым и пахнущим хозяйственным мылом – эталоном свежести. Степановна оказалась человеком что надо. Мало кого не сломила наша новая жизнь, но эта пожилая женщина, на зависть полным сил мужикам, отважно сражалась с одолевающим ее кислотно-серым унынием. Я видел это по глазам. Однажды она сдастся, все сдаются, но пока что ей удается сберечь за собой звание хранительницы домашнего очага. И в этом плане я старику даже завидовал.

На спинке стула висел мой подтасканный, местами дырявый армейский бушлат, на сидении лежали аккуратно сложенные камуфлированные штаны, черный свитер и морпеховская тельняшка. Все выстиранное, высушенное, приятно пахнущее стиральным порошком так не ассоциирующимся с холостяцким образом жизни. Поперек на штанах лежит почему-то трофейный "абакан", а не мой обрезок, рядом – запасной магазин с поблескивающими медью патронами, и неизменный нож.

Выходя, я заглянул в столовую, но Призрака, разумеется, там уже не было. Не было и Степановны на кухне, в плите дотлевали угольки, на широкой, уводящей в стену, дымоходной трубе сушились чьи-то вещи. Я покидал это одноэтажное, навевающее воспоминания о прошлом, жилище с отягчающей душу грустью. В такие минуты становится неимоверно жаль, что нельзя жить как прежде. Или, хотя бы, здесь остаться. Я бы остался, честное слово. Хоть на денек, как в той песне.

Вздыхаю.

Старик ждал меня на улице, курил завернутую в газету махорку, наблюдал за повисшей над офисом полною луной. Увидев меня, он отбросил сигарету и сразу зашагал к щели в воротах. Ни говорить со мной, ни спрашивать ни о чем, похоже, ему не хотелось. Может, оно и к лучшему.

Мы шли опять путаницей старогородских улиц – слишком сложных для того, чтобы понять, где они начинаются и заканчиваются. Ночью сложно определить истинную длину маршрута, но как по мне, то отшагали мы в полной тишине не меньше пяти километров. Примерно, по направлению к железнодорожному вокзалу, но я мог и ошибаться. Замедлил шаг старик на изгибе очередной улицы у груздем выросшего над дорогой дома. Остановился.

- Это Иваныч, - негромко объявил старик в темные глазницы дома, – я с человеком от Призрака.

Надо же. Не только я один, выходит, его так называю. Или это я где-то услышал, что его так называют?

Внутри послышался приглушенный стук, клацанье, похожее на то как если бы у пулемета вернуть обратно затвор. На порог, скрипнув дверью, вышел высокий человек, стал в дверях, руки на груди скрестил. В темноте я мог разглядеть лишь его статный силуэт. Ни цвета глаз, ни волос, ни черт лица я не видел – луна висела за его спиной. А вот меня он разглядывал с любопытством купца, я это шкурой чувствовал.

- Как тебя зовут? – спросил наконец. Тихо, абы его голос не был слышен дальше стоящих в метре от него фигур.

- Салман, - отвечаю так же.

- И откуда ты такой?

- Да как сказать… С Вишенки вчера был. Сегодня уже и не знаю.

- С Призраком как снюхался?

Я отпустил короткий хриплый смешок. Мол, я-то все понимаю, дружище, но полез ты все-таки на запретную территорию. Тут вообще-то все шифруются, что знакомы с ним, а ты в лоб с такими вопросами.

- Я обязан отвечать? – спрашиваю.

- Нет, но тогда ты уйдешь отсюда ни с чем.

- С Призраком не снюхиваются, он сам выходит на того, с кем решает тему мутить, - говорю. – Если тебя это интересует, первой зимой он указал мне где два пацанчика прячут стащенную у "догов" снарягу.

Длинный удовлетворительно кивнул.

- Призрак так и говорил. Входи. Иваныч, а ты чего, не зайдешь? Лишний ствол не помешает.

- Да не, - ответил старик, поворачиваясь чтоб идти обратно, - стар я уже для этих ваших дел.

Внутри было ничуть не теплее, чем снаружи. Сразу понимаешь, радушия, как в доме Иваныча, не будет. И не только потому, что в хате нет окон, и становится понятно, что это лишь перевалочный пункт, а и по настрою внутри сидящих. Насколько было видно в свете заглядывающей луны, их там было три человека, не считая длинного. Они сидели за убранным скатертью столом в зеле и молча потягивали что-то из железных кружек. Водку так не пьют, а для чая что-то не ощущается запаха костра. Ответив на мое приветствие короткими кивками, они снова отвернулись к оконным проемам, и в комнате воцарилась полная тишина

- Выходим через десять минут, - став рядом, тихо сказал мне длинный, и представился: – Меня зовут майор Никитин, если что. В нашем штабе ве-ве-эс служил. – Он кивнул на сидящих за столом: – Это моя команда, были и, надеюсь, остаются в моем подчинении: Пернат, Игнатьев, Дьяченко, познакомишься по ходу дела. – Меж тем "команда" никак не отреагировала на собственные имена, продолжив выглядывать на улицу будто там было что-то интересное. – Мы, вообще-то, подельников не берем, но Призрак сказал, ты человек надежный, да и ствол лишним теперь не будет.

- Куда пойдем-то? – спрашиваю, теряясь в догадках.

- Да недалеко тут, до железки прогуляемся.

- А что на железке? – удивившись, спрашиваю я.

- Тебе Призрак не сказал? Селяне "догам" для довольствия провизию отправляют. "Армию" кормят. Муку вот как раз сегодня ночью, - сказал он будничным тоном, словно речь шла о чем-то до крайности безобидном. – Дрезинами.

Я поворачиваюсь к нему лицом и выражение глаз у меня, должно быть, такое, будто он мне нож меж лопаток сунул. Это точно прозвучало, я не ослышался? Слово "дрезина" было или это ветер в оконнице шалит?

