Выход 493. Глава 4

Глава 4

Андрей вышел из машины и зажмурился от больно резанувшего по глазам яркого света. Он слышал, что солнце – это мощный источник энергии, в одночасье накрывающий светом большую часть планеты, но что будет так ярко, так ослепительно больно для глаз и не упасет даже темный материал криокупола с вшитыми в него пластинами из огнеупорных сплавов, он предположить никак не мог. После стольких лет пребывания во тьме, его глаза, никогда не видевшие иного освещения, кроме лампового, не могли привыкнуть к естественному, природному свету.

И зачем только в нем окон еще понаделали, недоумевал Андрей, ведь и так просвечивается как марля?

Он стоял, держась за поручни трапа, минут пять, рассматривая за закрытыми веками разноцветную мозаику и почему-то вспоминая безразлично-отвлеченное выражение лица Крысолова, когда тот стоял за спиной Тюремщика.

- Сейчас привыкнешь, - услышал он знакомый голос. – Я тоже долго привыкал.

Сашка.

- Где все? - уловив лишь отзвуки шипящего пылью ветра, спросил Андрей, опустив голову и часто-часто захлопав ресницами, словно от попавшей в глаза мыльной воды.

- Старшаки на совещании у Кирилла Валериевича. Другие отсыпаются. Я вот тоже иду - заступаю через три часа, сразу после тебя.

- Слышь, - прекратив моргать и чуть приоткрыв глаза, несмело позвал Андрей, когда Саша уже собрался уходить, - а как эти мерзлые… ну, в общем, когда они покинули нас?

- Не знаю, я ведь тоже вырубился, - понизил голос Саша, будто поведал о чем-то крайне постыдном. Андрею даже показалось, что щеки у того зарумянились, как у смущенной непристойным вопросом девицы. – Эта бредятина прикоснулась ко мне. Почти прошла сквозь меня, представляешь? Просто очнулся я на минуту раньше тебя, вот и не засек меня Бешеный.

Андрей осторожно, но в то же время с некой решимостью приоткрыл глаза еще и посмотрел на своего нового друга. Совсем как на кровного брата, отхватившего у отца таких же люлей за вместе содеянное прегрешение. Ему хотелось с облегчением вздохнуть или даже броситься к нему с объятиями, найдя утешение в том, что не один он оказался таким "мнительным", как окрестил его Бешеный, но делать этого не стал. И не потому, что в последний миг почувствовал, как скупая на эмоции мужицкая жилка стянула его чувства в тугой кулак, полностью уничтожив сопливые сентименты, а потому, что вдруг показалось ему, что рассмеется сейчас Сашка. Прямо в лицо ему рассмеется, не воспримет его эдакую своенравную дружескую участливость. Он ведь другой совсем, Сашка, не такой как он.

Андрей всегда знал его как шалопутного, хвастливого раздолбая и хулигана. Подчас ему даже сложно было понять, как так получилось, что этого абсолютно не поддающегося воспитанию заядлого спорщика, до посинения готового отстаивать свое нередко абсурдное мнение, доводящее некоторых педагогов в школе до бешенства, вообще приняли на военную службу? А уж то, каким чудом Саша умудрился пройти отборочные тесты, озадачивало не только Андрея – ведь не скрывай он присущей всем малолетним хулиганам дерзости, излишней уверенности в себе и склонности к фолу, ни один проводящий отбор учитель не поставил бы штамп одобрения в графе "военная служба". Ведь было много случаев, когда боец посредством лишь понтливости и напускной смелости заверял учителей в своей готовности к строевой службе, а в самый ответственный момент покидал заставу, бросив оружие и оставив товарищей на растерзание прорвавшихся в шлюз тварей. А на поверхности? Туда же выходят, в основном, малыми группами – два, три, четыре человека. И если один из них окажется психически нестойким в условиях постоянной и явной угрозы. Что тогда? Что делать, когда он с перепугу начнет палить во что попало и бежать куда глаза глядят?

Именно для того, чтобы подобных случаев можно было избежать, были написаны десятки разнообразных тестов, чтоб как можно скрупулезнее выбирать тех, чья нервная система способна будет справляться с той жуткой дозой адреналина, что будет впрыскиваться в кровь чаще, чем способно биться сердце.

Хотя, если говорить начистоту, Андрей, вспоминая крайний наряд на "северке" и аномальные облака, в последнее время себя считал тоже не особо стойким, а потому сомнения относительно Рыжего как-то затерялись в его собственных.

- Я это… - выдавил он из себя, наконец раскрыв веки полностью и почувствовав, что свет уже не так больно режет по глазам. – А где мы сейчас?

- Березань. – Саша потоптался на месте и уселся на железную ступень, многозначительно цокнув языком.

Андрей последовал его примеру и также опустился рядом, обняв гудящую голову руками.

- Далеко от Киева?

- Да не-е-ет, - отмахнулся он и, выронив на ступень какие-то деревянные бусы, нанизанные на короткую нитку и пошарив свободной рукой у себя за пазухой, достал сложенную в несколько раз карту. Старую, затертую, обкусанную по краям, выпачканную грязью и местами сбрызнутую мелкими коричневыми пятнышками. Словно не карту киевской области, а карту, на которой отмечено месторождение золота, за которую люди готовы резать друг другу глотки. – Смотри, здесь вот мы, – он ткнул пальцем в неправильной формы оранжевый овал, изрезанный белыми полосами вдоль и в поперек. – Вообще ерунду проехали.

