Выход 493. Глава 2

Глава 2

- Владимир Иванович, наши голоса разделились поровну. Так мы ни к чему не придем, – устало проговорил седой старейшина с генеральскими погонами, все еще величественно смотрящихся на старом, потрепанном, но в то же время чистом и выглаженном мундире. – И спор здесь, я считаю, бесполезен. Когда-то нас в Совете было двенадцать, тогда можно было о чем-то говорить, соперничать, настаивать, доказывать свою правоту. Можно было в итоге и преломить чье-то решающее мнение, перетянув оппонента на свою сторону. И такое случалось. Сейчас нас четверо; остались одни старики с устоявшимися взглядами на мир, и поменять здесь у вас вряд ли что-то получится. И хотя я не совсем понимаю, чем руководствовался уважаемый всеми нами Василий Андреевич, встав с вами под одно эклектическое знамя, его мнение я уважаю, и, заметьте, не делаю попыток перетащить на свою сторону. Зачем же вы пытаетесь? Тем более, вы еще молоды и, смею сказать, мало знаете, о чем говорите и чего требуете.

- Но это же неправильно, товарищ генерал, – возразил Владимир Иванович, поднявшись из-за стола. – Там же лю-юди... Вспомните, как наши всегда говорили, что если бы мы знали, что хоть где-нибудь кроме нас еще кто-то выжил... А теперь вы не даете возможности выслать даже разведывательную экспедицию?

В тусклом желтом свете настольной лампы, лица трех стариков казались вылепленными из воска. И хотя они думали по-разному, выглядели они совершенно одинаково: безучастно и равнодушно. Так могли выглядеть только старики после долгих часов жаркой дискуссии, которая зашла в тупик, показав, что победивших и проигравших в этом бессмысленном бою нет.

Они были похожи на одетые в военные мундиры соломенные чучела. Их руки, одинаково сцепившись пальцами, неподвижно лежали на столе, бесцветные глаза были устремлены вдаль и вглубь себя одновременно, и только подрагивание век и вздымающаяся грудь говорили о том, что в этих старых оболочках еще теплится жизнь.

- Да. Мы не вышлем экспедицию, – оборвал затянувшуюся паузу властным голосом генерал. - Мы не можем так рисковать.

- А разве мы не рискуем, сидя здесь? – встрял лысый старый полковник, сидящий по правую руку от генерала и разделивший мнение молодого, но одаренного стратега Владимира Ивановича Кольцева. – Вы считаете себя в безопасности, товарищ генерал?

- Не считаю, Василий Андреевич, и, разумеется, сидя здесь мы рискуем тоже, – согласился генерал, – но представьте вы себе хоть на минуту, что вся ваша эта экспедиция может накрыться медным тазом, не выехав даже за пределы Киевской области? Или хуже того, где-то на полпути до Харькова? В двухсот пятидесяти километрах отсюда. Кто вернет экипаж? Кто вернет машины? Что вы скажете семьям, чьих мужей вы отправили на верную смерть? Если вы уже запамятовали, то я вам напомню – нашей технике в среднем сорок лет! Не питайте иллюзий. Она уже собрана-пересобрана по сто раз и все из подручных материалов и разных запчастей, которые только удалось достать вояжерам. Вы на самом деле считаете, что она способна пройти такое расстояние? Речь ведь идет о пятистах километрах в одну сторону, не так ли? Думаете, Василий Андреевич, это ей под силу, такой бросок?

Да поймите вы, это же все равно, что заставить вас сейчас пробежать стометровку! Выполнить норматив молодого бойца, – генерал встал из-за стола, задвинул стул и оперся на его спинку, обхватив ее тощими, костлявыми пальцами. – И с чего вы вообще взяли, что этой записи можно верить?! Ее принес сюда проклятый… Или вы забыли, кто такие проклятые? Напомнить?! – Его голос сорвался в крик, а лицо исказила внезапно нахлынувшая ярость. – Напомнить, как они уничтожали наши разведотряды, стаскивая потом к шлюзам головы бойцов?! Напомнить, как они прорывали заставы, живьем пожирая всех, кто там был?! Или как пробрались через вентиляцию в госпиталь? А теперь они – там, в Харькове – братство Христиан, нашли общий язык с проклятыми, подружились, мать их, и нас приглашают дружить. Красота! Возможно, скоро они приручат собак и мы будем ездить в Харьков в собачий цирк? А что, это вполне реально. Они же вырастили на поверхности плод! Только какой это плод?!! – Прокричал генерал, свирепо вытаращив глаза. – Почему? Почему они не сказали, какой именно они вырастили плод, а? Почему, они не сказали, что вырастили на поверхности помидор или топинамбур, или картошку, или у них принялось дерево? Почему они упомянули только это ничего не значащее слово – "плод"? А какой же плод можно вырастить на поверхности, вы не задумывались, Василий Андреевич? Что может вырасти в мертвой, прокисшей вглубь на десять метров, пропитанной как губка кислотными дождями, почве? Не на метр или два, и даже не на пять. На десять! И как ее можно после этого оживить? Ну, как?! Дух Святой сойдет? Или снимать лопатой шар земли? Какие у них варианты? Почему они умолчали о деталях, обойдясь лишь общими фразами и этими пафосными: "мы можем", "вместе", "выход"…

Я хочу сказать одно, Василий Андреевич, - успокоившись после некоторой паузы, продолжил старейшина, - если мы сейчас вышлем экспедицию и предоставим для этого лучшую технику и лучших людей, мы останемся здесь такими же беззащитными, как сейчас они там. А даже если бы и так, даже если бы наша экспедиция добралась бы до Харькова и, - кто знает? - даже вернулась бы обратно – что это даст? Чем мы им поможем? Повезем им патроны, пищу? Хорошо, добрые самаритяне из Киева, вы им поможете. Но вот вопрос: на сколько нас хватит? Один рейд, два, три? А потом что? Ну что потом? Чего вы молчите? – Буравил своими вопящими глазами окружающих старшина. - Чем вы – потопающий корабль, собираетесь помочь такому же потопающему кораблю, да еще и находясь в другой широте?! Чем? Чем один нищий поможет другому? Отдаст свою одежду и замерзнет сам? Дадите им боеприпасы, чтобы они продолжили свое существование еще на полгода и вырастили еще один непонятный плод?

Наступила тишина. Генерал прокашлялся, отодвинул стул и бессильно плюхнулся в него, обхватив голову руками. Даже Владимир Иванович, сидевший по другую сторону большого стола, слышал, как участился пульс старика и как задрожали его руки.

