Изоляция. Глава 7

Помню, что тащили. На горбу. Помню, как долбило в висках, и каким глухим болезненным эхом отдавался каждый стук сердца. Обрывками помню – в промежутках между отключениями, когда боль, расходящаяся по всему телу огненным приливом не вырубала меня как скачок напряжения вырубает в счетчике пробки. Помню, что удивлялся: кто добрый такой? Никитин? Да кто ж, если не он. Или кто из парней? Помню, что было жарко – неимоверно. Лихорадило, будто "африканца" подхватил. Кто-то ходил рядом, шаркал подошвами. Затем помню желтый свет фонаря, направленный мне в живот, и тарахтенье дизелька за головой. Помню боль от ковырянья в животе. Помню сосредоточенное лицо Валерьича, фармацевта, хирурга. Помню, как в его руке бренчит натянутая нить.

Потом – тишина и темень. Короткая и в одночасье едва ли не в полжизни длиной.

Очнулся. Мысль первая: похоронили, суки! Живьем закопали.

Махнул ладонью перед собой, будто испарину с окна стер. Ничего, темень и пустота. Тишина, как и во сне. Сердце, камнем упавшее в колодец, встало на место. Застучало резво, будто барабанным боем.

Нет, не похоронили.

Просто бросили. Как безнадежного. Подыхать.

Холодно, – канула в темноту вторая мысль. По наитию рука проделала еще один взмах. Затем еще. Наклонись ко мне в эту минуту сама Смерть, я бы так поймал ее за глотку, тоньше Витаса бы спела. Но под руку не попало ничего, кроме пустоты.

Нужно встать.

Чччччерт! Молния, влетевшая мне в бочину, как пуля со смещенным центром, пронзила тело и вышла через височную часть. Как же это больно! Приложив ладонь к туго перевязанному торсу, скорчившись от боли и издавая при этом тошный скрип, будто тужась на очке, я уложился обратно. Хорошо хоть боль оказалась хорошо дрессированной, и утихла едва я вновь принял горизонтальное положение. Убралась в свою обитель, но слишком четко обозначила – вернется по первому же зову.

- Что, браток, эт самое, отошел? – спросил кто-то тихим голосом. – Ты бы повалялся еще, штопали же только недавно. И это… Уж прости, должен буду, все сигареты твои извел.

Отняв голову от подушки и повернувшись на голос, я углядел размытый силуэт сидящего на кровати мужика. Разумеется, живого человека в темно-сером пятне можно было предположить только благодаря прозвучавшему оттуда голосу, иначе оно просто походило бы на подтек ржавчины по стене. Все же я не исключал, что и этот контур и его голос – всего лишь глюк или часть сна, которая почему-то продолжала вполне автономное существование. Ну как, например, шапка царя в "Иване Васильевиче" после того как оказалось, что Шурик в отрубях все кино пролежал.

Что до меня, то я не мертв, не погребен заживо, залатан, и не одинок, что уже само по себе неплохо. Как для необходимого минимума в начале следующей главы моей жизни.

- Доктор придет утром, - сказал человек.– Он каждое утро обход делает. По всей Виннице, никого навестить не забывает. Его могут разве что не дождаться, тут уж как повезет. Дома Валерьич теперь только траву от простуды выдать может. Пациентов держать опасно. "Дожье", эт самое, шнарит, ежедневно наглядывает. Ты-то сам вообще как, жить будешь?

Голос, намекающий на примерно сорокалетний возраст, владел чудодейственным эффектом. По крайней мере, мою сердечную амплитуду ему удалось выровнять лучше всякого кардиотоника. Я слушал бы его, даже если б он партию "Онегина" сейчас бы исполнять начал.

- Еще не знаю, - ответил я, и мой голос напомнил голос дряблого старика, извиняющегося за то, что пернул в троллейбусе.

- Значит, будешь, - утверждающе сказал человек. – Тебя зовут Салман, верно? - Я почему-то предположил, что он закончит свое предположение словами: "тот самый Салман, что поднял на уши всю "дожью" рать партизанской тру-диверсией на Малых Хуторах". Но он этого не сказал. Вместо этого все тем же тихим голосом объяснил: – Я слышал, док так тебя кликал. И еще один, тот, что приходил. Кажись, Призраком, эт самое, его зовут. Матерый он, говорят. Хорошо, видать, его знаешь?

- Где моя одежда? Ствол?

На самом деле это меня волновало теперь уже не особо, ибо главное, что не зарыли. Ну а мысль о заточении в "дожьей" темнице – не так уж и безрассудна, если подумать, – мне тогда в голову не пришла. Гораздо более важным казалось другое – смогу ли я двигаться? И поэтому, вопреки предупреждающим маякам здравого смысла, я все же совершил этот дерзкий поступок. Медленно, не переставая ассоциировать себя с доходящим участником первой мировой, спустил босые ноги на пол, ощутил ступнями его холод.

Живущий в неглубокой (всего-то сантиметров шесть) пещере зверь приблизился к выходному проему. Но наружу не показался. Обозначил свое присутствие короткой вспышкой, обжегшей все внутренности. Отреагировал я на нее сжиманием челюстей и сощуриванием глаз.

Обошлось. Первый барьер, можно сказать, взял.

- Ну ты и упертый. Швы, эт самое, разойдутся – док по новой латать же не будет! Не любит он, когда его предписания под хер кидают.

- Не разойдутся, - заверил его я. – Чего тут темно, как в заднице? И что за, м-мать, дыра?

- Да, эт самое, полтретьего ночи на дворе. Хотел, чтоб звезды было видно? В сауне мы, на Покрышкина. Осилишь встать, дверь направо. Шагов пять будет. Хотя твоих десять, наверное.

Чтобы подняться, пришлось существенней напрячься. И, несмотря на собачий холод в каменной (воображение нарисовало именно каменные стены) комнате отдыха, от усердий меня прошиб липкий пот. Зверь не только показал клыкастую морду, сомкнул, сволочь, челюсти, хапнул в этот раз за бочок так, что мало не показалось. Но мое желание обречь себя всецело, вытянуться и осмотреться, как улитка, которой во что бы то ни стало нужно повидать свою ракушку, я потащился к двери.