- Ты бредишь, майор, - говорю, вдоволь на него натаращившись. – Это гон. Я на такое не подпишусь –с суицидниками дел не веду…

- А ты не руби с плеча, Салман. Не так страшен черт, как его жена. Я тебе схемку обрисую, а там уж решишь…

- Да вы издеваетесь, что ли? – я заговорил громче обычного, тем самым заставив троих резко на меня оглянуться, а одного даже вскочить на ноги и поднести напряженную ладонь к губам. – Какая, на хрен, схемка? Какая может быть схемка у четырех рыл против пятнадцати? Куда такой… - я затруднился в подборе точной формулировки для группки майора, - "командой" идти? Каким хером вы собираетесь брать ту муку? Под откос дрезину пустите?

- Майор! – громко шепнул тот, что стоял на ногах. – Уймите его! А то я сам его сейчас успокою. Слышь, ты, наемная твоя душа, ну-ка рот здесь прикрыл!

- Ты мне рот не затыкай, штабист ты х*ев…

- Тих-тих-тих, - Никитин усмиряюще развел меж нами руки. – Тихо. Все успокоились. Игнатьев, присядь. Салман, тут дело деликатное, мы понимаем, это не шпану постремать, но не надо делать преждевременных выводов, ладно? И Бога ради, не ори. Зачем лишний раз накалять? Пятнадцать человек охраны – это сказки. - Он выдержал не сулящую ничего хорошего паузу. – С недавних пор их там вдвое больше. Но как военный я тебя уверяю: они ни хрена не смыслят в организации сопровождения. Вообще. Мы следим не первый день. Их можно брать.

Смотрю на него, а сам думаю: где ж то я уже такое слышал? И неужто далее чем пару дней назад? Тут же всплывает в голове голос лысого водилы. И лицо его – так четко, будто только перед майором с ним разговаривал. "Да какого серьезного замеса? Два салабона на один калаш. Нагрузить толково, и тот отдадут", кажется так он говорил. И чего, много набрал? – хочется спросить. – Нагрузил салабонов? Или лежишь, надвое поделенный в канализационном стоке под "Урожаем"?

Призрак, Призрак… Никогда не кидал, говоришь? А сейчас что, уж не в курган ли меня сходу втрамбовываешь? Трое штабистов – не полевых даже комвзводов, – да капитан из летной дивизии, точно ли это те, за кого ты так ручался? Типа, рынки им брать унизительно, что опытным морякам в лягушатнике хлюпаться. Жаль, тебя здесь нет, хотел бы я на тебя взглянуть. Муки, епт, старику захотелось. Да я б ему лучше такую же собаку, не хуже надрессированную, притаранил бы. Да хоть три кобеля и три сучки, на расплод. Только на хрен же ему собаки, если жене муку подавай. Хитро, хитро. Послать бы их всех, с Призраком во главе, да только…

Вышли мы, как и оговаривалось, через десять минут. Двое с "калашами" и увесистыми вещмешками, у одного помповик с ручкой и прикладом, у Никитина, как я и думал, РПК. Собираясь, бойцы тихо побрякивали снарягой, но в целом вели себя достаточно профессионально: без болтовни, суматохи и, главное, эмоций – ахиллесовой пяты дворовых тягачей. Покидали дом по одному, Никитин шел замыкающим.

"Недалеко тут", как заверял майор, вытянулось в добрый час пути. Я пару раз, было, пытался завести с Никитиным разговор на нужную тему, но он только отрицательно мотал головой – мол, никаких разговорчиков в строю. В нем просыпалось нечто большее, чем штабной начальник. Пришлось идти тихо, все время вылавливая из темноты спину впереди пробирающегося Перната с дробовиком. Двигались хоть и тихими улочками, но собранности и предельной концентрации внимания не теряли.

Неопытному эти кварталы могли казаться мертвыми, но навостренный локатор битого тягача время от времени вылавливал из шума ветра тихие голоса, запах дыма, а однажды, проходя вдоль старой двухэтажки, даже страстные вздохи. Ну не без того, мы же люди все-таки.

Когда пересекли поросшую в колено, ныне сухо шелестящей, травой Школьную площадь, я уже понимал, что нахожусь на Малых Хуторах*. (*Крайний район в юго-восточной части Винницы) Тут и железка протянута. На подходах к путям, Никитин приказал быть еще тише и передвигаться полуприсядью.

Рельс здесь, если я правильно при лунном свете сосчитал, было четыре пары. Но только одна из них не утратила блеска отполированности прежде тысячью колес в день. Днесь их уже, было, конечно, далеко не тысяча, но даже и те несколько проездов на дрезине не позволяли серебристой поверхности рельс потускнеть.

Мы залегли в темном приямке между насыпанной кучей щебня и семафором, чей глаз уже никогда не подмигнет синим светом. В десяти шагах от нужной колеи. Странно, но я поймал себя на мысли, что больше думаю о пахнущей стиральными средствами одежде (которую так не хотелось выпачкать в грязи), чем о предстоящем выполнении плана перехвата.

Никитин шепотом что-то истолковывал своим парням, я не особо вникал. Мне эти армейские настановления ни к чему, я и так почти не верю в хоть какой успех этого замеса. Поэтому, я лучше изучу обстановку и подумаю как бы в удачный момент, когда этих "штабистов" еще не уложат, но станет ясно, что это неизбежно, слинять. В героя я однозначно играть не буду, только накроют – буду делать ноги. И пофиг, что там Призрак со стариком скажут, я не Рембо, от меня пули не отлетают.

Вернулся я мысленно к штабистам лишь когда Дьяченко поднялся и, пожелав нам удачи, так же полуприсядью двинулся обратно к Школьной площади.

- Куда это он? – спрашиваю я.

- Ну не на плечах же мешки волочь, да? – будто я не понял очевидного, сморщился Игнатьев.

- За савраской пошел, - объяснил лежащий по другую сторону Пернат. – В двух кварталах отсюда, бабка с дедом присматривают за "транспортом" нашим. Сам понимаешь, раньше времени нельзя внимание привлекать. Да и от пули шальной кобылку бережем, она у нас, знаешь, на вес золота. Так что подъедет Дьяк когда мы уже тут пофестивалим.