- Мы прожили здесь тридцать с лишним лет, Василий Андреевич, – не поднимая головы, сказал генерал, набравшись сил. - Вы помните не хуже меня, что это было за время. Помните, что творилось вначале и какие времена мы переживали двадцать лет назад. А кто скажет, как прожили они это время там, у себя - в харьковской подземке? – Он поднял голову и вопросительно посмотрел сначала на Владимира Ивановича, потом на Василия Андреевича. – Кто даст гарантию, что там вашу экспедицию встретят нормальные люди? Может, они давно мутировали до неузнаваемости, может, у них крышу сорвало и выросло трое рук. А запись эта… Когда она была сделана? Может, три месяца назад, а, может, и десять лет назад, а то и все двадцать. Сколько ваш проклятый сюда шел? Год, два? Не задумывались? А мы, по вашему решению, отправим туда лучших своих людей и технику. И даже если все-таки я ошибаюсь, и экспедиция вернется – ну, чем черт не шутит? – мы лишь удостоверимся, что кроме нас где-то есть еще такие же полумертвецы, выживающие в подземельях… Или, может… - на его лице заиграла ироничная улыбка, – вы и вправду поверили, что мы можем вернуть себе верхний мир?

Василий Андреевич заерзал на стуле, неопределенно качнул поникшей головой.

Совет длился уже больше пяти часов, а в его семьдесят шесть просидеть в одном положении столь длительное время было уже чрезвычайно утомительно. Но поник Василий Андреевич не потому, что просидел достаточно долго, не меняя позы, а оттого, что генерал Толкачев, несомненно, говорил правду. И ведь стыдил он себя, что отделился в своем мнении от генерала и полковника Никитина, уподобился молодому Владимиру Ивановичу, надеясь непонятно на что. И ругал себя за такую, неоправданную, на первый взгляд, легкомысленность и чувственный порыв. Но ведь не любил он лгать, ни себе, ни кому-то еще. А если говорить правду – то верил же! И Владимир Иванович верил, всем сердцем верил, он это чувствовал. Но, с другой стороны, Василий Андреевич знал и сам все то, о чем Толкачев говорил! И действительно, если экспедиция погибнет, он себе этого не простит. Никогда не простит, что пошел на поводу у призрачной надежды, отклонив такие же явные, как черные тучи на ясном небе, позывы трезвого разума, излучающие предосторожность и рационализм. Но, вопреки всему этому, что-то другое, давно забытое, а теперь вновь пробудившееся рвалось из его груди наружу, и остановить эти сначала почти незаметные, но с каждой минутой все усиливающиеся и усиливающиеся поступательные толчки он не мог. И не пытался.

Надежда. Как давно он не испытывал ничего подобного. Последняя надежда.

Василий Андреевич тяжело вздохнул, поднялся из-за стола и отошел в дальний угол комнаты, где на маленьком столике стоял графин с водой и стакан.

-Вы правы, Сергей Сергеевич, конечно же, вы правы, – не поворачиваясь, сказал он настолько тихо, что после громогласного генерала, казалось, будто его слова долетают из другой комнаты. – Как всегда, в ваших словах присутствует истина. Раньше я безоговорочно поддержал бы ваше мнение... Ведь на протяжении всех лет, что я являюсь членом Военного Совета, у меня не было повода не доверять вам и ставить под сомнение ваши решения. Да и, впрочем, сейчас нет.

- Так о чем тогда речь, Василий Андреевич? – Приподнял брови генерал. – Если вы сами понимаете, что я прав, то зачем вы продолжаете вносить в совет диссонанс?

- Вы спрашивали, помню ли я, что было пятнадцать лет назад и в самом начале? – продолжил Василий Андреевич, никак не отреагировав на слова генерала. – Я помню больше. Помню зеленый трехметровый забор в центре Киева и вывеску о возведении новой станции метро. - Его голос задрожал, то ли от боли, то ли от нарастающей ярости, но он упорно не хотел поворачиваться лицом к столу. – Помню, как каждую ночь вывозилось за город сотни тонн накрытой брезентом земли, дабы простые граждане не поняли, что строится в центре Киева никакое не метро…

- Василий Андреевич! – Перебил его генерал. – Это не относится к теме!

-… а Укрытие, - снова не придав словам генерала значения, продолжил Василий Андреевич, – на случай возможной – еще тогда ведь никто не знал, что она очевидна, - он понизил голос, проговорив следующие слова почти шепотом, - ядерной войны. А она еще как была возможна! Помню, масс-медиа во все горло кричали, что угроза есть, а вы... – Он резко обернулся и вонзился взглядом в ошарашенного генерала Толкачева, пришпилив его к спинке стула, как бабочку для коллекции. – Вы, будучи министром обороны, утверждали, что ее нет! Я помню это! Я помню, как вы, сидя в своем кабинете, опровергали слухи, говоря, что конфликт улажен и беспокоиться не о чем!

- Что вы себе позволяете?!! - Вскочил генерал, опрокинув стул. – Немедленно прекр...

- Вы утверждали, что угрозы нет, и войны не будет, тем временем внаглую вырывая под жилыми домами ни о чем не подозревающих людей многоуровневое противорадиационное убежище, именуемое не иначе как "Укрытие-2"! Со всеми удобствами, с вип-квартирами, фонтанами, парком, электронными библиотеками, десятилетним запасом продовольствия…

- Заткнитесь!!! – взревел Толкачев.

- А для кого строилось это Укрытие, уважаемый Сергей Стахович, для кого?!! Вы забыли? А я помню! Я помню как эти зажиревшие политики и прочие сливки общества, миллионеры, мать их, втихаря стаскивали сюда свои вещички. Как они покупали у вас места, места для своих родственников - места, предназначенные для профессоров и ученых-физиков, докторов медицины и биологов, инженеров и конструкторов, в которых мы сейчас так нуждаемся! Вы расквартировали здесь упитанных ублюдков, толстых, разбалованных детей олигархов, для которых были завезены сюда игровые приставки и тысяча дисков с играми, дабы они благополучно переждали пока наверху пройдет истребление остального человечества! Для них построили даже танцевальную площадку, - старый полковник ударил себя кулаком по лбу, - о, Боже, подумать только – танцевальная площадка!!! Они здесь собирались развлекаться, в то время как их друзья и их семьи, уцелевшие после атаки, превращались в безобразных существ!

- Заткнитесь, – прошипел, побелев лицом, генерал, но с места не сдвинулся.

- Да нет уж, - неожиданно донесся голос из глубины комнаты, куда незаметно ушел до сих пор молчавший полковник Рокотов, - теперь пускай говорит. Имеет право.

Генерал заглянул в его потемневшее лицо, и неожиданно для себя понял: это конец. Людей, которые поддерживали бы его независимо от своего мнения больше не оставалось.

- Я выполнял инструкции, – сиплым голосом сказал Толкачев. – Не забывайте, что я, как и вы, человек военный. Я ничего не делал от своего имени, у меня на все были соответствующие приказы.

- Приказы? А как же метро? – шагнул на свет Василий Андреевич. – Кто отдавал приказ? На то время уже некому было давать вам инструкции. Вы сами себе были командиром, не так ли, Сергей Стахович?

Генерал весь задрожал, будто под ним дозревал, готовый взорваться в любое время, вулкан, глаза стали как две черные пуговицы, а пальцы то и дело сжимались в кулаки. Если бы у него было оружие, оно несомненно уже было бы направлено в лицо Василия Андреевича, но оружия у него не было. Поэтому он, сраженный и беззащитный, лишь опустил голову и закрыл глаза, готовясь услышать то, о чем пытался забыть на протяжении многих лет.