Нашел сразу. Толкнул. Холодный воздух, куда более холоднее того, что обжигал мне ноги, хлестнул по лицу. Противно на дворе. Почти как всегда под конец октября, будто я об этом когда-нибудь забывал. Но на небе мерцают звезды, на поросшем травой патио перевернутый деревянный столик и пара стульев, на боковом дворе приподнятая на одну сторону легковушка. Бензин сливали, знакомый почерк.

Обстановка прояснилась, дышать стало легче. Я осознал свое присутствие в реальном мире. И пусть за спиной меня ждал полный мрак с едва лишь немного выделяющимся контуром сидящего человека, я знал, что снаружи все же привычный мне мир, а не царство вечной глухой ночи.

Возвратившись к своему ложу, которое от входа виднелось как размытая, продолговатая клякса, я осторожно присел на край. В голове как обычно. Первые по важности задачи сменяются вторыми, третьими и так далее по нисходящей. Вот, только убедился, что смогу ходить – что у нас тут теперь по важности ничуть не менее чем возможность видеть, – и мозг переключился на прием новой волны. Волны под названием "Да как же тебя угораздило, Салман?" Мысли-вопросы, мысли-догадки, мысли-кое-какие-соображения и мысли-осознавания огромными черными грузовиками и мелкими, наглыми легковушками заполонили главную автостраду, ведущую к моему думательному Центру. Я выстроил у них на пути блокпост с большим мерцающим табло "Не сейчас!", но понимал, что надолго этого сооружения не хватит. Нужно отвлекаться на что-то другое, попридержать этот поток как можно на дольше.

- Сколько я здесь?

- Да позавчера под утро притащили. Ты в беспамятке был, а потом док еще и наркоза не пожалел. А притащил тебя такой же доходяга как ты. Валерьич над ним тоже корпел. Я ему говорил: зря, эт самое, стараешься, док. Трупы ведь шить, что китайскую игрушку ремонтировать. Один хрен выбросишь. Помотали ему кишки покруче, чем тебе. А тот все равно, значит – Призрак просил. Мужик околел, эт самое, как раз вечером вот.

"Никитин?" - подумав о кинутом майоре, хотел было спросить я. Но вовремя остановился – док же, стало быть, не назвал его, и Призрак не спалил. Значит, и обозначалово это ни к чему, мало ли что за пассажир этот мой собеседник.

- Пушка моя где?

- Да ты не мандражуй, не кинули тебя. На тумбочке все, и одежда, и автомат с патронами. Никто на твое зарится не будет. Протяни назад руку, нащупаешь.

Нащупал. Отсоеденил рожок, нащупал оболочку патрона, выщелкнул пару штук на ладонь. Вообще уж теперь легко стало. Зарядил обратно, поставил ствол у кровати.

- Сам-то давно тут?

- Да уж месяца два, может, больше.

- Болеешь или преткнуться некуда?

- Иронизируешь? - вроде как обидевшись. – После тебя, думаешь, кто дерьмо выносил? Санитаром я у дока. Да и идти мне больше некуда. Натоптался я, хватит.

Чувствуя, как слабеет блокпост внутри башки, я понял, что завести разговор нужно о чем-нибудь, только бы занять мозг в другом направлении.

- И где бывал?

- Та "где-где"? Где все, кто хотел жить в нормальных условиях. На границу, эт самое, ходил. Да и за ней, пожалуй, тоже был.

- Че, под колючкой прополз? – не без сарказма спрашиваю. – Или русские для тебя таможню открыли?

Пару секунд в комнате было совершенно тихо.

- Да кто ж ее откроет-то?

- В смысле? Как кто? Те, кто поля вдоль границы минами засеяли.

- Так ты что, эт самое, не в курсе, что ли?

Разумеется, видеть его я не мог, но чувствовал: смотрит он на меня как на партизана из землянки, интересующегося нет ли в селе немцев. Году эдак в восьмидесятом.

- Русские сдвинули карантинный рубеж почти до Москвы. Неужто не слыхивал? Пару ближайших областей в этот, как его… конгломерат отделили, особый режим ввели. Все как у нас: чрезвычайное положение, облавы, комендатское время, конвойный медосмотр, эт самое, патрули – хер из дома выйдешь. Только солдатня вся на месте, никто по домам не побег. Полноценный, эт самое, военный режим. В кулаке гражданских держат, по нам видят, чем халатность обернуться может. А только хрен это помогает. Ни режим, ни маски, ни живая "изгородь" на кордоне конгломерата. И там выкос пошел. Миллиона, эт самое, два инфицированных за периметр депортировали. Даже тех, кто просто носом шмыгал. Давно уже. Еще в прошлом году там весь этот шухер начался. В Ростове я, эт самое, лично был – то же, что у нас в Виннице. Только оружия у людей на руках больше осталось, мочат друг друга не считая патроны. Вот так-то. А ты говоришь, поля.

Мне не приходилось заботиться о своем блокпосте. На дороге перед ним возникла пропасть, в которую одним махом скатились все мысли-грузовики вперемежку с мыслями-легковушками и мыслями-рикшами. На фоне услышанного, собственные проблемы временно сместились на десять пунктов вниз.