- Выходит, нас остается четверо, - пропустив мимо ушей все остальное, отметил главное я. – По семь с половиной "догов" на рыло. А правду говорил Призрак насчет жары.

- Ты это, - заговорил Никитин, - сопли-то раньше времени не распускай. Мы, конечно, не коммандос, но и за дебилов нас тоже не держи, ладно? Пернат, - переключился он на подчиненного, – прогуляйся по периметру, проверь все ли тут тихо. Ты тут пока побудь, секи в оба, - сказал он мне, – а мы с Игнатьевым салюты приготовим. Давай, Игнат, бери ранцы. Времени чуть больше получаса осталось.

Взяв два приволоченных с собой вещмешка, Игнатьев с майором двумя черными стогами переместились к вожделенной колее, зашуршали там. Затем переместились десять метров левее и то же самое повторили там. Вернулись, по ходу разматывая шнуры из двух катушек. Ясно, не дурак же – взрывчатку установили. Вроде как для первой и последней платформы состава, там где охрана катается. Не знаю уж каков заряд, но даже при минимальном эффект внезапности конвою гарантирован.

Указатель на моей внутренней шкале оптимизма подпрыгнул на пару пунктов. Хых, при таком раскладе можно и с "псинами" поборюкаться.

Минут двадцать мы зарабатывали простатит, неподвижно лежа под семафором и до онемения шейных мышц всматривались в южном направлении. Меня так и подмывало спросить, точно ли сегодня будет переправа? Точно ли в такое время? И точно ли там мука, а не дрова, ведь "доги" нынче в разных ракурсах используют дармовую рабочую силу. Но меня дважды опередил Игнат, и не совсем цензурный ответ майора отбил всяческое желание задавать вопросы. Чуть позже Игнат попробовал намекнуть, что, может, лучше подождать где-нибудь в вертикальном положении, чтоб в мазуте не валяться. На что Никитин обошелся без слов, только глянул, и после того – молчок.

Возвратился Пернат, доложил обстановку. В радиусе ста пятидесяти метров все чисто, по направлению к городу вообще никакой активности; в сторону Малых Хуторов (откуда груз должен прибыть) пара теней двинулись. Угрозы, по субъективному мнению Перната, не представляют.

Азартная бодрость, с которой мы ожидали появления дрезины, со временем сменилась пустотным утомлением. Мы с Пернатом начали откровенно драть глотки, глаза слезились, одолевал сон. Я уже, кажется, и вырубился, прилегши на руку, слюни пустил, когда рельсы издали принесли волну тихого перестука.

- Едут, - подтвердил Никитин. – Салман, Саня, давайте на ту сторону. Упадете на краю насыпи. И не высовываться там, чтоб не пришибло когда шарахнет. Все, давайте, с Богом.

После этих слов сон умчал в противоположном направлении.

Подымаясь, я нащупал в кармане второй рожок. Убедился, что не потерял его. Подумал об уютном потрескивании головешек в плите. Полжизни отдал бы чтоб в офисе агрофирмы сейчас оказаться. А затем, согнувшись вдвое, погуськовал за Пернатом. Улеглись на склоне железнодорожной насыпи, чтоб из-за рельс только головы выглядывали. Натягиваем маски, моя, в отличии от Пернатовой, чистая, выстиранная.

Стук железных колес слышен уже и вживую. Чуть позже сквозь темноту пробилось слабое мерцание. Я видел эту дрезину лишь однажды, но хорошо помню, что представляет она из себя довольно комическое и несуразное транспортное средство. Будто создававшие его инженеры, позаимствовали его конструкцию из какого-нибудь мультфильма. Из-за ширины, малых колес и высокой, почти по грудь, обшивки, оно напоминало поставленный на мелкие шарики кирпич. С неуклюжим клювом спереди а-ля спойлер. Впрочем, это была лишь "моторная" часть – с двумя коромыслами, за которыми надрывали спины селяне. В дрезинном составе таких "кирпичей" было два: спереди и сзади, а между ними – в традиционной компоновке железнодорожных составов – на сцепке тянулись две грузовые платформы. Полагается, с мукой, а не дровами или песком…

Невзирая на четыре "привода", двигался состав медленно, должно быть, на уровне бега трусцой. Какой бы не легкой была конструкция, а груз и усиленный конвой вес дай Бог имеют. Натужный скрип коромысел, напоминающий не совсем человеческие всхлипы, меж тем становился все ближе.

- Селюков жалко, - сказал Пернат, - ни за что под раздачу попадут.

Но я не поддержал его, не мог об этом думать. Когда начнется жара, фильтры, отделяющие селян от "догов" работать не будут – уверен. Это, как пел Боярский "мы уже из жизни вынесли". Добивать их, в отличие от "псяр", конечно, не буду, но если окажутся на линии огня…

Пятьдесят метров. Монотонно скрипит адская колесница, одна фара светит в никуда спереди, другая – сзади, желтого освещения хватает разве на десяток шагов, как раз заметить на рельсе "рубанок".

Тридцать. Из первой коробки видны только головы сидящих конвоиров и четырех мускульных рабочих, поочередно то ныряющих, то выныряющих, как поршня в двигателе.

Десять. Огоньки от сигарет, громкий смех после очередной шутки, перекрикивание между конвоирами с первой платформы и последней – вот кто ведет себя непрофессионально.

Кажется, сторожевой что-то выкрикнул, когда луч жидкого света выкрыл бесформенный предмет, лежащий меж шпал. Рукой он вскинул точно, но было поздно. Никитин все высчитал до сантиметра – рвануло ровно под первой и четвертой платформами. Два коротких, мощных взрыва озарили ночь над путями. Платформы подбросило над рельсами приметно на полуметровую высоту. Первую выгнуло, будто она была из мягкой пластмассы, переломило напополам, обуяло огнем. Оторванный, погасший прожектор покатился по ступеням в одиночестве. Рычаги от коромысла забренчали вслед. Передняя ось у дрезины отделилась, железные колеса выстрелили в разные стороны, будто внутри оси сработали пиропатроны. Покореженные, горящие куски металла вперемежку с живым мясом, взмывшие было к ночному небу, адским звездопадом усевали пространство между нами и колеями. Заднюю двигательную платформу, также обхваченную огнем, вычленило от основного состава и отбросило назад. Находящиеся в нем люди тяжелым градом повалились на землю, а саму габаритку перевернуло и шмякнуло об землю вверх дном. Две же каталки с грузом, на которых не распространилась сила взрыва, свергли на сторону пылающий остов от авангардного вагона и остановилась лишь в метрах двадцати по ходу от нас.