- А Харьков где? – пошарив взглядом по карте, спросил Андрей.

- Поди узнай. У меня ж только такая карта есть.

Андрей не спрашивал, откуда тот ее вообще взял, ведь довольно дефицитная вещица. Зная природу такого типа людей, об этом несложно догадаться. Любивший забиваться на спор, играть на деньги в "земли", заранее зная, что так кидать ножом как он никто не умеет, одурачивать нерасторопных одноклассников в "трыньку", Саша добывал все трофеи одним и тем же способом. Выигрывал. Быть может, поэтому он прошел все тесты и сумел обвести вокруг пальца самого Крысолова, уж чей проницательный взгляд, казалось, похлеще рентгеноскопии просматривал насквозь каждую душонку, заглядывая даже в те темные уголки, куда спрятано самое сокровенное. Или, возможно, наоборот – как раз и разглядел в нем Крысолов того шулера, который сможет обмануть смерть, подобно некоторым легендарным сталкерам, годами разыгрывающими с ней одну и ту же партию в покер?

Так это или нет, узнать, конечно же, вряд ли когда-нибудь удастся, да и не об этом сейчас думал Андрей. Больше его интересовало другое.

- Как думаешь, за сколько дней мы до него доберемся?

- Не знаю, говорят все зависит от погодных условий и от того какой путь выберут.

- А что, их есть много?

- Вроде как два, я от Тюремщика слышал. Один типа магистраль через Полтаву, по ней будет быстро, а другой – проселочными дорогами, будет дольше, но вроде бы не так опасно.

- Не так опасно? - отвлеченно рассматривая свои изношенные, припавшие пылью рантовые сапоги, переспросил Андрей. - А разве бывают не опасные дороги?

- Не знаю, - повел плечом Саша, - может, и бывают, раз говорят. Они ведь сталкеры, им виднее.

- Сталкеры говорят? – механически переспросил Андрей и, вдруг сменив тему: - А ты хотел бы быть сталкером?

- Спрашиваешь еще, - горделиво вскинул подбородком тот. – Зачем же я вообще здесь?

- Думаешь, будет тебе тоже так фартить, как этим? – кивнул на кабину "Монстра", спросил Андрей.

- Может и будет, а нет – так нет. Все равно это лучше, чем всю жизнь грести коровий навоз, тягать пропашник или горбатиться вон в цеху.

- Знаешь, мой друг Олег…

- Я знаю, - перебил его Саша. - Он не прошел отбор, завалился еще на втором экзамене. Куда его определили? Хоть не в коровник?

- В литейный, - не подымая головы, ответил Андрей. И хотя ему не понравилось то, как небрежно отозвался о его товарище Саша, он старался сохранять хладнокровие, и лишь плотно сжал губы. Прежнее желание броситься Сашке в объятья как к кровному брату сменилось внезапным желанием врезать ему по лицу.

- Значит, горбатится в цеху, - так же бесчувственно констатировал он. – Хотя это еще ничего. Вон брат мой, Сенька, подрастет, так ему одна дорога - на коровник. Зрения тридцать процентов и с руками нелады: недоразвиты суставы. В общем, даже на нижние уровни, на комбинат никакой не возьмут. А ведь он неплохой парень, забавный, петь хорошо умеет, сам песни сочиняет.

- Я тебе просто хотел сказать, что не всем, кто хочет быть сталкером, выпадает такая возможность, и не всем, кому она выпала, сможет им стать, - отчеканил Андрей.

- Это ты на что намекаешь? – прищурился Саша, пряча обратно разложенную на коленях карту и сгребая в руку выпавшие на ступень бусы.

- Да чего ты напрягся-то так? Ни на что я не намекаю, я говорю, что думаю. А думаю я, что многие из тех, кто, как ты сказал, тягают пропашник, могли бы тоже быть неплохими сталкерами. Уж точно, не хуже нас с тобой. А те, кто поступил на службу, могут так никогда ими не стать.

- Что ты имеешь в виду? – сдвинув брови, наморщил лоб Саша.

- А ты не понимаешь? Вспомни хотя бы мерзлых. Знаешь, они же могли так сновать через наш фургон, сколько им вздумается. Обволокли бы машины своими облаками на полдня, и пиши – пропало. Хотя каких там полдня – часок с головой хватило бы, чтоб нам окочуриться. И где был бы твой сталкинг? Что на твоей надгробной плите написать: этого парня не зря отобрали, он был доблестным сталкером на протяжении пяти часов экспедиции?

- А на твоей - что? – в его голосе забренчали недружелюбные ноты. – Он умничал на протяжении пяти часов?

- Так я ж просто рядовой, - словно невзначай ударил он рукой по правому лацкану, к которому был приколот значок с изображением двух перекрещенных винтовок на фоне щита – необязательный атрибут военных в Укрытии. – А ты ж то ста-а-алкер, - последнее слово он специально протянул с напыщенной бравурностью, чтоб как можно больнее ужалить этого тщеславного огольца.

Некоторое время тишину нарушал только заунывный свист сквозняка, проносящего внутрь "коробки" песчинки пыли, напевая при этом свою любимую мелодию, полную тоски и угнетающего однообразия.

Что несет он с собой? Раздор между этими двумя молодыми людьми? Провоцирует драку? Или же наоборот, успокаивает горячую кровь?