- Ну, помнишь, эт самое, поначалу самолеты еще даже летали? – расширяя границы моего невежества, продолжил человек. – Гуманитарку добрые соседи сбрасывали. Винницу, правда, почему-то обошло дело. Решили, видать, что только в миллионниках люди остались. А сейчас же тихо в небе. Не замечал? И знаешь почему? Потому что в Европе та же беда; Польшу, Германию, Чехию – в один котел с нами бросили. И эвакуации никакой не было. Никаких автобусов, как у нас тут. Так что… хана всему, Салман. Эпидемию остановить невозможно. Читал русскую газету – пишут то же самое, что у нас три года назад. Веришь, эт самое, за три года совсем ничего не поменялось. Вакцин не хватает, да и те, что есть, помогают лишь на начальной стадии. Кто профукал симптомы или не успел завакцинироваться – сами, мол, лучше валите из города, не ждите пока вас выбросят санитары. На самосознание давят, типа уйди, не распространяй заразу. Можно подумать, мы не знаем, что и на начальной стадии та вакцина как дохлому припарка. Нам ведь тоже такую дезу пришить пробовали. У меня родственничек дорогой, зятем называется, двух детей бросившим, два бутыля пробил мочи этой, эт самое, вакцины. Вогнал сразу, когда еще даже лихорадка у него не начиналась. И хрен угадал! Зарыли его со всеми остальными. А там на такую байку еще ведутся. В Ростове за ампулу по-прежнему семьи вырезают. Знаешь, Салман, ведь все думали, что ад – это где-то там, в другой плоскости, а он вот, под ногами у тебя, эт самое… Под ногами…

До утра я так и не заснул. Пробка перед блокпостом не возобновилась, голова была забита другим.

Зараза… Как-то в последние годы уже о том и не думалось. Дальше вытянутой руки и смотреть смысла не было, тут бы себя из виду не потерять. Не говоря уже о том, чтобы из-за бугра сводки собирать. А оно вот как, значит, мир выкрутило и раком поставило. Нет, ну, в принципе, не такая уж и ошарашивая сия новость, дураку ведь было понятно, что с тех пор, как весной тринадцатого в Крыму объявили карантин, "африканец" мог свободно шествовать как в Россию, так и в страны Европы. Это уже потом, когда спецы из центра по контролю за лихорадками или как там эта их богадельня называлась, вылетели из Киева со слегка округленными глазами и озабоченно открытыми ртами, не зная как объяснить на пресс-конференции в ВОЗе, что эту страну нужно изолировать, начались приниматься превентивные меры. А до того – куда хочу, туда и лечу. Тропический Эбола, которому природой назначалось жить во влажных тропиках, мутировал и приспособился к нашему холодному климату.

В переполненных трамваях и маршрутках, в просторных залах здания горсовета и пахнущих парафином церквях, под потолками шумных вокзалов и промеж деревьев в тихих городских скверах, застыв между рядами супермаркетов и осевши на посуде в ресторанах, порхая над креслами в кинотеатрах и разворачиваясь вместе с бутербродами в школе…

Он был везде.

Головокружение, задышка, резь в горле, повышенная температура, тошнота… Вы неплохой, должно быть, человек, вам просто не повезло. Мы вам сочувствуем, но вы подхватили новую, совсем неизученную форму мутации африканского вируса. У него длинный инкубационный период, который невозможно остановить. Вы заболели на прошлой неделе, а, может, и на позапрошлой. Но скорее всего, недельки три назад. И все это время вы совсем не чувствовали признаков проклятой лихорадки. Вспомните, с кем вы общались на протяжении этого периода. С мамой, папой, сестрой, бабушкой, новорожденной племянницей. С кем еще? Соседом по площадке, коллегами, кондуктором, симпатичной кассиршей в "макдональдсе". Не зная этого, вы подписали их на смерть. Когда вы умрете, они еще будут мучиться в своих постелях. Ими будет трясти как одеждой парашютиста в прыжке. Они будут кашлять кровью. Сгустками крови. Кусочками легких. Они будут просить легкой смерти, но обретут ее далеко не все. Они будут выпадать из окон своих квартир как переспелые груши. Шмякаться от асфальт или ступени подъезда и еще продолжать трястись какое-то время.

Лихорадка продолжается дольше смерти…

Валерьич мотал головой все время, что меня осматривал. Недовольный, он таким был всегда. Разве что до того, как семью потерять, вроде бы, говорят, улыбаться умел. Впрочем, зная его уже таким, представляется с трудом.

- В рубашке родился ты, Салман. Нож меж органами прошел, в "воротнике" запутался, в брыжейке твоей, и толстую кишку слегка попортил. Крови разве немного потерял, но это чепуха по сравнению с тем, если б тебе печень задели или селезенку. Вряд ли я тебе чем помог. Ну а пока жить будешь.

- Запутался? – недоверчиво повторяю я. - А чего ж меня так скопытило быстро?

Док посмотрел на меня, громко выпустил ноздрями воздух, опустил голову. Так обычно ведут себя, когда приходится вскрывать порочную тайну перед тем, чьи бы нервы стоило поберечь. Навроде, как сказать беременной малолетке, что ее парень встал на лыжи.

- Спецназовцы часто подобное практикуют. Достаточно только порез сделать, не обязательно убивать. Штык, которым тебя пырнули, в тетродотоксине вымочен был. О рыбке фугу слыхал?

- Типа карась в японской кухне? - говорю, шмыгнув носом.

- Да, но только если б яд был из желчного пузыря этого "карася", мне бы некого было зашивать. То, что использовал армеец – просто кислый борщ по сравнению с нейропаралитом фугу, кустарные выжимки из анальгетиков. Потому и эффект таким был.

- Штабисты… - вдумчиво произнес я, вспоминая на каком именно этапе я понял, что это не обычные канцелярские жопоседы.

- Да какие там, к черту, штабисты?! – искоса стрельнул в меня раздраженным взглядом док. – Все четверо на войне были, в штаб по инвалидности уже попали. Контуженные они, кто больше, кто меньше.

- Кто меня притащил? – подумав, что раз мы уже не стесняемся "путешественника", спросил напрямую я.

- Дьяк, царствие ему небесное. Майору Игнатьев в спину стрельнул, а с Дьяком драка завязалась. В ней он ножом и получил. Гораздо менее фартово, чем ты. Но тебя донес. Майор жить будет, а вот когда поднимется, и поднимется ли вообще – неизвестно. Да то уже не твоя забота. Ты, как в той песне, ковыляй потихонечку, на перевязки сюда приходи, примерно в это же время. Через день, чтоб сепсиса не было. Ну а о том, чтобы не бегать и тяжелее лука в руках ничего не держать, думаю, объяснять не надо.

- Должен что?