Заряда, как по мне, Никитин не пожалел (я ведь рассчитывал на дезорганизацию конвоя, а не частичное уничтожение), тем не менее, к моему удивлению, добрая половина отряда сопровождения после взрыва осталась дееспособной. Конечно же, это касалось только тех, кому судьба уготовила место на замыкающей платформе. Из тех, кто ехал первым классом в первом вагоне, не осталось даже раненых. Картина там больше напоминала ту, что остается когда переворачивается грузовик, перевозящий мясо.

По ту сторону колеи открыли огонь, зычно застучал Никитинский РПК. Кто порасторопнее сразу упали, но таких было мало. Уцелевшие, но окончательно сбитые с толку конвоиры, поняв, что стреляют с той стороны, как выгнанные собаками звери, бросались на нас. Приложившись щекой к прикладу, я шмалил во все, что двигалось, кричало и пыталось покинуть освещенную пламенем "железку". Кто-то как заведенный горланил "Не стреляй!", кто-то просто вопил, прижимая кишки к распанаханному брюху, кто-то бегал как сумасшедший, ища то ли оружие, то ли части себя. И только пять или шесть стволов из тридцати (таки не простак Никитин, схемка у него была) залегши, открыли по нам ответный огонь.

Пули отвратительно зазвякали по рельсу, за которым мы с Пернатом устроили засаду, с глухими шлепками забурялись в землю, шурша входили в щебень, под бетонные шпалы.

- Прикрой, - бросил мне Пернат и, наугад валя из своего помповика, припустил к остаткам пылающего состава.

- Ты куда?! – крикнул я, хотя понимал, что толку от этого не будет.

На ходу разряжая шотган, Пернат добрался до лежащей колесами вверх платформы. Один из "догов" немного приподнялся от земли, прижимая к плечу "калаш" и целясь в штабиста. Я снял его без труда, одна из трех пуль прошибла ему череп, заставила резко оглянуться и, выпустив оружие, упасть в землю. Еще двое, отстреливаясь, попытались сместиться подальше от освещенного места. Но слишком неумело, сразу видно – энурезники и косари. Служили б может в Хыровской ДШБ, знали бы что ротный Чебан делает с теми, кто задирает задницу выполняя команду "Ползком!".

РПК не пугает, он ведь сразу дырявит. Причем одной пулей двоих как иглой просадит. Пока "вованы"задницами сверкали и на меня отвлекались, Никитин встал на колено и нашпиговал этих двоих свинцом.

Спрятавшись за платформой, Пернат перезарядил помповик, что-то выкрикнул Никитину и майор с Игнатьевым вскочили на ноги. Пригнувшись и продолжая прессинговать оцепеневших конвоиров короткими очередями, не давая тем самым возможности отнять головы от земли, они вместе двинулись на них.

Один из троих оставшихся не выдержал. Заорав, он вскочил на ноги и открыл огонь с положения от бедра. Но, понятное дело, безрезультатно – во-первых, мимо, а во-вторых, Игнат раньше прошил его наискось, а подбежав, выхватил у него оружие и толчком поверг на землю. Второй, поняв, что контратака провалилась, отбросил ствол и дернул в противоположную сторону. Надеялся, что в спину ему стрелять не станут. Пернат дважды передернул затвор, и подхваченное силой дроби тело вместо шага совершило полет. Взмахнув руками, словно распевая "Харе Кришну", конвоир упал головой на рельс соседней колеи.

- Машинист! – завопил последний из выживших, сложив руки на затылке. – Я – машинист! Не убивайте, я только рабочий!

- Займись им, - кивнул на машиниста Никитин, когда я подбежал к ним. – Игнатьев, Пернат – на контроль. Бегом! Бегом!

В уме я поблагодарил Никитина. Люди в террористических масках, проводящие тотальную зачистку путем дострела раненых – зрелище не для моих слабых нервов, честно. Даже после всего, что я пережил, добить раненого, хоть и недруга, мне психологически сложней, чем застрелить пятерых. Уж не знаю, почему так. Да, Рябу в павильоне я добил, но то было другое… Я избавил его от мук, а он меня – от сомнений. Тут же не было никаких сомнений, добивали просто потому что так надо было. Без всякой философии.

Пах! Пах! – из "калаша". Бдах! – дробовик. И снова.

- Поднимайся, - сказал я машинисту. – Руки держи так, чтоб я их видел.

- Пи*да вам, тягачье е*учее! – сквозь хриплый кашель послышалось слева.

Один из конвоиров лежал на шпалах, широко раздвинув ноги. Брюки на уровне паха у него была разорваны, бетонную шпалу он целиком залил кровью, в низу живота у него торчал кусок металлического уголка. Видать, еще при взрыве его так. Игнатьев шмальнул в него с десяти шагов, кровь с мозгами брызнула с другой стороны будто кто на бутылку с кетчупом наступил.

- Он прав, - тяжело дыша, подал голос машинист. – Через десять минут здесь будет вторая дрезина. Сегодня две поставки…

Услышав его, казалось ни капли не удивленный Никитин, оглянулся в темноту, положил пальцы на уголки губ и свистнул.

- Бери его и быстро туда, – он кивнул мне на накрытый брезентом груз, посмотрел на часы. – Дьяк на подходе. У нас пять минут максимум. Игнат, собери стволы. Пернат, давай за Салманом. Ля, где этот Дьяк? – Свистнул еще раз, вгляделся в темноту, откуда должна была показаться вторая дрезина. – Бегом, Саня, бегом!