- Может, вам тоже напомнить, как вы решили, будто все, кто нашел свое убежище в метро, уже "мутировали", перестали быть нормальными людьми? Напомнить? Это же вы решили судьбу сотен тысяч человек, укрывшихся в городской подземке. Да, они были больны и голодны, да, они оказались не приспособлены к подземной жизни без газа и электричества, да, они зверели от отчаянья и поэтому нападали на ваших сталкеров и вояжеров наверху. Но они были нормальны! Нормальны, черт вас дери!!! А у нас было два склада медикаментов, семь складов продовольствия, не считая вещевых и прочих запасов, и мы им ничего не дали! Мы им ничем не помогли, кроме как умереть, взорвав выходы из метро или установив занавесы. Кого вы обманываете – это же вы их всех убили! Вы!!!

Последние слова Василий Андреевич прокричал так, что его услышали и на дальних заставах, не говоря уже о том, что почти весь их разговор, начиная с самого начала, был слышен всем, кто находился неподалеку от дома Советов. Без преувеличения, под двухэтажным зданием, упирающемся крышей в бетонный потолок, стояло едва не четверть всех, кто проживал в Укрытии, поглощая каждый звук и каждое слово, долетающее наружу сквозь приоткрытые окна и тонкие стены.

- А теперь, когда мы знаем, что кроме нас на нашей земле есть еще люди и эти люди нуждаются в нас, умирают от голода, вы опять взрываете выходы и ставите занавесы. Вы уподобили меня потопающему кораблю, который хочет помочь такому же несчастному, находясь в другой широте? Так вот знайте - так и есть! И я, будучи нищим, предоставлю свою одежду и свой кров над головой тому, кто испытывает в этом нужду, не задумываясь, что будет дальше. И если уж мне уготовано сдохнуть, то я сдохну поделившись с кем-то последним ломтем хлеба, а не давясь крохами, пожирая его втихаря, из-за пазухи. Таков я есть, товарищ генерал, таким меня учили быть моя мать и мой отец, таким я и сдохну. А вы…вы даже сейчас думаете лишь за себя и упорно не хотите видеть, что смерть дышит вам в лицо. Она настигнет вас не сегодня, так завтра. А вы считаете себя защищенным…

Я выхожу из совета, я больше не желаю находиться здесь ни минуты. Это место для трусливых, утвержденных в самообмане убийц, вроде вас, генерал, и даже находиться мне здесь теперь... противно.

Усталой походкой он прошел к дверям, затылком испытывая застывшие на себе взгляды: восхищенные и униженные. И не было у него тогда желания большего, чем придти домой, поцеловать в лоб всегда волнующуюся жену, сказать ей как он всю жизнь ошибался в людях, не раздеваясь лечь на кровать и умереть. Покинуть свое дряхлое тело, прекратить свое жалкое существование, забрать с собой все несказанное за многие годы, исчезнуть из этой жизни, потеряться в памяти тех, кто останется, всех, кроме одной Софьи Николаевны, второй, но не менее любимой жены.

Но прежде возникло еще одно желание. Он задержался в дверях, весь исполненный печали, до смерти утомившийся и словно разочарованный сам в себе, но уголки его уст вдруг слегка приподнялись, словно он хотел улыбнуться, а глаза приняли смиренное выражение. Он окинул прощальным взглядом теперь уже опустевший для него зал совещаний – большую квадратную комнату с отсыревшими стенами и круглым дубовым столом посередине, за которым неподвижно сидела, вперив в него пустой взгляд, одинокая фигура, потоптался на пороге и сказал:

- Вы можете, конечно, мне и не поверить... но я еще до сих пор способен пробежать стометровку. И в удачу я еще тоже – верю!

На улице его ждала торжествующая толпа. А часом позже, народ на всеобщем голосовании, устроенном полковником Рокотовым, преобладающим большинством высказался "за". Добровольцев хватило бы и на десять экипажей.

* * * *

Две недели спустя "Монстр" стоял в юго-восточном тоннеле в полной боевой готовности, с перебранным двигателем, полностью замененной ходовой частью и еще больше усиленным кузовом. Сзади к нему, кроме его обычной Базы-1 – крытого прицепа, в котором вояжеры хранили всякую всячину, начиная от ящиков с боеприпасами, брикетов сухого топлива и заканчивая надувными женщинами – была присоединена еще и База-2 – такой же крытый прицеп, также оборудованный под смотровую точку, предназначенный для перевозки "Разведчика" и части криокупола.

Впереди "монстрообразного" автопоезда недовольно урчал гусеничный броневик, когда-то давно носивший обыденное имя боевой машины пехоты, или же сокращенно БМП-1, но, попав в руки к острым на язык сталкерам, стал кликаться не иначе, как "Бессонницей". Прозвали его так за то, что он, работая даже в нескольких километрах от шлюза, своим лязгом и скрежетанием траков не давал ребятам на заставах спокойно спать. Это не говоря уже о том, что когда он спускался вниз по шлюзу, от вибрации расползались и заваливались мешковые стены, а в Укрытии от его грохота просыпались дети. Да, даже после максимального облегчения, сбросив тонн семь в пользу повышения скорости, "Бессонница" прожигала топлива вдвое больше, чем тот же "Монстр", была более сложной и требовательной в обслуживании, однако при всем этом она имела огромное для экспедиции огромное значение. Неприхотливость к дорожным условиям и наличие стомиллиметровой пушки говорили сами за себя. Возле нее суетились с десяток механиков, проводя заключительные работы по доводке систем охлаждения двигателя.

В голове коллоны громоздился "Чистильщик". Смешно сказать, бывший трактор Т-150 о котором нынче напоминала в общих чертах только форма кабины. Нагоняющий ужаса клин был шире и острее, чем у "Монстра", стекла также забраны под решетки, с крыши всматривался вдаль, слегка покосившись, ствол пулемета. Но главное назначение самой большой машины кортежа, заключалось в том, чтобы тянуть за собой так называемый "Форт" – некогда обычный пассажирский вагон, которого, разумеется, полностью переделали для дальних рейдов. Вместо железнодорожных колес поставили шесть пар тракторных громадин, стекла зарешетили, купе с раскладными койками убрали, разделив освободившееся пространство на семь отсеков, в которых хранились и склад боеприпасов, и топливо, и провиант, а также разместили мед- и ремблоки с кое-какими запчастями ко всем машинам.

Без преувеличения можно было сказать, что эта машина, с четырьмя пулеметами на крыше, являлась наиболее укрепленной передвижной цитаделью из всех, что до этого были и, наверное, будут в Укрытии. Конструкторы потратили не один год, превращая громоздкий образец сельхозтехники в самую мощную боевую единицу. И можно с уверенностью заявить, что им это удалось – "Чистильщик" тянул многотоннажный "Форт" с такой легкостью, будто тот весил не больше пуховой подушки, и при этом мог развивать скорость до восьмидесяти километров в час. Что правда, брикеты сухого топлива при такой скорости в его топливной системе испарялись как газ из разбитой зажигалки.