- Ничего, - Валерьич поставил себе на колени кожаную вализку, эргономично оборудованную под набор хирурга, аккуратно сложил в нее медикаменты, бинты. – Я скажу тебе, когда сможешь быть полезен.

То ли Валерьич забывал, то ли специально так говорил, но намерение это я слышал уже раз десять. Или, может, по мелочевке не снимает – сразу весь банк стребует; то ль не знает, послать меня по что – на него ведь шуршат некоторые тягачики, которые смыслят в этих делах, медицинских, искать знают что и где. А меня так, на черновую работу разве припахать можно.

Впрочем, нет, так нет. Напрашиваться не буду.

Выходя, я взглянул на "путешественника". Мужичок средних лет, низкий, щуплый, с заросшими щеками и черным клоком волос, придающие ему восточного акцента, сидел на разложенном кресле и уплетал принесенный Валерьичем завтрак. Увидев, что я на него смотрю, он перестал жевать и взмахом кисти предложил составить ему компанию. Нет, питание не входит в программу моего оздоровления, иначе бы док и мне притащил бы пару лепешек.

Да я не в обиде, ноги волка еще прокормят.

Не без скрипа в боку, закидываю за спину ствол, одеваю бушлат. Нащупываю нож – на месте. Не прощаясь, выхожу из полумрака предбанника.

Холодно. Светает, но где-то там, далеко. У нас тут только чуть светлее, чем ночью. День, по ходу, обещает быть холодным.

Я остановился.

Человек стоял ко мне спиной, в полупрофиль. В черных джинсах, черной кожаной куртке с выправленным воротником а-ля времена популяризации "Кино" и "Наутилуса" – расхаживать в таком нетипичном (читай: непрактичном) прикиде мог только один человек. Да, тот, кто, должно быть, едва не помер от сердечного приступа во время икотки. Я ведь его вспоминал, и, черт его дери, не раз!

Спершись локтями на крышу покрытой толстым слоем пыли легковушки, Призрак стоял ко мне в полупрофиль. Сосредоточенно всматривался в зереющее на востоке небо, курил и вроде как был озадачен чем-то куда более масштабным, чем разбирательство с попавшим на нож тягачом.

- Говоришь, тщательней надо подходить к отбору нахлебников?

Я встал подле него, по наитию пробил себя по нагрудным карманам (знал же, что сигарет там нет), шмыгнул носом.

- Эксцесс, Салман, - объяснил, будто речь шла об отсыревшем патроне. – Иногда такое случается. Извини, - он выдавил совсем уж несвойственную ему эмоциональную отрыжку. – Не определилась гниль по наруже.

- Не определилась, говоришь? А ты хоть пробовал ее определить-то, а?

Я сгреб на плече его куртку в охапок, рванул на себя, повернул Призрака к себе лицом. Как и предполагал – на невозмутимом, бесстрастном лице не проскользнула и складочка возмущения или непонимания. Будто в расписании, с которым он тщательно ознакомился, все уже было предопределено: в семь тридцать одну Салман перестанет себя сдерживать.

- Или с умыслом толкнул меня в медвежью яму – кто выйдет, тот и чемпион? А? Только не катай мне тут по мозгам, типа не знал, то-се. Целку не корчь. Ты же дел с непроверенными не ведешь. Хочешь сказать, лоханулся? Не знал, может, что краем е*анутые они после контузии?

- Не дури, Глеб, - выпустив в сторону дым, сказал он. – Хотел бы я твой смерти – давно б отпели. Я ж не такой. Как у "Дельфина" – я люблю людей. Так что… остынь и не наваливайся на меня. Опасно для твоей и без того изрядно попорченной жизни.

- Угрожаешь? – я только сильнее скрутил ему воротник. – А я ведь могу и забыть о твоей неприкосновенности. Не думаешь об этом?

Нож привычно появился у меня в руке, лезвие коснулось шеи Призрака.

Ат, блин! Реально непробиваемый чертила. Вздохнул только, будто снова нарвался в ЖЭКе на объявление о невыдачном дне для справок. Нож у шеи, ох, как муха села, сейчас прогоним.

- Не хочу показаться хвастуном, но…– он поднял согнутую в локте руку. Как прилежный ученик, уверенный в зазубренных формулах. – Ты не сможешь, Салман. Не успеешь забыть о моей неприкосновенности. Смотри.

Я взглянул на руку, в которой он держал подожженную сигарету. Сигареты там не было, ее снес почти беззвучный и совсем неощутимый поток ветра, словно сплюнул кто.

- Видишь, Окуляр никогда не промахивается.

Окуляр… Окуляр, Окуляр… Хрена мать! Да это ж снайпер из той кучки еще одних контуженных, что засели в нигерских кварталах на Пятничанах. Наслышан-наслышан. Своего рода такая же легендарная личность как сам Призрак. Ходили слухи, будто на международных соревнованиях снайперских пар подразделений специального назначения, Окуляр так отжег, что после этого его пыталось закадрить британское МИ6 в качестве инструктора для тренировочного лагеря. И, если источники не врут, то им это удалось. И отболтал Окуляр в Британии примерно года два, обучая тамошних кривострельцев славному русскому мастерству, делая из них Василиев Зайцевых. А затем, вот незадача, приехал сюда в отпуск, а отсюда уже не выпустили – карантин. Так и остался, на нашу же голову.

- Да не ищи ты его, - сказал Призрак, видя как я шастаю взглядом по крышам высоток. – Это не снайпер, если ты его видишь. Верно, Салман? Убери нож, спишу эту выходку на рецидив твоей интоксикации. – Выдохнул. – Ну ладно, если хочешь, будем считать, тебе удалось меня застремать.

Я отпустил его, убрал нож. С Окуляром шутить, конечно, глупость, но ведь и не собирался же я в реале калечить Призрака. Не похоже было чтоб он умышленно толкнул меня к контуженным штабистам. Думалось, он и вправду просчитался. Но о том, что хватил нож, я не жалел. Пусть знает, что мы тут перед ним терпилой мычать не будем. Если что, и по роже стукнем, не посмотрим, что знаменитость.