Здесь было холоднее и темнее, но стащив брезент с груза, на душе у меня словно сад расцвел. Чуть ли оргазм от счастья не случился – пару мешков оказались повреждены взрывом и чистейшая, белая мука просыпалась на дощатый пол платформы. Запустив в мягкую, как порох, насыпавшуюся горку руку, я секунду просто балдел от увиденного: мешков здесь было не меньше пятидесяти. Кто б мог подумать в прошлой жизни, что когда-нибудь этот молотый пшеничный порошок будет иметь значение куда больше, чем золото или бабло?

- Сук-и-и! – послышался крики из переулка, в котором должен был появиться Дьяченко на повозке. – Суки! Я же говорил!

Остановившись на полпути к нам с машинистом, Никитин резко обернулся на крик, нахмурился, вгляделся в темный переулок.

К путям выбежал запаханный, мокрый, с лицом в крови и округленными от бешенства глазами Дьяк. Ему не нужно было ничего говорить, чтобы стало ясно, что что-то пошло не так. Конкретно не так. Сад в моей душе осыпался с такой же быстротой, как расцвел. Мука, в которую я запустил руку, стала будто бы ненастоящей, просто дорожная пыль, и муки здесь исконна никогда не было.

Остановившись перед майором, Дьяченко не мог определиться с чего начать, сжимал кулаки, переводил дыхание и шипел так озверело, что мне показалось, будто он намеревается свернуть Никитину (или мне?) голову.

- В чем дело?! – Майор стащил с себя маску. – Что случилось, Иван?

- Где подвода, Дьяк? – навис над ним обвешанный спереди и сзади оружием как новогодняя елка дождиком Игнатьев.

- Все, крышка! – наконец выплюнул Дьяк. – Бабка… Сссука! – он провел рукой по лицу, с досадой шлепнул ладонью по скуле, люто захрипел. – Убить мало старую курвень!

- Где кобыла, Дьяк?! – сдернул с головы маску и Игнатьев. – Задрал, отвечай!

- Да все с кобылой!!! – выпучил глаза Иван. – Все с кобылой! На шашлык твоя кобыла пошла, ля! Бабка с дедом сожрали, одни копыта остались! С-суки! – Им буквально трясло от бешенства, даже страшно было спрашивать, что он сделал с бедными стариками. – Я же говорил, что мы им мало хавки оставляем. Сожрут, предупреждал ведь.

- И что теперь делать? – Пернат взглянул на майора.

- Вперед, - рявкнул Никитин и кивнул на загруженные платформы. – И не истерить, сказал!

Господи, как же я завидовал такой выдержке и хладнокровию. Нет, я, конечно, тоже не истеричка, но чтоб с таким спокойствием принять провал операции (иначе где он возьмет другой транспорт? Не "кравчучками" же в самом деле транспортировать, да и те – где они?), это уж увольте… Нужны стальные нервы. Он точно штабист? Такое впечатление, будто характер его закалялся где-то далеко отсюда, под марш в песочных дюнах с "калашом" наперевес.

- Толкаем, - сказал он, и первым уперся в задний борт платформы. – Ну, чего стали? Толкай, говорю.

Мы как-то и не подумали, что это возможно в принципе, а поэтому попервах все трое смотрели на него одинаково: "то есть? – спрашивали наши глаза. – Что значит "толкай"? Это что, неудачная шутка такая?"

Но когда Никитин рявкнул снова, мы приняли упор в платформу. Переглянулись. У него был запасной вариант? Он предусмотрел такой исход? Но спрашивать, конечно, никто не осмелился. В данном случае невежество было дороже осведомленности.

- И р-р-аз! Машинист, ударнее! Вздумаешь удрать – мозги вынесу!

Сдвинуть с мертвой точки две тоны веса – не "жигуля" с толкача завести. Тем не менее, немного подпортив воздух, на "три!" мы вынудили платформы сдвинуться с мертвой точки. Дальше локомотив пошел сам, сначала до тошноты медленно, но с каждым метром убыстряясь. А спустя минуту мы уже сами за ним бежали.

Тадан-тадан, маленькие колеса на рельсовых стыках.

Не думая о том, видит нас кто-нибудь или нет, я отталкивал от себя мысль, что звук стрельбы привлекает внимание стервятников. Утешал себя тем, что с тех пор как "доги" облюбовали дрезинный трансфер, в районе железнодорожной дороги тягачевская активность заметно снизилась. Никому не хотелось попадаться воякам на глаза. И в этот миг я просто благоволил к тем разумным тягачам, кто придерживался этих правил.

Тадан-тадан…

Отогнав платформы от "места радушной встречи", как мне показалось, на метров двести, майор приказал тормозить. Слава Богу, а то я уж думал, на вокзал погоним, где "дожьи" батраки разгрузки заждались.

- Здесь. Стопорим! – крикнул Никитин, и сам будто бегемота из болота извлечь пытался.

Заставить махину затормозить было ненамного легче, но все же легче. Остановилась она, не доезжая метров пятидесяти до места, где к железке примыкала одна из основных когда-то артерий города, под названием Привокзальная. Отсюда до вокзала километра три будет. Слышно ли там было стрельбу? Разумеется. Могут ли решить, что стрельба имела отношение к дрезине? Да запросто. Они всегда проверяют, поэтому как пить дать вышлют пару отрядов.

Не знаю, что там задумал майор, но времени у нас в обрез.

А замысел его был нехитрым. Остановив всех в недоумении, Никтин сбежал по насыпи вниз и остановился у старой трансформаторной будки – квадратного кирпичного пенала, метров пять высотой, к которому с трех направлений примыкали черные пряди электропроводов. Послышался стук старых, заиндевевших от старости дверей.

- Ну чего стоим? – злобно зашипел оттуда он. – Приглашения ждете? Быстро давайте! И берите только целые мешки.

Ясно. Значит, вот какой он, план "бэ". Что ж, Бог нам в помощь, выбирать не приходится. Для первых двух ходок мы разбились по парам: я с машинистом, Пернат с Игнатьевым, майор с Дьяком, но последние делали каждый с мешком на горбу. И прежде, чем стали слышны крики от разбиравших завал на колее конвоиров второй дрезины, мы перетащили в будку не меньше двадцати мешков. Обложили напоминающего разобранного робота трансформатор по всем правилам фортификации: мешок на мешок, кирпичной кладкой. Будто готовили его к длительной, массированной осаде.