На крыше "Чистильщика", свесив ноги и уже ни от кого не скрывая своей оригинальной прически, сидел Бешеный. Перед ним, внизу, собралось в общей численности где-то около двадцати человек, начиная с Андрея, две недели назад впервые заступившего в наряд на северную заставу, и заканчивая семидесяти шестилетним Василием Ивановичем, бывшим членом военного совета.

- Э-э, мужики! Значит, слушай меня сюда, – обратился Бешеный к утихшей при его возникновении гурьбе. – Обращаюсь к молодняку, у кого это первый вояж. Готовность двадцать минут. Проверьте экипировку, проститесь с родными стенами, поцелуйте на прощание родителей, напишите завещания, - толпа ожила, улыбнулась. - Начальник экспедиции, многоуважаемый товарищ Крысолов, проведет с вами последний инструктаж через пять минут. Хотя от себя я, пожалуй, тоже скажу кое-что. Старайтесь запомнить все с первого раза, чтоб потом не переспрашивать и не тормозить по ходу дела. Итак, первое, - он загнул мизинец на растопыренной ладони, - неукоснительно слушать приказы старшего на борту. Каждый знает, кто у него старший? – Все одобрительно закивали. – Не самовольничать, не делать шагу даже без соответствующего приказа. Второе, - загнул безымянный палец Бешеный, - во время движения находиться на своем месте. Боевой пост - кто будет у орудий - не оставлять ни при каких обстоятельствах, а те кто не на посту, по борту просто так не шариться. Время для отдыха – отдыхайте, цените каждую свободную минуту, не занимайтесь херней. Третье. Стрелкам – палить только по мишени и только наверняка, с ближнего расстояния. Патроны с целью "отпугну, может, убежит само" не расходовать! Замечу, что расстреливаете небо или землю, пеняйте на себя! Четвертое, - он загнул указательный палец, - при вынужденной высадке, четко следовать инструкциям и приказам. Шаг влево, шаг вправо - прикладом по затылку. Это как минимум! Пятое, - правая рука сжалась в плотный кулак, - и самое главное – не тупить. Это не экскурсия в ботанический сад.

Бешеный поводил головой, пытаясь заглянуть в лицо каждому присутствующему. В целом, набранная команда ему нравилась. Ясное дело, что лучше было бы набрать отменных здоровяков, опытных, смекалистых сталкерюг, с которыми не нужно было бы цацкаться по ходу дела и каждый раз говорить куда не следует лезть, чтобы не остаться без ноги, и от чего держаться подальше, чтоб не вскипели мозги. Взяли бы хотя бы команду Топора или взвод вояк майора Семенова – у бойцов приличный стаж, с оружием всех типов знакомы, хоть то древний револьвер, хоть гаубица, тактикой борьбы с разным тварьем владеют, но… как объяснил Стахов, проводивший отбор вместе с Тюремщиком и Крысоловом – молодых тоже учить нужно. К тому же Укрытие нельзя оставлять на салаг или, как военные сами их называли, "средняков". Родине, как говорится, нужны сильные.

- И вот еще что я хочу сказать, - Бешеный спрыгнул с крыши кабины на капот, блеснув атласными красными штанами, как-то по-обезьяньи зацепился за крепление для зеркала и соскочил на землю. На фоне невыразительной, серой толпы в поизносившихся, штопаных комбинезонах с кое-какой самодельной защитой, как всегда голый по пояс, с устрашающего вида татуировками, торчащим на голове ирокезом, он был похож на вырезанную из книжки яркую иллюстрацию, брошенную в дорожную пыль. – Даже не смотря на то, что у меня за спиной семь лет постоянных подъемов на поверхность, я не могу с уверенностью сказать, что там нас ждет в этот раз, – он прошелся вдоль строя, вернулся обратно. - Каждый раз там что-то меняется. Каждый раз что-то происходит не так, как это было в предыдущий. Наружный мир живет своей жизнью, нестабильной, изменчивой. Никто вам не даст гарантию, что то место, где мы легко прошли вчера, мы сможем запросто пройти сегодня. На эту тему можно говорить долго, но я не стану. Из меня вообще плохой оратор. К тому же только каждый из вас для себя знает, за каким чертом он записался в эту экспедицию, денег ведь вам за это никто не даст. И почетный титул не получите. И в случае смерти, мало кто оплакивать вас будет. Да и кто узнает? Эта хрень, - он постучал пальцами по обшивке кабины, - успеет отвезти нас на достаточно далеко, прежде чем мир начнет нас забирать один за другим! Посему у меня к вам один единственный вопрос: вы готовы к этому?!

Реакция была однозначной.

Бешеный довольно кивнул, отвел руки за спину и вытащил свое оружие. Подняв вверх обе руки с зажатыми в них огромными ножами с прямыми лезвиями, он, словно выполняя заключительную часть ритуала, перекрестил их над головой и, сделав ужасную гримасу на лице и обнажив в зверином оскале свои белые зубы, выкрикнул:

- Кай-йа-а-а-а!!!

* * * *

Так уж выпала карта, что в состав экипажа "Монстра" попали и Стахов, и Коран, и Андрей со своим рыжим напарником. И если у последних просто грудь распирало от гордости за себя, и глаза горели в предвкушении новых открытий и новых постижений, Стахову с каждой секундой становилось все тягостнее, все тоскливее на душе. Будто покинул он не самую опасную заставу, из которой ему часто приходилось выносить трупы сослуживцев, не зная как после этого смотреть в глаза их семьям, а блаженное место под солнцем, райский уголочек с белыми барашками набежавшего прибоя, морским песком, пальмами и танцующими мулатками. Как на том рекламном буклете, что тридцать лет назад его в сердцах выбросил в урну какой-то полнотелый политик, осознав, видать, что в то счастливое место ему уже попасть не удастся. Но к которому будет тянуть всю оставшуюся жизнь.

Примерно то же переживал и сам Стахов, задержавшись у трапа, изо всех сил борясь с непреодолимым желанием обернуться, взглянуть на тех, кто провожающе смотрит им в спину. Попрощаться бы…

Нет, никто не прощается, никто не рыдает, никто не говорит никаких слезных речей…

Но сердце у Ильи Никитича отчего-то сжалось. Вспомнилась вдруг Ольга, такая милая, такая нежная, такая красивая, и голос ее мелодичный вспомнился. Она бы не разрешила ему конечно. Да и сам он не смог бы ее оставить. Но ее ведь уже давным-давно нет, он иногда и как выглядела она с трудом припоминал, а сейчас вот вдруг вспомнилась. Так четко стали видны ее черные, цвета воронова крыла волосы, собранные сзади синей лентой, более светлого оттенка, чем ее униформа, серые глаза, излучающие доброту и радушие, и ее улыбка, искренняя, открытая… Так вспомнилась, будто он только что ее видел, будто присутствовала она где-то здесь, средь провожающих людей, стояла позади и молча смотрела ему вслед радостно и печально одновременно, не скрывая боли и переживаний.