Свистит, свистит, высвистывает свой тягостный, нудный мотив…

- Значит, за друга все-таки обиделся? - понимающе покивал Саша и отвернулся. – Я так и думал. А зря, я же не со зла. Ведь согласись – на счет того, могли бы они стать сталкерами или нет, решать не тебе и не мне, отбор проводит не один человек, а целая комиссия. Не могут же они все ошибаться? А относительно мерзлых… по-моему ты бредишь. Тебе бы отдохнуть не мешало, хочешь, я вместо тебя подежурю сейчас?

- Да нет, спасибо, - польстившись таким неожиданным поворотом событий, очнулся Андрей. – Я в норме.

- Ладно, - Саша поднялся на ноги, расправил плечи, похрустел шеей. – Тогда я пойду, как говорил Бешеный, костыли отброшу. Через три часа на смену. Не скучай здесь.

- Постараюсь, - прозвучало ему в ответ.

Становилось жарче. Стрелки на древних Андреевых часах – бабушкином подарке –указывали только на полдесятого, но снаружи уже здорово поджаривало, воздух становился спертым, влажным, с привкусом плавящейся канифоли. Это включился в работу криокупол.

Криокупол имел удачную конструкцию, благодаря которой полностью накрывал и сами машины, предварительно выстраиваемые в форме прямоугольной коробки, и пространство внутри нее, предназначенное для людей, тем самым становясь зонтом посреди пустыни, защищая всех, кто находится под его накрытием от немилосердно палящего солнца.

Для формирования коробки, "Монстр" становился в форме буквы "Г", выставив Базу-2 под прямым углом относительно своего тела и Базы-1, с другой стороны его продолжал "Чистильщик", тем самым создавая литеру "П", ну а "Бессонница" восполняла собой недостающую перемычку, замыкая круг. Все было просто.

Снаружи машины обкладывались дополнительными металлоасбестовыми щитами, покрывающими колеса, а заодно и лишающими возможности спасающимся от дневного пекла существам прорваться внутрь коробки, используя ходы под днищем машин и прицепов.

Насколько эффективно это все работало в действительности? К сожаленью, стопроцентной защиты криокупол не гарантировал. Если день слишком жарок, он мог в каком-то месте и прорваться, как сказали бы ученые, не выдержав сумасшедшего потока частиц энергии, что ниспосылало на него небесное светило. К тому же все зависело от места для стоянки. Если июльским утром вовремя не найти укромного участка в местном ландшафте, не отыскать какой-нибудь тенистый уголок, в котором можно было бы упрятать совсем нескромную по размерам сборную крепость, до трех дня ее обитатели в ней могут попросту задохнуться.

Андрей расстегнул две верхних пуговицы и поднялся со ступени трапа, когда дверь "Форта" в дальнем конце отворилась, и в проеме показалась знакомая лысая голова. Илья Никитич. Покачиваясь, он спустился по трапу на землю, достал из кармана очередную самокрутку и, чиркнув об воротник спичкой, не спеша раскурил ее, смакуя первыми, самыми, по всей видимости, лакомыми затяжками. За ним из базы вышло еще несколько человек, спустились вниз, сгруппировались возле Тюремщика, продолжая о чем-то тихо беседовать. Предпоследним из совещания вышел Крысолов а за ним, - о, Боже, у Андрея чуть челюсть не отвисла, - грациозно, словно птица, проследовала девушка. Невысокая, но до одурения красивая, на вид лет восемнадцати-двадцати, с короткой черной стрижкой и непривычно темным оттенком кожи, как у тех девушек в купальниках на обложке календаря, нежащихся в солнечных лучах на фоне набегающих морских волн. Возможно, оттого ей так шел этот черный комбинезон, подчеркивающий налитые упругостью полушария груди и стройную фигуру? А, возможно, и потому, что расстегнутые верхние пуговицы и подкатанные до колен штанины, придавали ее образу такой бурлящей сексуальности, что Андрей едва удержался на месте, чтобы не подойти и не посмотреть ее вблизи, а при возможности, и прикоснуться к этому необыкновенного цвета телу.

- Чего уставился? – знакомый голос мгновенно вывел его из блаженного состояния нирваны.

- Илья Никитич, извините, я…

- Я вижу. Попроще лицо сделай и не пялься на нее так, будто призрак увидел, она этого не любит.

- А кто это?

Стахов помолчал, безразлично окинул взглядом продолжающий спор военный ареопаг, и снова затянулся. Он курил постоянно, был закоренелым курильщиком, наверное, лет с семи, но, как ни странно, никогда не кашлял, хотя пальцы и ногти на руках уже из пожелтевших давно превратились в коричневатые, а были б на голове волосы – независимо от цвета к сему времени стали бы как жмут сена.

- Юля, - ответил он, спустя длившуюся для Андрея вечность минуту.

- Юля, - повторил Андрей, не замечая, как его лицо расползается в глупой улыбке. – А кто она?

- Девушка, не видишь что ли?

- Я понял, что девушка. Но откуда она взялась здесь? Я никогда раньше ее не видел.

Минуту спустя, пространство внутри "коробки" опустело. Люди, словно испугавшиеся солнечного света, насекомые, скрылись внутри машин, а вместе с ними, будто растаяв в воздухе, исчезла и потрясшая Андрея девушка. Он не знал, в какой именно отсек "Форта" она вошла, ему достаточно было зреть то место, где она только что стояла, поглощая глазами вылепленный воображением ее силуэт.