- Все, хорош! – скомандовал Никитин.

Скрежет металла, словно визг пытающейся ожить дрезины, стал последним свидетельством того, что путь свободен. Верняк, остатки пылающего авангарда сбросили с рельс.

- Куда? – шикнул майор на Игнатьева, собравшегося было двигать к улице. – Наверх! Все, все, все! Наверх. Толкаем дальше.

- Зачем, Богдан Иванович? – допустил себе вольность подчиненный. – Надо валить отсюда! Не успеем ведь.

Майор схватил его за плечо, буквально швырнул к подножию насыпи.

- Я сказал наверх! – процедил сквозь зубы и прожег Игнатьева таким шалым взглядом, что тот невольно сделал шаг назад. Затем перевел взгляд на Перната: – Катить как можно дальше. Пока они вас не увидят. Потом уходите. Ждите меня в "Эдельвейсе".

Заматерившись вслух, тем не менее, мы резво поднялись на колею. На меня приказы Никитина распространяться не могли, но вопреки канонам свободы, исповедуемым мною как вольным тягачом, сейчас я ощущал себя частью этой зондеркоманды. Даже невзирая на то, что основную, необходимую для получения своей доли, часть работы я выполнил.

И хоть ни к кому из них я не испытывал симпатии, все же ощущение было таким, будто напакостил-то я вместе с одноклассниками, а на вызов директора пытаюсь зафилониться. Пацанячье это какое-то, знаете ли, мышление, типа раз все – то все, а кто свинтился, тот ссыкучее говно. Несерьезно для нашей теперешней жизни, но прорывает местами, что я поделать могу?

Быть может из-за такого вот неожиданного единства, мы оглянулись все как один?

Вдали тусклым желтым светом освещала себе путь вторая дрезина. Она ехала или стояла, однозначно не понять, знали мы лишь одно – нужно снова сдвинуть с места эти чертовы платформы, которые даже после облегчения продолжали весить как небольшой завод.

Подгоняемые силой света, едва брезжащего со спины, мы сдвинули его впятером, пока майор занимался тем, что в темноте можно принять за игру в песочнице. Присев, он будто бы засеивал прахом ведущие к будке следы, разглаживал места, где остались отпечатки подошв, становясь на четвереньки сдувал те белые островки, что просыпались с мешков.

Реальный диверсант, солгал, что в штабе служил. Теперь уж точно не поверю.

Стук колес теперь нас догонял со спины, а наша повозка все никак не хотела достойно разбежаться. А когда, наконец, пошла, по нам сзади открыли огонь. С такого расстояния речи о прицельном огне не могло быть, но пуля, как известно, дура. И держаться от нее желательно подальше.

- Уходим! – крикнул Дьяк, схватил машиниста за шиворот и потащил вниз с насыпи. Состав пошел дальше, ничуть не замедляясь.

Мы же с Пернатом рванули в противоположную сторону. Широко взяли, абы подумали, что разбегаемся кто куда, как тараканы с кухни. По-умному ежели, то нам и не мешало разбежаться, чтоб стуком копыт внимание не привлекать. Но я ведь не знал, что такое "Эдельвейс" и где он находится, а уйти не попрощавшись не хорошо. Надо бы узнать, как и когда свою долю забрать смогу. Поэтому за первым же поворотом я падаю на хвост Пернату и держусь за ним, пока не становится понятно, что погони за нами нет. Видать, "догам" за счастье, что хоть что-то уцелело, не все сучьи выродки тягачи смели, а потому и не гонятся.

Представляю себе, что должно твориться на "конфетке" после того, как там узнают о сегодняшнем "чп". Ох, не позавидую попавшим под горячую руку Вертуну тягачам. Столбы, чую, веса не выдержат.

Да уж, на фоне только что произошедшего, неудачная попытка – ведь именно попытка была, до конца же задум не доведен, – кражи четырех мешков муки казалась просто детским лепетом.

Отбежав на пару кварталов вглубь улицы, мы остановились за углом обрамленной высоким бетонным забором автостоянки. Огляделись, убедились, что тихо все. Присели, разом стащили с лиц ненужные маски, перевели дыхание.

- Не пошли за нами, - констатировал я, выглянув из-за угла.

- Да куда пойдут? – Пернат сплюнул, обнажил зубы. – Пусть радуются, что и то осталось. Мы же могли и меж мешков салют пихнуть на прощаньице. Пускай бы потом ждали дождя, чтоб тесто получилось.

- Не оценят доброты, - говорю.

- Забей. Их проблемы. Курево есть?

Я пошастал за пазухой. Сигареты-то были, но не помню находил ли я их после постирки. Зато под руку попал ключ. Тот самый, который я должен был передать какому-то Руно. Или уже не должен? Кому долг-то мой списать? Выбросить к ибеням и забыть. Увидев вместо сигарет ключ, Пернат сморщился, стремясь отыскать рациональное зерно в блеснувшем латунью предмете.

- Что за?

- Да хер его знает, - пожал плечами я, разглядывая ключ. – Клиент один вручил, забыл только сказать, что ним открывается.

- А-а, загадочный типа?

- Ну вродь того. На, - я нащупал другой рукой пачку пачку "элэма".

Не крысанул Иваныч, зря подумал на старика. Пернат вставил в зубы сигарету, чиркнул спичкой, протянул сначала мне. Задымили. Хорошо-то как. Даже гамака и мулатки не надо. Хотя… зря я это о последнем. Лучше не вспоминать, чтоб не изводить себя понапрасну.

- Сейчас, подождем еще минут десять и двинем, - сказал Пренат. – Слышь, а ты за что старику должен? Иваныч вроде как ни с кем особо дел не ведет.