С другой стороны не могло не тешить другое: передо мной словно раскрылись таинства секретного рецепта – теперь он понимал почему информатора, с его-то рискованным родом деятельности, никак не грохнут. Знач, прав был Калмык – под снайперами Призрак, симбиоз наладил. И осветил эту часть своей секретной, темной жизни без малейшей заминки. Не опасаясь, что я в "Неваде" по пьяни смогу поделить эту инфу с Калмыком и Варягом. На честное слово же не поверит мне.

- Пошли со мной, безбожник, - сказал он и пошел по направлению к выходу с гостиного двора. - Есть для тебя подарок под елочку.

Идти пришлось на родную Вишенку.

Я уж было представил себе, что шагать придется с Призраком плечо в плечо – чего уж точно раньше не было, – но как только мы вышли на перекресток улиц, Призрак меня остановил. Сказал адрес, куда нужно пойти, а сам по собственной традиции, свернул в совершенно ином направлении.

Надо ли говорить, что когда я прошагал пол Винницы, оказалось, что он меня уже ждал у подъезда оговоренного дома.

В квартире пахло жаренным. Только ни разу не аппетитным жаренным. Не возникало ассоциации с мясом на сковороде, скорее наоборот – с пыткой "на сухую" на электрическом стуле. А когда я прошел в зал, то понял, что не так уж и далек был от истины. Прикованный за обе руки цепью к батарее, на полу пустой комнаты лежал голый парень, лет двадцати отроду. Ноги связанны обрывком цепи, волосы на уроненной на грудь голове слиплись в мокром колтуне, лицо с правой стороны обожжено, на месте левого глаза черный провал, на теле, как пишут менты, следы множественных ударов, кровоподтеки. Его одежда с "шушкинской" атрибутикой комком лежала в противоположном углу, пол был замызган кровью. Судя по всему, им тут не хило пофудболили, прежде чем сделать узником чугунной двенадцатиколенки.

Он пребывал в отключке. Изуродованное лицо показалось мне знакомым, но назвать его имя мне бы вряд ли удалось.

- Стукачок твой, - сказал Призрак, отодвинув ногой стоящую на ламинате паяльную лампу. – Заноза из задницы Шушкинских "сыновей". Он тут много чего наговорил; Гремучий его уже полгода как в шестерах держал.

- Ты его так? – Я подошел к парню, несильно пнул по ступням.

Призрак, казалось, впервые удивился. Вопросительно поднял бровь.

- Чего, думаешь, больше некому? Я сторговался, чтоб для тебя его живым оставили.

Парень простонал, бессильно вытолкнул меж распухшими губами кровавый сгусток, приоткрыл уцелевший глаз. Я присел возле него. Положив руку на лоб, поднял ему голову, повернул к себе.

- У меня к тебе всего два вопроса, - говорю. – Первый: как тебя зовут?

Он взглянул на меня, разлепил губы, но вместо слов по подбородку потекла красная струя. Поворочал языком во рту, по всей видимости ища зубы. Учащенно засопел, метнул одичалым взглядом в Призрака. Затем снова сфокусировался на мне. Знакомое выражение глаз. Такое бывает, когда в мозгу, бывает, загорается осеняющая звезда, вселяющая надежду в то, что происходящее – всего лишь реалистичный, кошмарный сон. А затем звезда гаснет…

- Кой хый разница?

Да уж, с этим зверем в боку мне придется какое-то время считаться. Потянувшись было за паяльной лампой, я во всей ощутил половодье Геенны, залившей все пространство от сердца до мошонки. Но от задума не отказался. Колыхнув лампой в воздухе и услышав плеск внутри, я поднес ее к носу парня.

- Не холодно? Тут как раз тебе согреться.

- Выжри, - мне показалось, он сказал именно это, хотя ручаться не стану.

Призрак протянул мне зажигалку, я поджег фитиль, и лампа загудела. Как из сопла реактивного самолета из жерла эжектора вырвался синий горячий поток. Парень вжился спиной в ребра батареи, вытянул голову назад и вверх, выкатил глаз.

- Спрошу еще раз. Как кличут?

- Рамжешь второй.

Кожа на груди мгновенно потемнела, на месте ожога сначала взбугрилось, затем лопнуло, вскрыло дымящуюся рану. Парень забился в конвульсиях, закричал. Я убрал лампу, приложил палец к губам.

- В следующий раз прожгу до спины.

- Да, блеть, так меня и жовут! – плюя кровавой слюной, выкрикнул он. – Брат был Рамжешь первый! Шпроши у этого! – он метнул шалый взгляд на Призрака.

Я оглянулся. Призрак, конечно, все это знал, но судя по его виду, останавливать меня не собирался. Его нейтралитет в вопросах, которые его не касались, был мне порой совсем непонятен. Я мог бы убить этого парня, приняв его имя за шутку, а Призрак стоял бы в углу и молча наблюдал бы. Потом, может, после всего сказал бы: "Салман, а его и вправду звали Рамзес. Как и брата". В этом был весь Призрак – не спросишь, не скажет. Вот и сейчас лишь плавным и почти незаметным кивком утвердил правдивость сказанного.

Значит, Рамзес. Нет, не припоминаю, чтоб по делу пересекался.

- Ты меня Гремучему слил?

Часто дыша, он не сводил глаз с горящей лампы.

- Не было выбора. В прошлом году Катран мою шештру в швой гарем шабрал. Я только к Шушкину тогда на службу поступил. Прошу его, такая херня, помоги генерал! А он, шука, один раж с ним уродом только побажарил; тот, ясное дело, его послал, и – вше на этом! Грозный, шука, командир части не жахотел ш быдлом отношения портить... - он харканул кровью, оскалил красные зубы. – Гремучий вырулить помог. Должн я ему был, понимаешь? Кроме меня у шештры больше нет никого. Я жа нее и подохну, ешли надо.

- Еще кому-то обо мне говорил?

Он помотал головой.

Погасив лампу, я отставил орудие пыток на пол. Оглянулся на Призрака. На его невозмутимом лице появились признаки скучнятины. Да это ж целая драма, - было написано в его слегка помутненных глазах.