- Ты многого еще не видел. Но это же не означает, что его не было. – Стахов прошелся взад-вперед, то приседая, то наоборот, вытягивая шею как жираф и крутя головой во все стороны. Андрей понимал, что ему следует заняться тем же, а именно проверкой герметизации купола в местах его крепления к машинам, но его взгляд, последним временем такой напряженно-внимательный, вдумчивый, вдруг словно расфокусировался, стал каким-то отвлеченным, погрузившимся в прекраснодушные, эфирные мечты и настолько влюбленным, что даже Стахов, наступив себе на горло, не стал их прерывать.

Кто знает, возможно, он вспомнил себя в таком же возрасте, когда впервые увидел в школе чудесную девушку по имени Ольга, после сыгравшую в его жизни важнейшую роль и не дав ему умереть в то время, когда он желал этого превыше всего. А возможно, просто не хотел ломать парню момент, когда тот оставил свое бренное тело и вознесся в сферу чувств, ловя на ходу удивительные, неведомые ему доселе сигналы, доносящиеся из глубины сердца, опьяняющие, словно разлитое в обилии благовонное миро. А возможно и знал, что больше такой возможности у парня не предвидится, так пускай помечтает вдоволь хоть сейчас, раз выпал такой случай.

И определенно в чем-то был прав.

- Товарищ командир батальона, - поднял на Стахова глаза Андрей, лениво перемешивая ложкой в армейском котелке совсем не аппетитное на вид, пахнущее вареной древесиной хлёбово, похожее на болотную жижу, - можно вам задать вопрос?

- Андрей, кончай ты паясничать, - скорчил кислую гримасу Стахов. – Какой я тебе командир батальона? Где ты его видишь, батальон этот?

- Простите, - втянул шею тот, и извинительно улыбнулся, - по старой привычке.

- Здесь мы все на одной должности, Андрей, – напомнил Стахов, облизнув губы, а потом добавил голосом Джона Сильвера из мультфильма "Остров сокровищ": - Сборище смертничков.

Он отложил в сторону пустой котелок, затем, немного повозившись, достал из своего вещмешка алюминиевую кружку, бросил туда щепотку сушеной травы из бумажного свертка, похожего на тот, в котором он хранил табак для своих самокруток, и залил в нее кипятка.

- Чай пить будешь?

Андрей покачал головой. В такую жару о горячем чае ему думать совсем не хотелось.

- И напрасно. – Илья Никитич поднес кружку к губам и легонько подул на парящую жидкость. – Это специальный набор трав, помогает лучше перенести жарынь. Таки не хочешь?

- Нет, спасибо. – Андрей выставил вперед руку с растопыренной ладонью, будто сидящий напротив Стахов, собирался его насильно залить своим чаем.

- Послушай, - Илья Никитич отставил кружку на круглый раскладной столик и, понимая, что Андрей все еще ждет от него ответа, пристально заглянул ему в глаза, словно пытался угадать, какие именно разгадки тайн бытия он хочет в нем найти, – я уже говорил, мы здесь все наравне, между нами теперь нет старшего и младшего по званию, окромя, естественно, Кирилла и старших по борту… хотя эти так, для галочки. То есть, я хочу тебе сказать, что не обязательно каждый раз спрашивать, можно ли задать вопрос, потому что – конечно, в чем проблема? Валяй, но ты ведь умный парень, Андрюша, и должен знать, что есть много вещей, о которых мы с тобой никогда не сможем поговорить по душам. Как друг с другом. Ты меня понимаешь?

Пялясь в котелок с остывающей в нем жижей, именуемой не иначе как завтраком, Андрей все не мог переварить в себе услышанное. Неужели Стахов умеет говорить? Ведь кроме необходимых команд, изредка и только по необходимости слетающих с его уст, на заставе тот всегда словно играл в молчанку. Да, многие военные командиры предпочитают держать язык за зубами, используя лишь самое необходимое из своего итак весьма скромного словарного запаса, но Стахов по части молчаливости, наверное, переплюнул их всех. А, может, это он только на службе такой? Возможно, в жизни он приятный и интересный собеседник?

В любом случае, такая открытость не могла не радовать Андрея, враз почувствовавшего себя на короткой ноге с бывшим комбатом. Стало быть, кое-какие секреты все же для него теперь откроются, но, – как бывает всегда, когда желаемое приходит неожиданно раньше, чем ожидалось, – в голову словно кто-то вставил клин и расщепил его ударом молота.

- Так что ты хотел спросить-то?

- А… так какой дорогой решили ехать? Узкой или мастиралью? – наконец определился с вопросом Андрей, сдвинув пальцами набок спадавшие на глаза пряди.

- Магистралью, - поправил его Стахов. – Решили, что магистралью, хотя мне эта затея не очень-то по душе. – Он поднес кружку к губам и немного отпил своего чудотворного чая. - Они думают, что так будет быстрее. А по мне, так оно куда не поедешь, везде весело будет. Хоть по магистрали, хоть по проселочной.

Наступила пауза. Стахов хлебал свой чай, а Андрей в уме материл себя за то, что из множества вопросов, что одолевали его почти всю сознательную жизнь, в момент, когда можно было прояснить для себя хоть что-то, он не может вспомнить ничего достойного. О чем же спросить? Относительно Укрытия? Что именно? Ворошить историю? Так наслышан вроде бы. Слухов предостаточно, причем в желании прилгнуть многие рассказчики преуспевали настолько, что иногда невозможно было отделить правду от выдумки. Так о чем же спросить? Может, о нем самом, о Стахове? Да, есть несколько интересных моментов, но спрашивать о них как-то сразу в лоб тупо, что ли? О других сталкерах? О ком, например? О Крысолове? Считай, так уж и расскажет.

Черт, как же он мог забыть – о Юлии!