Вроде сидим, курим, можно и поболтать – почему бы и нет? Можно и поделиться напастями, пожалеться на обнаглевших в корень "догов", на Призрака, сдирающего три шкуры за скупую фразу, на ссучившихся тягачей, подавшихся на службу к Вертуну. Да много о чем, зацепи лишь. Можно и пошире душу разлить, будь на дворе год хоть бы две тысячи десятый.

Но все это кануло в Лету. И меня насторожил не сам безобидный в сути, самый что ни есть из любопытства вопрос. А то, как он был задан. Замимикрированный под крайнюю степень равнодушия, вроде бы так, абы разговор поддержать. Типа, где я жил до буйства? Или где работал? А нестык-то как раз в том, что тема в действительности не безынтересная. Хочется ведь знать, каким я боком к старику, верно? Как в должники к нему затерся? Хотя не дурак ведь Пернат. Понимает, что между нами никакой нет доверительной связи, и быть не может. Вагон вместе толкнули, и хорош. Не достаточно этого для душевных разговоров. Не будет это поводом мне поведать свою плачевную историю, которая, если гипотетически предположить, закончится там, где Ряба стучится ко мне в дверь.

Между тем, он ждал ответа. Зыркнул на меня, типа, чего это я? Он же чисто для поддержания диалога. Никакого вмешательства в личную жизнь.

- Тебе-то зачем? – включаю морозильник я.

- А, ну ясно, - он выпустил ноздрями дым, хмыкнул, - на шифрах висишь. Тоже правильно. Кому в наше время можно верить?

- Ну раз знаешь, зачем спрашиваешь?

- Да просто интерес, ничего такого. Расслабься, все пучком. Я ведь и сам такой. Мало кому доверяю. Особенно…

А где твоя левая рука, а, Пернат? Правую-то ты, с сигаретой меж пальцами, положил на дробаш свой, это я вижу. А левая?..

- …наемным тягачам.

Повалился я на землю буквально в тот миг, когда тусклое лезвие армейского ножа выкресало искры от удара о бетонный забор. В лунном свете мелькнуло лицо Перната – парня, которого бы я в последнюю подозревал в стремлении избавиться от меня. Оно было таким, будто кто-то сгреб кожу ему на затылке в кулак. Лоб вытянулся вверх, глаза – во всю ширь, губы растянулись, став словно расстегнутая одежная молния.

Отталкиваясь ногами от земли и извиваясь на спине, как удав, я отполз назад. Перевернулся, чтобы подняться на ноги, но Пернат черной тенью настиг меня справа. Выстрелил берцем мне под ребра, схватил за шиворот и той же ногой выбил у меня из рук "абакан".

- Нравится? А, Фома неверующий?

Достойно приняв подачу, я было рванул к своему АН-94, отлетевшему всего-то на каких полметра, но Пернат не выпустил меня. Сгребши воротник моего бушлата в кулак, держа как льва за гриву, он рванул меня обратно. Предвкушая силу тысячи килоджоулей, я только и успел, что прикрыть руками лицо. Благодаря этому очередной удар пришелся между головой и плечом. Тем не менее изображение перед глазами встряхнулось, казалось, перевернулось с ног на голову. Ушибленное место обожгло, шнуровка до крови разодрала на шее кожу. Хотя… Спасибо, не из помповика угостил. А ведь мог.

Наиграться хочет?

Не устояв, я повалился спиной на тротуар, рухнул на бетонной урны, в темноте кажущейся отвалившимся от ракеты соплом. Интуитивно выбросил руку в сторону, надеясь нащупать там "абакан". Но даром – под ладонь попали лишь мелкие камешки и намытая в своеобразные кряжи дождевыми потоками пыль.

- Встал, - высясь надо мной замковой горой и направив мне в глаз ствол шотгана, велел Пернат. – Руки за бошню сложил.

Я встал, больно кашляя и, размяв пальцами шею, поднял руки.

Картина была для меня не новой, тут больше я лоханулся чем Пернат оказался жадной, алчной сволочью или кем там еще. Попервах, учась выживать на улицах произвола, нечто подобное происходило с каждым вторым моим напарником. Или со мной. Знакомый приступ, он называется так как могла бы называться какая-нибудь рекламная замануха для мобильного оператора: "С его долей – в два раза больше". И это был как раз тот окаянный приступ, которому легче поддаться, чем потом допустить осложнение и раздувать ноздри от давления на грудь тяжелющей жабы.

К чему я это? К тому, что я не округлял глаза, выражая крайнюю степень недопонятости, и не восклицал "За что, Пернат? Мы же с тобой плечо в плечо сражались!" Для меня его, крысы завистливой, мотивы, под каким бы углом он их не выгнул, ясны как глаза младенца. Ну кайфоломит его наличие рыла, которое унесет самое меньшее три мешка из общака! Ну кайфоломит! Чего ж тут неясно? Проще ведь избавиться, чем делиться – кодекса-то уголовного нет, чтоб отвечать потом. Мешок муки от Иванычу за меня отдаст, никуда не денется, а за остальные два мать родную на рельсы бросит. И не судите по внешнему виду, дурня все это. Несмотря на весь цивилизованный облик Перната, а, повторюсь, он был последним кого б я стал подозревать в злобном жабодавстве, вскроет он меня с видом каким он обычно мясо на стол режет. Видал как он дострел совершал?

Но кое-что мне действительно было интересно.

- Спросить можно?

- А валяй, - Пернат-совсем-не-похожий-на-Перната сплюнул на сторону.

- Сам решил? – спрашиваю спокойно. – Или Никитин приказал избавиться от балласта?

Пернат иронично засмеялся в нос.

- Никитин… - словно бы последнюю фразу из анекдота, повторил он. – Да хуле твой Никитин? – посерьезнел резко. – Пусть другими командует, только уже на том берегу, где эти… как их… незабудки цветут. Понял? Мне он теперь по болту. Хватит. Пять лет за ним как за утята, туда Игнат, сюда Пернат! Сходи проверь, сходи на стрелу, сходи подрежь говнюка. Зае*ал он уже, понимаешь?