- Если пробило на слезу, можно вовлечь незаинтересованное лицо.

Я проследил за его движением головы, и понял, что он имел ввиду. Через боковое окно этой комнаты было видно серую пятиэтажку, возвышающуюся по ту сторону заросшего футбольного поля и небольшого садика с запущенными фруктовыми деревьями. Значит, где-то оттуда за нами наблюдает наш бессловесный друг Окуляр.

- Нет, он здесь ни при чем.

Я перетащил со спины "абакан", перевел его в режим одиночной стрельбы. Парень с таким великим именем, как и подобает фараону, приготовился достойно принять исход. Не истерил, не ныл, не проклинал. Держался, на удивление, стойко. Просто молча смотрел на меня единым глазом. Он ничего не сказал, но его мысли можно было услышать без слов.

Да, я сделал неправильно, - говорил он, - но у меня было ради кого так делать. Если можешь простить – подари мне жизнь.

Когда я сдавил курок, лицо у него не изменилось. Пуля пробила переносицу, раздробила сзади часть затылка. Парень засучил связанными ногами, зазвенела цепь.

- Будем считать, сделка состоялась, - сказал Призрак, когда в комнате снова стало тихо. – Три мешка белой на твоем схроне в Ленинском пенсионном. Там же найдешь свой укорот, пару рожков и бронь – это от меня. Долю Игнатьева я отдал Иванычу за алабая. У Дьяка остались жена и двое детей, так что его долю и долю Парната я отправлю им. Думаю, так будет честно.

- А остальное?

- Ну, док нам ведь тоже нужен, верно? Не всегда ж платить ему "спасибами". А что останется после – забираю себе. Надеюсь, - он выдержал многозначительную паузу, – возражений не будет?

- Да не будет, скромный ты наш. Инфой угостишь?

Он посмотрел на меня как человек, который, было, сверкнул на экранах ТВ в каком-нибудь мегапопулярном шоу, вдоволь искупался в лучах внезапной славы и теперь редкие восторженные возгласы (О, Боже, вы и есть тот самый?! Мы за вас болели!") райцентровского разлива больше бесят, чем вызывают гордость.

- Ну валяй, - сказал он.

- Что-нибудь говорит поганяло "Руно"?

Призрак опустил глаза в пол, поводил ими туда-сюда, будто на воображаемую шахматную доску глядел и ход просчитывал.

- Нет, не слыхал о таком, - выдал его голосовой редактор.

- Ты – да и не слыхал? Теряешь форму.

- Вообще-то, Салман, если ты не в курсе, то по винницким закоулкам самое меньше десять тысяч рыл шныряет. Плюс миграционные сквозняки: кто-то сюда, кто-то отсюда. Так что звиняй, всех погонял знать не могу.

Не припомню было ли со мной подобное когда-нибудь еще. Я шел, сам не понимая, почему и для чего. Возможно, просто потому, что дома показываться было сейчас неразумно, а, может, потому что просто нужно было пройтись. Да, как в старые добрые времена, когда получаешь какой-то невообразимый и неожиданный кайф просто от прогулки городом. От втыканий по биллбордам, заглядываний в витрины и считания ворон. Может, оттого, что это помогало душой переноситься в обезбашенную юность? Ощутить себя беззаботным, романтически настроенным, готовым к совершению крайней глупости?

Возможно. А, возможно, и нет. В любом случае брел я по улицам почти без маскировки. Тихими дворами, но не короткими перебежками, прислушиваясь, принюхиваясь и присматриваясь к каждой мелькнувшей тени. Кого-то встречал, обычных тягачей, посчастливилось, что не зарились на мой скарб. Кого-то грубо толкнул на углу дома, что-то вякнул обиженный, но ствол не достал. И правильно – лучше побереги нервы и зубы, обойди меня стороной.

Передумав хрен только знает о чем, я дотянулся до Немиров-штрассе – одной из главных городских артерий, когда-то уводящих бесконечный поток машин прочь от города. Сейчас Немировское шоссе было пустым, все потускневшее, поржавевшее, покрывшееся пылью хламье раком-боком стояло у обочин. Шедшая этой дорогой бронетехника хорошо прочистила себе путь, что утюгом прошлась.

Лавируя между ржавыми легковушками на Немировской, я быстро избавился от зудевшей в одном месте романтической инфантильности. Тут грызлом не щелкай – шутеры у Каталова только и высматривают кому бы пулю подсадить. А сами неумелые, криворукие и косоглазые, в снайперском деле ни черта не шарящие. Это тебе не Окуляр, который окурок с пальцев выбьет, эти палить начнут – шухеру только нагонят, чтоб остальным обозначать куда зверь загнался.

Так что осторожнее, Салман, осторожнее.

Выглянув сквозь мутное, загаженное птицами лобовое стекло, я увидел троих возле входа в тюрьму. Курят, бошками вращают, в жестах, повадках, ну тебе настоящие тропические обезьяны, в "чисто крутяцкие" шмотки облаченные. О нормальном общении и не гадай, даже если правильно к ним подвалишь, быковать начнут, буром пойдут, и слушать ничего не станут. О понятиях лучше не заикайся – в их беспредельной хате они свои. Вопросами сначала забомбят, типа "кто такой?", "чо здесь шаришься?", а затем, если пробьют, что без важных подвязов, просто отметелят и снарягу заберут. Видел, слышал, знаю.

Так у них, у Каталовских, заведено. Сидельцы там, да ровных только нет. Отморозки одни остались, мужики да шныри, более важной масти не водится. Зато по части беспредела "дожьи" сорвиголовы просто цыплята в сите.

Вспоминая, какого черта я сюда притащился, не могу не обозвать себя дураком. Вот реально – какого черта?! Долг перед восставшим против режима "догом" замучил? Или банальное любопытство покоя не дает? Что за ключ и куда его сунуть? Да выбросил бы и забыл давно, разве нечем больше заняться? Так нет же, потянуло, епт. Типа, долг перед покойником исполнить обязан. И это с каких-то пор я начал чувствовать что-то подобное? Совесть цепи порвала, бегает, лает теперь? Или заскрипело патриотически-идеологическое, вынырнувшее из слота памяти об героях Гайдара: я ведь обещал! Я должен!