Но едва Андрей открыл рот, чтобы поинтересоваться личностью поразившей его девушки, как эту мысль решительно смела другая.

- Илья Никитич, а вы отца моего знали? Юрий Иванович Чекан его звали.

- Чекан? – Лоб Стахова рассек глубокий вертикальный ров. – Так ты сын Юры Чеки?

- Да… - пожал плечами Андрей.

- Занятно. – Стахов отставил осушенную кружку, заглянул молодому бойцу в глаза, пытаясь, наверное, отыскать общие черты с давно пропавшим биологом, удивленно хмыкнул. – Так ты, стало быть, Чека-младший? Занятно, занятно. Вот уж не думал, что повстречаю его потомка столько лет спустя.

- Так знали?

- Знали, - вздохнул Стахов и, пошарив в кармане штанов, вынул другой сверток, в котором хранилась махорка, - отчего же не знать? Не вплотную сотрудничали, конечно, профили, сам понимаешь, у нас разные: я на заставе, он – в лаборатории. Но общаться приходилось, и стрелять в тире его я учил. Бездарный из него был стреляка, скажу тебе, – Стахов улыбнулся, снова всего лишь на мгновенье, точно как в тот раз на заставе, но сейчас Андрею показалось, что эта улыбка хоть и длилась жалкую долю секунды, но все же была непритворной, искренней. – Мог три рожка высадить, и все куда-то мимо. Все палил в стену. Меткости в глазу, как и у Бешеного – ноль. А вот человек был душевный, умный, пообщаться можно было.

- А о том, что с ним случилось, вы что-нибудь знаете?

Некоторое время Илья Никитич сосредоточенно, привычными движениями пальцев, мастерил себе самокрутку. Андрей даже успел подумать, что тот не расслышал вопрос, и хотел было уже его повторить, как Стахов, проделав снова фокус с поджиганием спички от воротника, раскурил самокрутку и сказал:

- Поверь мне, парень, не больше, чем ты. Гребешков, тот сталкер, что сопровождал группу твоего отца, пробыл больше недели на поверхности. Он вернулся практически без одежды, обгоревший весь, израненный. Голова раздута, - Илья Никитич выставил руки, будто держа в них невидимый огромный мяч, - что твой глобус, череп просмотреть насквозь можно, мозги как мутная вода. Что он мог рассказать? Не укрылись от солнца, все умерли, он один выжил. Вот и все, о чем мы узнали перед тем, как он скончался на заставе. Поисковых групп никто не высылал, к тому же, пойми правильно, куда высылать, в каком направлении? В общем, давно это было. Сколько ж лет уже прошло?

- Двенадцать, - твердо ответил Андрей.

- Двенадцать, - вдумчиво повторил Стахов. - Твой отец был славным парнем, и это самое главное. Мне он лично как человек нравился, а тебя, не сомневайся, больше жизни любил. Да вся биолаборатория тебя тогда на руках носила – одного из первых младенцев, родившихся без патологий. Но что случилось, то случилось. Твой отец был слишком предан работе, она его и погубила. Много людей, Андрей, вышли на поверхность и не вернулись. Слишком много.

- Знаю, - рассеянно сказал Андрей, свесив голову. – Я его и не помню совсем; мать лишь иногда расскажет что-то о нем, а фотографий так и вовсе никаких не сохранилось. Был отец, и как будто и не было его никогда.

- Мои родители были членами Военного Совета, - вдруг сказал Стахов, выпустив дым через ноздри. – Полгода уже как в Укрытии жили, мне было тогда десять лет. Творилось в Укрытии чёрт-те что! Повстанческие движения, бунты, а свободный доступ до оружия делал свое дело. Стреляли, как в тридцатых годах. Там, в зале совета, где проводятся совещания, краска уже в двадцать слоев, наверное, нанесена, а пятна крови все равно проглядывают. Хотя уже три десятилетия прошло.

- Ваших родителей убили?

- Знаешь, кого называли "толпой"? – задал встречный вопрос Стахов.

- Знаю, - кивнул Андрей, - это те, кто вначале попал в Укрытие не запланировано.

- Да, тогда вместо шести тысяч человек, в него натолкалось почти восемнадцать. Случайные граждане, оказавшиеся в нужное время и в нужном месте. Это было неуправляемое стадо, озверевшее, полное отчаяния. Попав в Укрытие, они убивали всех без разбору, начиная с тучных олигархов, для которых были построены специальные пентхаусы, вырезая их целыми семьями, и заканчивая мелкими политиками, выкупившими, так называемые, "докторские" квартиры для своих огромных семей.

С другой стороны их можно было понять: у них под домами строили убежище, а их самих хотели бортануть, мол, извините, ребятки, для вас здесь мест нет. Вот они и мстили... В тот день, так уж получилось, ранили только нашего старейшину и уважаемого всеми нами Василия Андреевича, всех остальных убили, в том числе и моих родителей. Иногда мне кажется, что лучше бы они ушли на поверхность и не вернулись. Хоть умерли бы за дело. А так… постреляли как уток на воскресной охоте.

Стахов вздохнул, погладил рукой щетину на подбородке, сплюнул.

- Могу с уверенностью сказать, что тебе повезло, парень, родиться не в те времена. Мало того, что радиация проникает внутрь – Укрытие ведь изначально задумывалось для длительной консервации, то есть все входы-выходы были опечатаны, и открывать их следовало не раньше, как через двадцать лет! - так еще и эти каждый день укорачивали жизни сотням людей.