С тех пор, как ее не стало, смысл его жизни сосредоточенно замкнулся на заставе. Там был и его дом, там он надеялся найти и свою смерть. Но в тот день, когда Тюремщик сказал свое последнее "кое-что", кое-что поменялось и в жизненном устое Ильи Никитича. И с этим он не смог бы больше жить, отправься экспедиция без него. И вот теперь он здесь.

Экипаж "Монстра" состоял из шести человек, четверо из которых находились в самой машине, включая Бешеного и его напарника Тюремщика, один дежурил в Базе-1 и один в Базе-2 - на "хвостовом" пулемете. И хотя все базы между собой были соединены, "одиноким стражникам" – так называли дежуривших в базах – по инструкции запрещалось покидать свои посты и даже разговаривать между собой.

Как раз на Базу-2 и был на первых двенадцать часов выставлен "одиноким стражником" Стахов. Он вызвался туда сам, подумав, что одиночество на какое-то время спасет его душу от ненужных бесед и избавит от назойливых перешептываний и любопытных взглядов юнцов, впервые покинувших подземелье.

Зайдя в прицеп, он окинул лишенным всякого интереса взглядом закрепленный тросами уазик, гордо носивший имя "Разведчик", посмотрел на кресло, повернутое к заднему борту, большая часть которого была сделана из бронестекла, и закрыл за собой дверь. Постоял с минуту, потом присел, заглянув под машину. Под ней, в разобранном виде, лежала гордость подземных лабораторий – часть криокупола, похожая на сборный из металлических пластин и стропов парашют, компактно поместившийся между осями "Разведчика".

В задней части прицепа к потолку была прикреплена напоминавшая формой большую таблетку выдвижная капсула, в которую ему нужно будет влезть, если поступит команда "К орудию!" Рядом свисал шнур, разворачивающий "таблетку" в капсулу и раскрывающий люк, через который стражник имел доступ к орудию.

Обойдя уазик, Стахов, провел рукой по пыльному, цвета хаки, борту, вернулся в заднюю часть прицепа, подошел к панорамному бронестеклу и коротко махнул рукой перед сгрудившимися перед заставой людьми. Затем опустил ролет – как раз, чтобы он скрыл от публики его лицо – и бухнулся в кресло, подняв в воздух целое облако пыли.

Здесь был его дозорный пункт. Ему предстояло быть глазами на затылке "Монстра", как сказал Тюремщик, по-дружески подмигнув ему перед посадкой.

Поискав глазами, на что бы переключить свое внимание, Стахов уделил минуту прочтению инструкции, приклеенной к борту. Там было указано, что и как нужно делать в случае боевой тревоги. Разложить кресло, дернуть шнур, поместиться в капсулу, открыть люк, извлечь из ящика пулемет…

Чепуха для юнцов, - подумал Илья Никитич, вздохнул, уронил голову на руки.

Двигатель взревел, над ухом затрещала рация.

- Одинокий два… как слышь, Никитич? – прозвучал голос Тюремщика из покрытой плотным слоем пыли рации.

- Одинокий два, - нехотя поднеся рацию к щеке, ответил Стахов, - слышу хорошо.

- Как самочувствие, Илья Никитич? Чего-то мне видок твой не понравился.

- Все нормально, дружище, - соврал Стахов, откинув голову на спинку кресла.

- Ты закрыл задний иллюминатор? Не хочешь никого видеть что ли?

- Я не закрыл, - возразил Илья Никитич, - я его просто прикрыл. Не хочу, чтоб меня видели.

- Правда? – удивился Тюремщик. – Да ладно тебе, ты так переживаешь, будто на край света собрался. Что там до того Харькова – всего четыре дня ходу, максимум пять. Через полторы недельки снова будешь любоваться своей "северкой", обещаю.

- Ты так говоришь, будто я не знаю, что самый дальний твой выход, это сто шестьдесят, - иронично улыбнулся Стахов.

- Ну и что? Я что, когда-нибудь не возвращался? Никитич, для меня что сто шестьдесят, что четыреста девяносто три – разницы никакой. Нам с Бешеным вот похер куда, лишь бы ехать. И никто, елки-палки, никогда не оказывал нам такой почести – скажи, Беш? – а тут, блин, как на фронт отправляют. Только цветы еще не бросают вслед... – засмеялся Тюремщик. – Никитич, все будет отлично!

- Ладно, поехали уже, фронтовик, поехали…

"Монстр" въехал в шлюз последним. Вся застава стояла как по стойке смирно, с торжественными, немного грустными лицами, с приставленной к виску ладонью, выпученной вперед грудью и застывшим в глазах восторгом. Когда грузовик пошел по шлюзу в гору, и замерших у открытого заслона бойцов не стало видно, Стахов с горечью отметил про себя, что это было последнее прощание с Укрытием. И хотя в его сердце действительно мнительности раньше не находилось места, сейчас он чувствовал себя раскисшим и подавленным юнцом, вырванным из родительского дома, вмиг лишившемся материнской ласки и заботы.

На часах мерцали цифры 17.54. На улице, должно быть, вечерело.

Андрей сидел на жесткой, для близира обшитой линолеумом, скамье вместе с новым рыжеволосым напарником Сашкой в фургоне, обложенные со всех сторон ящиками с продпайками, разбросанными брикетами сухого топлива, оставшегося с предыдущих выходов, пустыми и полупустыми коробками патронов, а также прочим бытовым мусором, который вояжеры подбирали на поверхности и, не находя ему применения, забрасывали в фургон. Здесь валялись и канцелярские принадлежности, как то дырокол, карандаши, линейка, и разбитый радиотелефон, и тележка из супермаркета, наполненная вздутыми банками тушенки, и связка железнодорожных костылей, и табличка с цифрой 275 и надписью "Мемориал Освобождения – Ботанический сад", и набор рождественских свечей, и распахнутая СВЧ-печь – в общем все то, что вояжеры, что называется, захватывали с собой, а потом вместо того, чтобы выбросить за борт, так как никакой пользы в нем не было, замусоривали фургон.

Но не над этим размышляли пассажиры фургона, прильнув к боковым иллюминаторам и стараясь не упускать ни малейшей возможности рассмотреть в слабых, изредка мелькавших отблесках света, потрескавшиеся то ли от старости, то ли от давних ядерных содроганий темные, покрытые какой-то драглистой слизью, стены шлюза.

Сверху донесся сигнал.

- Сейчас подымут верхний заслон, – с благоговением прошептал Саша.

Круглый люк, соединяющий кабину "Монстра" с фургоном, сдвинулся и в проеме показался сначала встопырившийся ирокез, а затем и вечно улыбающееся лицо его владельца.

- Ну что, пацанва, с почином вас, потомки великого Тавискароны!

- Кого-кого? – переглянулись между собой ребята, наморщив лбы.