Дурак. Пулю в лобешник, если что, получу заслуженно.

- А потому что мало еще проблем на ж-жопу, - сквозь зубы выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Никогда не любил играть в контр-страйк. Бессмысленная игра. В тебя стреляют, а ты бежишь дальше. В жизни такого нет.

Тихими перебежками, полуприсядью, мирясь с жжением в боку (как же не побегаешь тут), я добрался до обусловленного Жекой двухэтажного дома из белого кирпича. Он разместился по диагонали к главному корпусу тюряги, метрах в семидесяти.

"НадраБанк. Они стараются для меня" было написано на проржавелом в уголках штендере. Одной ногой он стоял на тротуаре, другой на дороге и я почему-то удивился как так, что его до сих пор никто не повалил.

Название банка объемными, когда-то подсвечиваемыми изнутри буквами нависало и над входом. В стеклянных дверях не было стекла. Переступив осколки, я проник внутрь, остановился в коротком предбаннике. Прислушался – не бегут ли Каталовские гамадрилы? Тихо ли внутри?

Похоже, тихо.

Денег на полу – кафеля не видать, ковром усеяно. Порванные мешки здесь же. Бурые сухие пятна на полу. Ведут к металлической двери направо, в отделение "Надр". Слева юридическая контора, специалисты по операциям с недвижимостью и защите права собственности, ежели верить рекламе. Дальше дверь агентства недвижимости – ну разумеется!

Действуя тише оседающей пыли, заглядываю в открытые на треть двери банковского отделения. Четыре высохших трупа. Один с мешком в окостенелых пальцах возле самого входа, лежит лицом вниз. Куртка на спине продырявлена, кровавое пятно под ним растрескалось, словно тоненькая прослоечка высохшего болотца. Другой в маске сидел в углу, околел держа руку на груди. Продырявили легкое. Два мента валялись почему-то посреди помещения, один под опрокинутым набок столом, положив руку так, будто собрался подняться, опираясь на него. Напарник чуть ближе ко мне, широко раскинув ноги и руки, словно перед смертью гимнастическое кольцо сделать собирался. Вокруг него мелкой квадратной крошкой было рассыпано витринное стекло, с ресепшн-стойки свисала на спиральном шнуре телефонная трубка. В стене дыры, на полу женская туфля и ведущий кровавых след за стойку. Значит, трупов здесь, возможно, пять. Не добрались санитары тогда на вычистку, видать. Или не захотели. А Каталовским, как и предполагалось, все пох, им они не мешают.

Вспоминается голос, который возвещает о победе террористов в "страйке". Потому что если в игре погибают оба отряда, победа все равно почему-то засчитывается за "террорами".

"Они стараются для меня"… Хер бы его, долбанный слоган здесь повсюду!

Оставив немую сцену, я вернулся в коридорчик и последовал к двери, на которой был изображен поднимающийся по ступеням человек. Металлическая дверь на крышу была заперта на три замка, и мне пришлось повозиться, абы не шумя убрать заржавелые засовы.

Антенн на крыше всего было пять или шесть, и смотрели они кто куда, но нужную я заприметил сразу. Она было прямо передо мной, в каких-то двух метрах. "Черной точкой" Жека называл эмблему то ли изготовителя тарелки, то ли провайдера, но черная клякса на одной из них явно служила отличительным знаком.

Встав почти на четвереньки, я внимательно осмотрелся, уделив особое внимание крайней каменной башне старой тюрьмы. Конечно, заметят, если будут сюда смотреть, шухеру поднимут. Но и до вечера я торчать тут тоже не намерен. Нужно действовать сейчас. Выдохнув, я погуськовал к первой из двух подобий трубчатых юрт, вокруг которой торчали "лопухи" спутниковых антенн. Без особых усилий и даже почти беззвучно провернул "меченную" в нужном направлении. А сам рывком назад, на ступени, будто бомбу на крыше заложил. .

Тихо снаружи. Не похоже будто заметили. А если заметили, и не Жекин боковик, то либо проигнорируют, либо патруль пришлют проверить. Ага, а я его тутачки ждать буду, наверное, в четвертом кабинете, как и было велено.

Покинув двухэтажку черным ходом, я пересек квадратную лужайку, отделяющую два сооружения. Соседствовал с банком в прошлом продуктовый магазин. Одноэтажный, небольшой, и в отличие от банка в нем не осталось ни одного целого окна. Как и вообще чего-либо целого внутри. Разбиты холодильники, опрокинуты шкафы, разбросаны по всему магазину стеллажи. А кровавых пятен здесь куда больше, чем от перестрелки у ментов с бандитами. Сразу видно – обычные граждане хлеб делили. Хоть и трупов не видать, то ли вынесли, то ли еще до смерти тогда не доходило.

Свое место я нахожу в пустой (ну, разумеется!) кладовой. Отсюда два выхода, и небольшое зарешеченное окошко, смотрящее ровно в четвертый кабинет, где должен был сидеть управляющим делами банковского отделения. Здесь подожду до вечера. Если Жеке фартит и после смерти, значит сегодня смена его корешка, если нет, пусть не злится на том свете, я сделал что мог. На крайняк, оставлю этот чертов ключ в этом же кабинете. Смысл, думается, поймет лишь посвященный, кто не поймет – даже не заметит этой железяки. И тогда уж точно в расчете.

Впрочем, сказать проще, чем сделать. Во-первых, я б реально уже что-нибудь прихавал бы – голод никогда не цацкается, коль уже приходит, жди только ухудшения. А во-вторых, высидеть за столиком кладовщика часы напролет еще как дразнит зверя под повязкой. Нужно бы прилечь, а негде. На полу не растянешься же. Поэтому я решил: если не придет за двадцать минут, ухожу.

И х*й на вас всех.

На самом деле, я прождал почти час. И вполне закономерно, что к двум насущным проблемам добавилась ничуть не лучше третья. На город свалилась ночь, и стало так холодно, что мимовольно я начал выдавать себя цокотом зубов. Не помогал ни поднятый воротник, ни затянутый потуже пояс. Походить бы хоть, размяться, дак бездарно спалиться было неохота.