- А для чего же их открыли, эти выходы?

- Так это они и открыли. Придурки! – Стахов поморщился и снова сплюнул. Самокрутка дотлела до середины, но он о ней напрочь забыл, погрузившись в пучину воспоминаний. – Ломанулись за своими родственниками и вещами, что забыли! Дурачье. Оно же все светилось, барахло это, "гейгер" трещал как сумасшедший, мотивы выдавал, а они все тащили, тащили… Деньги, украшения, провиант, одежду, даже кошек, с которых шерсть слезала как парик, мать его! Каждый хотел взять самое ценное из дому, в надежде, что оно еще пригодится.

- Зачем же вы их впускали?! – округлил глаза Андрей.

- Нас, - Илья Никитич ткнул себя в грудь большим пальцем, - еще не было. Я же говорил: никаких застав, никаких патрулей. Каждый сам за себя, к тому же их было больше.

- А как все закончилось? Ну, потом же все улеглось, ведь так? Куда делась эта "толпа"?

Стахов пожал плечами, сунул в зубы самокрутку и сделал последнюю затяжку, прежде чем бесшумным щелчком отправить окурок под машину.

- Естественный отбор, наверное. Большинство смирилось с предложенным военными порядком, кто-то не вернулся с города, кто-то, получив приличную дозу облучения, умер в изоляционных камерах, а самых яростных бунтарей со временем удалось обезвредить…

- Убить?

- Да, Андрей, убить. Никто не играл в милицию и судей. – Стахов поднялся, достал из нагрудного кармана платок и протер им лоб.

- А почему для них не было убежища, для простых граждан? Ведь все бы обошлось, если бы они знали, что у них есть свое убежище.

- Почему ж не было? – Стахов будто бы удивился. – Было.

Он отошел в сторону, присел на ступень трапа "Монстра", где еще недавно сидели Андрей с Сашей, и принялся расшнуровывать свои ботинки. В его поведении больше не усматривалось того Стахова, что был начальником на своей заставе. Господи, да ведь он даже не разрешал расстегнуть верхние пуговицы на кителе!

- Можешь тоже разуться. В это время суток, - словно прочитав мысли Андрея, сказал он, для уверенности еще раз взглянув на часы, - ничто не будет нас беспокоить. Вся тварь по закуткам, сейчас слишком жарко.

Это было как нельзя кстати. Сапоги стали горячи, будто вот-вот собирались расплавиться, а портянки уже давно сползли, натерев раны на ногах, и поэтому большего удовольствия, чем сбросить эту надоевшую кирзу, в эту минуту нельзя было и придумать.

Стахов бережно отставил свои ботинки в сторону, с неким наслаждением пошевелил набрякшими пальцами, после чего его лицо приняло выражение глубокого удивления.

- Ты что, ничего не слышал про Укрытие-1? - Андрей отрицательно покачал головой. – Ну, в принципе, это и понятно. До твоего рождения там уже никого не осталось, хотя о нем предпочитали помалкивать и раньше. Гражданским знать о его существовании не нужно было, а кто знал, тот особо не распространялся на эту тему. Это как раз для них, простых смертных, и строилось то убежище. Только ты ж ведь сам понимаешь: сроки строительства, качество материалов и прочее, что имело отношение к выживанию после ядерного удара – фильтры, генераторы, склады провизии, одежда, медикаменты – все было для них совсем другим. Да и место расположения… За городом, в поле, почти под Васильковом. Кто туда успел бы добежать? Хотя по размерам оно было гораздо больше нашего, которое строилось исключительно для ВИП-персон и "нужных" людей, вот вроде твоих родителей.

- И что?

- А то, что это Укрытие-1 до момента начала военных действий… - Илья Никитич внезапно прыснул со смеху, словно психопат, вспомнивший забавный момент из прошлой жизни. – До момента военных действий… - смеясь, повторил он, оскалив пожелтевшие зубы. – Ну и слово придумали! Какие же, на хрен, действия? Летящая ракета – это разве действия?

Угомонился он не сразу. И даже взгляд Андрея, в котором читались смешанный испуг и смятение, не мог вывести его из этого припадочного состояния.

- Так что до начала войны? – напомнил ему Андрей, заменив "смешное" слово на более, как ему показалось, уместное.

- Ладно, Андрюха, - Стахов прекратил смеяться, поднялся со ступеней, потянулся, широко раскинув руки. – Хорош трендеть, а то уже голова от всего этого болит.

- С чего это? Сказал "А", говори "Б", – прозвучал сзади чей-то мягкий, но в то же время повелевающий голос, не подчиниться которому было просто невозможно.

Стахов с Андреем оглянулись одновременно. На ступенях "Форта" сидел, горделиво расправив старческие плечи и вытянув тощую гусиную шею с натянутыми, словно мачтовые тросы, прожилками, Василий Андреевич. На его лице играла улыбка. Когда он там появился и как много успел услышать из рассказанного Стаховым, ни один из дежуривших представления не имел и это обстоятельство, без сомнений, не могло не тешить старика. Андрея во внимание он не брал, - молод тот еще совсем, - а вот Никитича он знал достаточно хорошо. Знал, старый волк, что тот небось уже проклинает себя в уме за то, что во-первых, не сумел вовремя заметить постороннего движения, ведь старик не призрак, вышел, стало быть, через дверь; а во-вторых, и это хуже всего, за то, что поймали его с поличным за распространение секретной информации. И, главное, перед кем распространялся-то? Перед мальцом, у которого еще молоко на губах не обсохло? Не удержался – протрепался?