- Атефобией никто не страдает? – снова задал вопрос Бешеный, не обратив внимание на округлившиеся глаза юнцов.

- А что это?

- Вот и чудно, - кивнул Бешеный и, напоследок подмигнув им, исчез в проеме.

На вопросительный взгляд Саши, Андрей лишь повел плечом, дав понять, что реплика Бешеного всего лишь одна из сотни непонятных экивоков этого странного человека, и особого смысла разгадывать ее нет – все равно никогда не разгадаешь.

Семь лет постоянных подъемов на поверхность, вспомнилось Андрею. Как же тут без своих "фишек"?

Шлюз посветлел. Это значило, что верхний заслон поднят. Вниз, к Укрытию, просунулись несколько темных, тучных, приземистых фигур с опущенными головами и широкими плечами. У одной из них что-то выпало из рук, она остановилась, подняла с земли блестящие медяки, оглянулась на Стахова, наградила его презрительным взглядом и побежала вниз. Банкиры… Очень похожи на людей, очень. Легко ошибиться. Бегут вниз, хотят попытать счастья прорвать кордон. Что ж, имеют полное право.

"Монстр" выкатился из шлюза, подал длинный сигнал, и массивная металлическая плита с неизменно большими буквами N.P.S, усеянная множеством маленьких вмятин – следов бесчисленных соприкосновений со свинцовыми посланниками, сразу же начала опускаться, закрывая вход в Укрытие. Вся стена вокруг нее была сплошь облеплена бурыми, черными ошметками существ, оказавшихся в неподходящее время возле заслона. Независимо от преследуемых ими целей исход был один. Пулеметы подъезжавших к шлюзу машин без разбору припечатывали "гостей" к стенам и заслону шквальным огнем, разрывая чью бы то ни было плоть на куски и проделывая на поверхности плиты миниатюрные кратеры.

Стахов поднимался наверх много раз, но первое место соприкосновения с наружным миром, место, где заканчивается подземный мир и начинается мир наружный, - вестибюль разрушенной станции метро "Университет", - всегда оказывало на него какое-то особое впечатление.

Практически лишенный купола, вестибюль был мрачен и холоден, впрочем, как и всегда в это время суток. Некогда украшавший стены, коричневый мрамор почти полностью облетел, обнажив нутро отсыревших стен, но еще цепко держался у входа и возле продырявленных ржавчиной турникетов, напоминая о былой красоте станции и изысканных вкусах метростроителей. С проломленного купола, покачиваясь на ветру, свисали нерукотворные ламбрекены, неподражаемо сотканные из многолетней паутины, за долгие года не прожженные солнечными лучами, не поврежденные кислотными дождями и злыми зимними ветрами.

Сердце у Андрея чуть не вырывалось из груди. Выпустив из памяти, что покидать место во время движения нельзя, он соскользнул со скамьи и встал на колени перед прямоугольником иллюминатора, голодными глазами поглощая остатки цивилизации, силясь не упустить ничего, что появлялось за бортом "Монстра". Заворожено, как ребенок в кукольном театре, он любовался бликами заходящего солнца, игриво скачущими по мраморным плитам, заискивающе отражающимся в рассыпанных бисером осколках стекла, подмигивающих ему, заставляя жмуриться и радостно улыбаться, позабыв обо всем на свете.

Он настолько ушел в себя, настолько отключился, упиваясь тем, чем мечтал всю свою сознательную жизнь – посмотреть каков он, этот верхний мир, – что даже не понял когда алая штанина и сделанная из кожи туфля оказались возле его лица.

- Что, боец, любуешься?! - На лице Бешеного не оставалось и следа от лучезарной улыбки, и Андрей вдруг понял, что ошибочно принимал этого чудаковатого сталкера за добряка. - Ну-ка сядь!

Черт, а умело прикидывался дружелюбным, - подумал Андрей.

- Так я ж это… - послушно садясь на место, выдумывал оправдание он. – Веду наблюдение.

- Наблюдение вести с места! – сердито ткнул пальцем в приклеенную к борту инструкцию Бешеный. – К иллюминаторам не приближаться. Что еще не понятно?!

- Да все понятно, товарищ Бешеный, – украдкой заглядывая в манящий иллюминатор, объяснялся Андрей, - но мы же… первый раз. Интересно же.

- Еще раз подойдешь к окну – получишь по башке, – бесцеремонно отрубил сталкер. – Усек? А вообще, вы еще не на дежурстве, какого бы лёва вам не отбросить на этой скамье костыли и подрыхнуть пока есть такая возможность?

- Как ж тут уснешь, товарищ Бешеный? – Округлившимися глазами замерил его рыжий. – Мы же никогда еще не видели…

- Еще насмотритесь, - перебил его сталкер. – Было б на что смотреть. А ты, - он ткнул пальцем в сторону Андрея, - выучи инструкцию наизусть, понял? Я позже спрошу.

Андрей кивнул головой и, проследив как тот с какой-то нечеловеческой, звериной гибкостью, проскользнул обратно через люк в кабину, с досадой стукнул кулаком по подлокотнику. Черт, как же жаль, что этот необычный человек без имени (а, может, у него и было имя, но никто его не знал) не всегда такой улыбчивый и добрый. Хотя говорили, что он был таким всегда. Странным. Будто скрывался под его оболочкой и не человек вовсе, а существо какое-то несусветное, умело выдающее себя за человека. Но думать о нем сейчас Андрею не хотелось.

- Глянь, – подбил его локтем Саша, кивнув в иллюминатор с его стороны.

Андрей взглянул в его сторону и едва сдержался, чтоб снова не прильнуть к запыленному иллюминатору, забыв о предостережениях Бешеного и рискуя схлопотать по башке.

На его лице растянулась широкая глупая улыбка. Там, на краю, как ему казалось, земли, где бесконечные руины города сменялись небесным навесом, сквозь сизую пелену косматых, рваных туч, бегущих, словно наперегонки друг с другом, пробивалось необычайное сияние. Не яркое, но достаточно сильное, чтобы дырявить непроглядную, грубую серизну разложенным веером багровых лучей и разорвать ее по живому, открыв темно-красную горбатую рану на горизонте.

- Солнце, – протянул Саша, не в силах оторваться от чарующего явления.

- Закат, – уточнил Андрей.

- Вот ведь здорово, да? Так бы и смотрел на это всю жизнь, - вздохнул Саша. - Жаль, что из Укрытия этого не увидеть. Брату показал бы.

- Да. Жаль.

Машина набирала скорость. Выбравшись на одну из главных улиц Киева, улицу Богдана Хмельницкого – чистую, проезженную, свободную от ржавых остовов автомобилей и бетонных обломков (заслуга "Чистильщика"), Тюремщик пришпорил "Монстра", наслаждаясь тем, как охотно тот реагирует на его потяжелевший ботинок. Стрелка спидометра плавно подползала к отметине "60". Это был его любимый отрезок пути: прямая как стрела дорога, так и подстегивала вдавить педаль акселератора поглубже, обойдя семенящую впереди "Бессонницу", грозно шествующего во главе "Чистильщика", и сломя голову ринуться в сгущающиеся сумерки, удирая от смертоносных лучей заходящего солнца. Но, к превеликому сожалению, правила движения в колонне, о которых Крысолов напомнил перед выездом, это запрещали: никаких обгонов, никакого лихачества.