- Значит, вы…

- Ага, отбегался майор, - кивнул Пернат. – Жаль, не вижу как он кровью харкает. Не мне козырь выпал. Зато увижу как ты, тягачок. Понимаешь сам, не могу тебя отпустить, вдруг донос на меня кинешь в прокуратуру? – и засмеялся, будто сказал что-то действительно смешное. – Ты же из тех, что могут кинуть, верно? – посерьезнев снова, он ткнул ствол мне в кадык и заговорил вкрадчиво, хитро, словно зная о чем-то наверняка: – Верно? Мусорским мальчиком был, а? Постукивал участковому, бывало, а? А после драки на дискаре с малявой на другой день бежал? С чем они тебя поймали, с травой на кармане? Понтанули типа, что уголовку не заведут, чтоб ты у них мальчиком на побегушках подрабатывал? И скольких ты слил, Салман? Как объяснялся потом?

Я не ответил. Мне было все равно кем это чмо меня считает. У него было преимущество – ствол, и как бы я не отрицал, он в итоге окажется прав, потому что у него больше прав. Больше примерно на три штуки, закупоренных в черные гильзы двенадцатого калибра. К тому же я хорошо понимал, что за игру он повел. Ему хочется видеть меня разозленным, с пеной у рта, обезумевшими глазами, доказывающего, что черное это не белое? Не выйдет. Я по себе знаю, что утихомиривать, выстрелом в упор, эффектнее буйного, чем тихого. Так естественней, и на душе тогда гладче, а то глядишь, чего доброго мог бы и накинуться.

Но я не собирался принимать этот бой.

Я собирался навязать ему свой.

Не зря ведь держу руки ладонями у ушей. И это ведь моя лотерея, что упер он ствол мне в кадык, а не грудь, где площадь поражения больше. Спасибо твоей самонадеянности, Пернат.

Резким рывком сместившись с линии поражения влево, я одновременно хватаю рукой ствол помповика и отвожу его его вверх-в сторону. Выстрел обжигает мне лицо, будто я заглянул в доменную печь, искры (и не вздумайте убеждать меня, что их не бывает!) прыснули по носу, ком дроби швыхнул всего в нескольких сантиметрах.

Фуф, - кто-то в моей голове.

А все же удалось, – не могу не тешиться я, видя растерянность в глазах Перната.

Приняв переход хода, я с характерным "хых!" ударяю прямым с ноги в грудь – он очень удобно продолжал стоять для этого. Удар его изрядно выбил из равновесия, но если он и стал похож на человека, который пытался устоять в мощный ураган, то дробаш он хрен из руки выпустил. Мне пришлось долбануть его еще раз, а потом, приблизившись, добавить кулаком в лицо. И это было хорошо. Это пробило во мне просто эндорфинные фонтаны. Пернат стоял открытый, как для голубей памятник вождя. Я пробил ему лоу-кик, и он, хрипя от злости, завалился на колени, выпустил из рук оружие. И уже когда я уже было начал считать, что судьба все еще балует меня и хоть изредка, но дарит такие смычные моменты, он вдруг прыгнул на меня. Как неуклюжий, одноногий вратарь на летящий в ворота мяч.

Драгоценное время я потерял на насмешку. Это все, что ты можешь? – хотелось спросить, прежде, чем убить его из его же оружия. Но… вспомнилось кое что.

"Где твоя левая рука, а Пернат?"

Поздно, Салман. Поздно.

Лезвие запуталось в плотной бушлатной ткани и это в некоторой степени спасло меня. На пару сантиметров, я бы сказал, спасло. И все же я в полной мере испытал резкий холод прикосновения к телу смертоносной стали. Ощутил, как острие углубилось под кожу, в область печени. Кольнуло как-то так даже и не то, чтобы сильно. Досадно – вот отлично характеризующее то ощущение. Досадно кольнуло. Не столь больно, как осознанно глупо.

Это ж надо, после всего попался как лошок.

Оружие вновь оказалось в его руке. Два. Лунный свет хорошо освещал окровавленное лезвие армейского штык-ножа. Странно, удар в печень (или примерно), а дает на ноги.

Я отшагнул назад, споткнулся, сперся на забор автостоянки.

- На что ставил? На черное? – Пернат сплюнул в мою сторону, направил ствол обратно, теперь уже в грудь и с расстояния. Почти нет шансов.

Голова становится тяжелой, все труднее держать веки открытыми, упоры в коленных суставах стали мягкими, как из ткани. Я рухнул на колени. Позорно. Ненавижу так стоять. В церкви разве что.

- Передавай от меня привет Никитину, - его голос начал теряться, будто я уезжал. Может, на "Икарусе" с надписью "Эвакуация"? Мечтатель херов. – Скажи, что там, где его зароют, я буду каждый день ссать чтобы побыстрее заросло…

- Передам, - у меня не было сил даже, чтобы кивнуть.

Что ж за нах такой, а? Ладно бы в сердце, а то – куда? Почему так быстро? В кино же показывают, раненых как-то до госпиталей дотягивают без рук и ног, а у меня-то царапина всего. Всего-то…

- Не понял… - голос у Перната был действительно удивленным? Может, у меня крылья пробивались со спины? Может, я ангел? Который не спас ни одной души? Может, я падший ангел?..

- А вы тут откуда? – его голос стал похож на визг. – И что он?.. Дьяк… Какого черта? Ты чо?!

Выстрел был. Это я помню точно. Последнее, что помню, прежде чем ночь наполнилась необычайной теплотой и тишиной.

Выстрел. А в меня или в него – это уже спросите кого-то другого.

Ваша оценка: None Средний балл: 7.5 / голосов: 31
Комментарии

"слюней" = слюны

Неплохо. Начало я пропустил? А вообще-то интересно про Винницу читать, особенно названия районов и описание местности.Продолжение ждём.

Ещё! Ещё! Ещё!!!

Рассказ хороший.

ШИКАРНО твердая 10. Жду продолжения...

Уважаемые, прошу прощения за паузу, но мне придется тормознуть с седьмой главой - пора для зубрежки настала (студенты поймут) :))

Надеюсь, не забудете, пока разрожусь новой главой :)

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

надеюсь сессия кончится быстро...

Быстрый вход