Проклиная себя совестного – за необыкновенно распухшее чувство сраного долга, Жеку – за дурацкое поручение, кореша этого, Руслана – за то, что его либо нет, либо он близорукий остолоп, я уже собрался было вываливать из магазина, когда заметил черную тень в окне банка.

Опа-ча, есть контакт.

Подхватив лежавший на столе "абакан", я мигом покинул давно выпотрошенный магазин и тихо, абы не скрипнули двери черного выхода, проник в банк. Человек, в непонятке топтавшийся посредь кабинета управляющего, судя по всему, был один. Это уже тешило, поскольку если этот Руслан – гендерный Каталовский бычь, то хорошо, что с ним нет пары. С одним, пожалуй, еще справлюсь.

Услышав шорохи, черная тень сразу же оглянулась. Вперили мы стволы друг в друга в одночасье. Сердце, конечно, бахнуло – интуитивно, но я был уверен, что стрелять он не станет.

- Я от одного человека тебе привет передать пришел, - говорю. – Назовись, чтобы я понял, что обратился по адресу.

Он молчал, и это меня уже напрягло. В этом месте уже должен быть поток бранных слов, непосвященный из которых поймет не больше одной четверти. Но парень молчал.

- Если тебя зовут Руслан, ты понимаешь от кого я. Правильно?

Молчок. Та ну не ептвою?!

- Ты глухонемой, что ли? Мукни хотя бы, чтоб я понял, что ты меня слышишь. – Пауза не привела ни к чему. – Послушай, давай я опущу ствол, и ты сделаешь то же самое. Идет?

Нет, дело тут мутное, - думаю. Чего-то наш Чирик в неадеквате малость, как бы мне не прогадать насчет его замыслов. Может, я не так тарелку повернул? Может, Жека мне забыл сказать о чем-то? Типа, что у них система обозначений была: если не под тем углом черная точка, то, знать, их вскрыли и пришедший человек – враг?

Ая-яй, не подумал раньше, да, Салман? Хотя, будь так, чего бы не завалить сразу? К чему эта игра в молчанку?

- Я ищу Руно, - сказал я. – Мне сказали, ты можешь знать, где его искать.

На самом деле, это был не только последний козырь, но и последний миротворческий ход. Если он окажется ущербным, бабушкой-чистой-арийкой клянусь, я открою огонь. С полутора метров не уйдет, мистер Загадочный Молчун.

А когда ответ прозвучал, я не то, чтобы убедился его смыслу – мало ли кто как шифруется и под какими погонялами ходит (да и может сам Жека чего не знал?), – меня удивило другое. Несмотря на то, что это был совсем не нежный, трепетный голосок, а как раз больше напоминающий сухой, жестяный голос Дианы Арбениной, он все же принадлежал женщине.

- Я и есть Руно, - сказал явно теперь уже неРуслан. – Зачем ты искал меня?

- Твою, блин!.. – совсем без скидок на вежливость в общении с дамой, сплевываю я. – Только не говори, что это ключ все это время был от подвала с прокладками.

- Нет, это был ключ от подвала с фалоиммитаторами. Ведь настоящие мужики у нас перевелись.

- А ты дерзкая, - хмыкнул я.

- А ты благовоспитанный мальчик?

- Да, мой мальчик прошел кое-какую школу. Хочешь проверить? Зачетку возьмешь?

- Типа носильщик ключей – самонадеянный самец?

- Ожидала встретить квантового физика?

- Может, опустим стволы? А то нечаянно еще пораним кого-то.

- Только после вас, мем, - криво улыбнулся я.

- Ох, как вы галантны, - сказала она и первой убрала оружие.

Руно… - в уме пожевал я ее непривычный ник. – Руно… Вот я тебя и нашел.

Ваша оценка: None Средний балл: 7.4 / голосов: 19
Комментарии

Концовочку немного позже переделаю. Экшна в главе, предупреждаю сразу, нет.

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

спасибо друг за главу. сейчас начал читать)))) по возможности оставлю отзыв

Глава отличная. Просто не стоило ожидать что ГГ сразу встанет наноги и начнет всех кромсать направо и налево.

Жду продолжения... +10

как всегда отлично

+10 концовка очень интересная.жду продолжения

Death_ только не говори что теперь они будут типо вместе. Не превращай нормальный рассказ в сопливую мыльницу. Это как в сталкере, только начинается самое интиресное движение, как сразу начинается голимое мыло где гг спасает гг+ из всяких з-луп куда она по тупости своей лезет. И читатели твои только мужского пола. Одним словом лучше оставь эту бабу в стороне. Это мой тебе совет.

Нуууу... сопливой мыльницы уж точно не будет, это могу обещать. А насчет остального - как карта ляжет, еще сам не знаю :))

А вообще ряды моих читателей редеют. Можт, я че не так делаю?

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Все так, кто реально читал с начала и заинтересовался, те с тобой до сих пор.

Насчет бабы, ну это как сказать. В некоторых случаях их как раз нахватает. Просто без соплей было бы лучше, чисто жестокость этого мира + баба, для потребностей.

Жду продолжения.

А меня посвятили в планы ))) Походу там баба еще та должна быть. Если так как я себе представляю то должно лихо получицца. Будем вобщем смотреть.

Не будет Вам, коллега, жизни в условиях изоляции! :)) Балаболы долго не живут :))

____________________________________________________

Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно только воскресив мертвых и похоронив живых.

Пол Элдридж

Ни понил! За что балабала клеиш, ношальнике?! Я ж ничо никому :(

Может, и не так: нет зомби, мало крови, мяса и треша, однобоких и примитивных героев с идиотскими диалогами, ГГ слишком реалистично выписан, со своим достаточно сложным внутренним миром, размышлениями, нет банальностей... :)))

От меня же совершенно заслуженная 10 )

____________________________________________________

В начале было Слово...

Салман - так звали отца Басаева :D

Быстрый вход