За что я и ненавижу эти гребаные кортежи, - подумал Тюремщик. – Никакого мастерства. Посади медведя, покажи ему как нужно ехать, и он поедет не хуже.

Закат, во всей своей угрожающе-восхитительной красоте, переливающейся, пульсирующей пунцово-багровой россыпи остался позади, постепенно сдавая позицию неизбежным сумеркам, открывшим ворота для ночи.

- Что б такое включить? – поинтересовался Бешеный у небрежно держащего руль одной левой Тюремщика, выложив себе на колени с десяток плоских пластмассовых коробочек.

- На твое усмотрение, – отмахнулся Тюремщик. – Мне сейчас все будет по душе.

- Ладно. Тогда что желаем больше? Поплакать? – он взмахнул перед лицом Тюремщика коробочкой с надписью Within Temptation, насколько успел прочитать Андрей. – Посмеяться? – Мелькнули надписи "Король и Шут" и "Сектор Газа". – Может, покричать? - Остроконечные буквы "Ария". - Или по тяжелячку пройдемся? – Задумался Бешеный, рассматривая рисунки на коробках с надписями Fear Factory, Marilyn Manson и Soulfly.

- Давай по тяжелячку, ди-джей, – определился Тюремщик, доставая тем временем из нагрудного кармана аккуратно склеенную самокрутку. – Будешь? Петрович подсуетился, говорил, цепляет с первой тяги. Проверим?

Андрей заинтересованно, будто за зверем в клетке, наблюдал за Бешеным. Как тот извлекает из плоской коробочки диск с зеркальной поверхностью, прокручивает его в руках, вставив указательный палец в отверстие посередине, обдумывает предложение Тюремщика, а потом всовывает диск в какой-то прибор у себя над головой. Тот сразу засветился синими диодами, на экране появились буквы Sepultura и после этого бегущей строкой прошло: Refuse-Resist.

- Петрович, говоришь? Надо попробовать, раз сам Петрович подогнал. В прошлый раз было… - И он довольно присвистнул, сделав головой несколько круговых движений и сведя глаза к переносице. – Улет!

- О, а композиция в тему, - подметил Тюремщик, когда из подкрепленных усилителем динамиков задребезжала музыка.

Затем Бешеный резко оглянулся назад, заставив следящего за ним Андрея подпрыгнуть на месте и заморгать часто-часто, будто застуканного за рукоблудием церковного служителя. Какое-то время огненный гребень был нацелен в его сторону, в какой-то мере поменяв их с Андреем местами. Теперь Бешеный наблюдал за тем, как поведет себя под прицелом его сурового, из-под сдвинутых бровей, взгляда Андрей. Но потом его лицо расплылось в улыбке, он снова подмигнул молодому, а затем громко стукнул закрывающимся люком.

Фургон "Монстра" начал наполняться странными звуками. Не сразу Андрей понял, что этот нарастающий шум и есть музыка. Странно, ведь в его понимании музыка была совсем не такой. Он слушал в последний раз ее очень давно, еще когда подача электричества в дома не была ограничена несколькими часами утром и вечером. Музыка хранилась у матери в ноутбуке вместе с необходимой для ее работы медицинской информацией.

Так вот, музыка там была разная, но в основном русские песни, на понятном языке. Некоторые из них Андрей заучивал наизусть, некоторые он не любил за банальность текстов или просто за неуклюжее, по его мнению, исполнение, но то, что он слышал сейчас, больше походило на звуки, доносящиеся из металлокомбината, когда там пускали под резак очередную партию притащенного снаружи железа. А этот голос… Разве это голос? Это же крик дежурного заставы о том, что кордон прорван очередной волной прущей с поверхности нечисти! Да еще и с попыткой сделать это в ритм "завывающему" резаку и в такт грохоту десятка молотов в кузнице! Сашка даже демонстративно закрыл ладонями уши, покрутив пальцем у виска.

- Ненормальный какой-то, да?

- Не то слово, - улыбнулся Андрей, - бешеный! И музыка у них такая же.

Саша хмыкнул, почесал затылок.

- Слышь, а ты как отбор прошел? Ну, для экспедиции?

- Как и все, - нахмурившись, ответил Андрей. – Подал ротному заявление, тесты сдал – поспрошали там кое-чего, так и взяли. А что?

- Да ничего, просто некоторые удивляются, мол, что шпану взяли – тебя, меня, Лека, а старшаки остались наряды тянуть и в патрулях ходить.

- Ну так и что? Мы ведь тоже не на прогулку собрались.

- Оно-то так, - согласился Сашка, - но вояжерской романтики нигде, кроме как в пути, не ощутишь. В нарядах скучно, а тут, - он обвел глазами борта фургона, - что не говори, а интереснее. Едешь, что-то новое видишь, а не только сырые стены и потолок над головой. Знаешь, сколько желающих было в экспедицию? Наш замкомвзвода говорил, человек сто, не меньше. А тут нас с тобой взяли...

Андрей, отчего-то вдруг погрустневший, будто только после Сашиных слов осознавший, что в экспедицию он попал по дикой случайности, по чьему-то недосмотру, из-за ошибки в записях или тому, что его просто забыли вычеркнуть из списка кандидатов, насупился и громко засопел.

- Меня еще и отец отпускать не хотел, - устроившись поудобнее, протянув ноги и заложив руки за голову, сказал Саша. – Даже командира моего просил, чтобы похерили меня. Все надеялся, что не возьмут, что не пройду отбор. Он, знаешь, из тех, кто считает, что лучше до старости гнить в Укрытии, чем раз увидеть мир. Я же наоборот, как в том древнем девизе: живи быстро – умри молодым. А как твои отнеслись к этому?

- К чему? – потеряв ход мысли, поднял голову Андрей.

- Ну, что тебя приняли в экспедицию?

- Мать... как мать. - Он прищурился и развел руками. – А отец когда мне еще два года было умер… По крайней мере, с города точно не вернулся.

- Он у тебя что, сталкером был? – в Сашиных глазах вспыхнул огонек.

- Да нет, не сталкером, – вздохнул Андрей. – Биологом, но часто работал на поверхности. Однажды не успел до восхода солнца найти себе убежище – проводники заблудились и… - он громко выпустил через ноздри воздух. - Только через неделю один из проводников добрался до Укрытия, но и тот умер так и не сказав, где остальные. Меня воспитывали бабушка, земля ей пухом, и мать, она – хирург, в больнице работает, хотя уже плохо видит и слышит. Заменить ее некому. Надеялась, что я смогу стать достойной заменой, а меня вот, на военщину потянуло…

- Постой, постой, - на Сашином лице вдруг заиграла загадочная улыбка. - Дай-ка я угадаю – ты сбежал! Да?