Андрей решил для себя, что сегодня день познаний. И познаний даже не тех, что волей-неволей отнеслись к истории Укрытия, хотя спрашивать о нем он и не думал, а познаний человеческой сути. Вот, например, взять того же Стахова: оказывается, и он покраснеть от стыда может. Кто бы мог подумать? Вот, рассказать бы Олегу, так не поверил бы. Говорящий Стахов? Ты бредишь! Стахов, который снимает ботинки во время дежурства и предлагает это сделать своему подчиненному? Чистая ложь! А тот Стахов, что таращится с изумлением на Василия Андреевича, застыв, как первоклассник под окном раздевающейся девицы, не зная, что и сказать? Друг, ты спятил?

- Это сын Чекана, - объяснил Илья Никитич, найдя наконец хоть какие-то слова.

- Я знаю, - кивнул Василий Андреевич и перевел взгляд на Андрея. – Юноша, тебе было интересно?

- Да, товарищ полковник, очень. – Андрей встал, словно по команде "смирно".

- Брось, - Василий Андреевич отмахнулся, и по этому жесту Стахов понял, что самые худшие его опасения сбылись – полковник был здесь все время с самого начала. – Илья Никитич объяснял же тебе: никаких званий, никаких должностей. Садись. К тому же, если тебе действительно было интересно, можем попросить Илью Никитича продолжить. А уж если у него вправду от этих разговоров мигрень – что ж, я могу предложить себя в качестве рассказчика. Если ты, конечно, не против.

- Не против, - растерянно развел руками Андрей, переводя взгляд со Стахова на Василия Андреевича словно кукушка в настенных часах.

- Илья Никитич, простите уж старика – боль в суставах практически лишает меня сна. Да и спать мне как-то не хочется, уж недолго ждать, высплюсь еще. А относительно того, что вы здесь толковали этому юноше – что ж, считаю это абсолютно правильным. Согласен с каждым сказанным вами словом. – У Стахова после этих слов будто камень с плеч рухнул. – А чего? Парень – военный, и, думаю, вправе располагать теми сведениями, что ему необходимы. Я даже как-то продвигал этот вопрос на совете, чтобы на учебных курсах ввести дисциплину "История Укрытия". По-моему, это важно. И пускай бы лучше молодежь всё узнавала из официальных источников, чем самостоятельно слагала бы разные слухи в одну бредовую галиматью.

- Я рад, что вы так думаете, - сказал Илья Никитич и присел вслед за Андреем, принявшись напяливать на ноги ботинки. И даже если Василий Андреевич не обратил бы на это внимания или, кто знает, поощрил бы такое неуставное явление, Стахов все равно не смог бы находиться в присутствии старшего по званию (да и младшего, пожалуй, тоже) босым. Исключение составил только этот малый, Чека-младший. И хотя объяснения этому Стахов так найти и не смог, но к парню он относился с явным благорасположением или даже… (о, Боже, неужто такое может быть?) испытывал к нему приближенные к отцовским чувства?

- Так на чем вы остановились? – полковник подошел к Андрею и мягко опустился подле него на разложенный стул Стахова, повернувшись так, чтобы находиться к ним обоим лицом. – Насколько я помню, Илья Никитич собирался вам рассказать о Укрытии-1 и начале войны, так?

Остановился, если не ошибаюсь, на том, что Укрытие-1 до начала военных действий оказалось недостроенным? – Андрей кивнул. – Да, так и было. Строительство ПРУ общего назначения под названием "Укрытие-1" велось действительно не такими темпами, как наше, и совсем по другой системе. Там не предусмотрено было ни отдельных квартир, ни админзданий, ни лабораторий, ни цехов, ни комбинатов с необходимым оборудованием, ни, понятное дело, ферм. По сути своей, оно было всего лишь вырытой ямой под бетонным перекрытием, диаметром в два километра. Все дело, как понимаешь, в финансировании. Наше укрытие финансировалось хорошо – для себя же строили, а первое так, когда лишние деньги были. Потому и не достроили. Да и рабочих рук не хватало, строили же военные.

- А почему же не привлекали самих гражданских – ведь для них строили-то? Глядишь, и быстрее закончили бы?

-Нет, Андрей, гражданским туда допуска не было. Укрытия были секретными объектами, работы в них велись исключительно ночью, поначалу и земля вывозилась либо далеко за пределы города либо высыпалась в реку.

- Но потом ведь о них все же узнали? "Толпа" ведь не случайно попала в Укрытие?

- Не случайно, конечно, - кивнул полковник. – Ведь в строительстве только нашего Укрытия участвовало больше тысячи человек, а потому сколько угодно можно было ставить на папках гриф секретности – на скорость распространения информации это не влияло. Время-то уже было неспокойное. Люди в большинстве своем – не глупцы, они понимали, что необоротная реакция, начавшая менять и без того последнее десятилетие сходивший с ума мир, рано или поздно уничтожит все живое на планете. А потому и к грузовикам, курсирующим между возникшим под столицей подземельем и наружным миром, присматривались с подозрением. Возможно, они не в полной мере осознавали масштаб подземной постройки, но уж для чего она сооружалась, было ясно как Божий день.