- Ничего я не сбежал, – зардевшись, что его раскрыли, попробовал опровергнуть догадку Андрей. – Говорю тебе – сам пошел.

- Не ври! – довольно прищурился Саша. – Сбежал.

- С чего ты взял? Я что, по-твоему, не могу сам за себя решить, что мне делать?

- Можешь, конечно. Но если у матери ты один, то никуда она бы тебя не отпустила, я уж точно знаю. А значит, ты сбежал.

- Хватит тебе! – Сердито осек его Андрей. - Сам пошел, говорю. Матери записку оставил только. Не мог я ей сказать раньше, понимаешь? Не мог!

Снаружи становилось все темнее. От багряных лучей, кровеносной системой пронизывающих мертвенный горизонт, на фоне переливающихся, свинцовых туч остались только тающие розоватые лоскуты, проглядывающиеся словно сквозь толстый слой снега. На смену красочному закату пришла закономерная сумрачная угнетенность.

Ваша оценка: None Средний балл: 8.8 / голосов: 85
Комментарии

Класс!!! Пиши дальше! Жду продолжения!!! +10

панки рулят! зачёт! жду продолжения! муос в мусорку, глуховскова на полку. а эту книжку в руки и зачитывать до дыр!

_________________________

Готовьтесть к будущему

FALLOUT

согласен ;)

Еще не прочитал до конца. Но уже проголосовал.

Момент бойни в метро, после надписи "Помогите", четко прорисовался в голове :) Картинка сложилась, звук прибавился...а еще прорисовались кучи костей, с наложеным звуком душераздирающих криков их бывших хозяев. Не хотел бы я там очутится :)

Спасибо, ребята за отзывы.

Сталкер 19, Глуховскава на полку это ты конечно дал... :))))

//Не хотел бы я там очутится :)//

А в чем дело, Фрам? Не сталкер, что ли? :))

Да не забивай голову пиши и всё получиться!!!! )))

_________________________

Готовьтесть к будущему

FALLOUT

В виде костей так точно не хотел бы :))))

В принципе шмотки есть на такой случай...но лезть в жопу без мер предосторожности я бы никогда не стал, если бы у меня был выбор. В выше описаной ситуации как минимум ворота шлюза я б подпер, не надеясь на авось...уж сильно подозрительно похоже все на мою мышеловку в клодовке. К томуже гнать весь отряд внутрь, да еще и без предварительной разведки - непростительне идиотство со стороны командира. Да еще и на базу не отрапортовать...ппц...понабирають по обьявлениям в командиры..но в постъядере перебирать особо не приходится верно? :)

Я слишком осторожный и недоверчивый...не путать с трусостью.

...и вообще, на заборе *** написано... :) Но из книжки слов не выкинешь :)

З.Ы. Все отлично, прочел на одном духу :)

\\К томуже гнать весь отряд внутрь, да еще и без предварительной разведки - непростительне идиотство со стороны командира.\\

Понимаешь, друг, здесь сработал инстинкт. Вот представь себе, больше десяти лет ты не видишь никого, кроме тех, что живут с тобой в одном укрытии. И тут... Или я мало описал ситуацию? В общем идиотство овладело ими всеми, че уж на командира одного нападать. Они ведь ездят по ночам, вот и не замечали этих букв раньше, а написаны они были еще лет и лет назад...

Вобщем, если выглядит тупо - перепишу этот момент.

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

Нормально выглядет в данной ситуации :)

Главное, чтобы они учились на соственных ошибках, и не ломились также в харьковское метро :)

Не, насчет Харькова у меня другие задумки. Там мы забудем о метро...

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

+10 жду продолжения

респект, читаю дальше +10

Отлично, мне все больше и больше нравится, от метро не осталось ни капли. Кстати чем мне метро и не нравилось - мало описания верхнего мира, а он мне гораздо более интересен. Читаю дальше...

.......блестящие медяки похожие на капли серебра....

Это да... И на ббрызги золота еще :)

______________________________________

Попутчиков не выбирают, их подбирают...

А почему автор так любит слово СТАХ? Есть и Стахов (бригадир), и Стахович какой-то (злодей в Совете). Это что-то личное?

...наградил его презренным взглядом и побежал вниз. Банкиры…

Взгляд, наверное, презрительным был.

стахович получился случайно, сорри. Я давно уже поменял его на Сергеевича, этот, видимо, проскочил :)

презренный, да, совершенно верно. Исправлю! Спасибо

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

А вот тут к автору есть несколько "предъяв" по содержанию:

1) Диалог с генералом получился слишком пафосным. И последняя фраза (про "стометровку пробегу!") и когда начинают перечислятся личные качетсва ("я беден, но поделюсь") - режет глаз.

2) ТТХ машин: ладно, Урал, тянущий прицеп и резво бегающий - это вполне возможно. Но это насколько надо переделать трактор(!), чтобы он тянул за собой вагон, пусть и на колёсах, со скоростью в районе стольника? К тому-же трактор гусеничный.

3) Верно подмечено, что у БМП повышенная шумность, но фак мой мозг, кто додумается ставить туда 100-мм пушку? Получается как-то , то есть чуть хуже, чем никак - оно при каждом выстреле сальто назад делает.

4) Сепультура - это, конечно, наше всё, тем более с Кавалерой, но вряд-ли выходя в такой рейд, и выдавая пиздюлей молодому поколению за провинность, сталкеры будут раскуриваться и слушать музыку. Мне кажется, в таких условиях они будут напряжены и отвлекаться на посторонние вещи им будет не с руки.

Спасиибо, с трактором - да, увлекся немного, уже давно переписал на 80 :)) Между прочим, вагон этот - не выдумка. Когда-то я читал о таком чуде в ТМ, давно это правда было. При чем сам по себе вагон относительно не тяжел, тяжелы его колеса и пр. А трактор - не, не гусеничный, иллюстрации где-то есть в моем блоге, посмотри.

//кто додумается ставить туда 100-мм пушку?

Ааааа... собсно, почему? http://ru.wikipedia.org/wiki/БМП-3

//Мне кажется, в таких условиях они будут напряжены и отвлекаться на посторонние вещи им будет не с руки

Дык они постоянно на колесах. Чего им напрягаться-то? Тем более такие у них характеры, они привыкли к окружению - не вчера ж ведь у них бабхнул мир?

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

[img]http://img229.imageshack.us/img229/4392/soulfly2.jpg[/img]

В первый раз по моему образ панка прописан с ювелирной точностью, очень душу греет,да и всё остальное вкупе создаёт чудовшьно хорошее произведение.

___________________________________________________________

Если бы не постоянное желание повесится жизнь была бы невыносимой!

Безумно понравилось! Еслибы попросили купить такуюю книжонку! Яб купил пиши дальше у тебя дар 10+

Хах, интерестное сравнение рока, у меня похожее мнение) и книга топ

11/10

Хах, интерестное сравнение рока, у меня похожее мнение) и книга топ

11/10

Быстрый вход