К тому же многие догадывались о том, что происходит на самом деле. Что ни президента, ни большинства министров, ни прочих "пухлых" политиков в стране уже нет и все "обращения к народу" и публичные заявления – ни что иное, как заблаговременно смонтированные на телевидении ролики. Как и речи гаранта державы в "свежих" выпусках новостей о том, что война невозможна, что конфликт между Россией и США улажен. Ведь слухи о том, что власть имущие мужи продавали свое имущество, дома, автомобили по "бросовым" ценам, параллельно скупая валюту, картины, драгоценности, ходили не один год. Они ведь поначалу тайком, а потом, когда большинство европейских аэропортов либо закрывались, либо отказывались принимать наши самолеты, в открытую, ничего не стыдясь, драпали с Украины кто куда мог и какими только мог способами. Не принимает Европа, значит в Америку; не в Америку, так в Австралию. На худой конец в Африку, на Индонезийские острова – там их точно никто беспокоить не будет.

- Хм, а почему бы тогда всем остальным не покинуть страну? – удивился Андрей. – Зачем было строить Укрытия, если можно было просто попросить убежища у какого-нибудь государства?

Полковник горько усмехнулся, надвинул косматые брови.

- Вот как ты считаешь, Андрюша, если бы сегодня всем, кто живет в Укрытии-2 сообщить, что завтра все взлетит на воздух, потому что где-то на нижних уровнях заложена ядерная бомба, местонахождение которой обнаружить невозможно… - полковник снова усмехнулся и развел руками. – Ты думаешь, много народу покинет родные стены? Вот вы, Илья Никитич, - он повернулся всем телом к сидящему на нижней ступени трапа Стахову, самозабвенно перекидывающему нож из одной руки в другую, – вы уйдете?

- Никак нет, товарищ полковник, - тихо, но все же с четко слышимой нотой армейской отчетности, ответил комбат, задержав нож в одной руке.

Андрей посмотрел на Стахова и буквально ощутил исходящий от него, как от вросшего в дорогу камня, холод несокрушимости. Он вдруг четко понял: такого человека как Стахов нельзя подкупить, запугать, заставить поменять мнение, отречься религии или предать друзей. Его можно либо обойти, либо разрушить, если зубы выдержат, но сдвинуть – никогда. Если он уж что-то решил – его легче убить, чем пытаться переубедить.

Желание во что бы то ни стало быть похожим на комбата настолько пленило разум парня, что он и сам того не заметив, потянулся к своему штык-ножу. Завораживающе поблескивающее лезвие Стаховой финки, коими в пятидесятые награждали наиболее отличившихся сотрудников НКВД, метающегося из руки в руку, действовало как гипноз. Готовность следовать за своим отцом командиром след в след, готовность перенимать его опыт, становиться его тенью, чтоб в том случае, если его спросят: "Вот вы, Андрей Юрьевич, вы покинете родное Укрытие под угрозой смерти?" со всей определенностью ответить "Никак нет!" сейчас просто перла из парня, но интерес к рассказанному полковником брал свое. Он не без труда отдернул руку от ножен и перевел взгляд на Василия Андреевича, а тот, поняв, что прежде всего, парень жаждет услышать от него продолжение, заговорил вновь:

- Потому, Андрей, и не покинули, что уходить-то было некуда. Правительство свалило – Бог им судья. У кого еще была возможность выехать всей семьей, тот тоже незамедлительно покидал страну, и никто их за это не судит. Но это были единицы. Чтобы выехать из страны целой семьей и хотя бы с кое-какими пожитками, нужны были большие деньги. А ехать куда-нибудь одному, оставив семью, дом ради того чтоб провести остаток жизни в бродяжничестве, прослыть изгоем в чужой стране… - полковник скривил губы, повел плечами. – Да и верить в то, что когда-нибудь над нашими головами из одной стороны мира в другую полетят ракеты, как-то вовсе не хотелось. Мы надеялись, что они там попугают немного друг друга и обойдется всё, ведь не раз такое было. Но возрастающая агрессия между военными США и России красноречиво намекала, что в этот раз дружеским похлопыванием по плечу не обойдется. Последних пять лет каждая из сторон настойчиво требовала от Украины принять решение, под чью "крышу" она, в конце концов, пойдет. Конечно, если бы мы еще до середины девяностых не лишились ядерного оружия, – пожалуй, единственной дубинки, которой любая страна может отбиваться от мировых агрессоров, – вопрос стоял бы совсем по-другому. А так, знаешь ли, наличие ржавых танков или рассыпающихся на ходу самолетов, керосина в случай чего которым хватило бы разве только на взлет, никак не стимулировало у сторон чувства консолидации с нами. Никто не прислушивался к нашему мнению, да и в планы не особо посвящал, они просто ставили вопрос – на чьей мы будем стороне в день Икс? Это была попытка аннексии в чистом виде, но официальный Киев, как, впрочем, и раньше, на все эти попытки привлечь к содействию той или иной стороне, клал с прибором. Они называли свою позицию нейтралитетом, но на самом деле это называлось: "Мы подождем результатов драки в нашей хате с краю, а там либо шах умрет, либо ишак околеет". Еще бы, ведь с территории Украины их след простынет задолго до того самого Дня Икс.

Безусловно, перед тем, как навсегда покинуть Батькивщину, правительство объявит всеобщую мобилизацию, частям внутренних войск прикажет патрулировать города, отбирать у гражданских огнестрельное оружие, введет комендантский час. Но даже ребенку станет понятно, что все это делается скорее ради того, чтобы морально подготовить народ к худшему, к неизбежному будущему, нежели с целью сохранить порядок и защитить граждан. Они назвали это мерой превентивного характера, приказав ввести в Киев и почти все областные центры войска, но это лишь породило массовые беспорядки; нашу страну захлестнула волна убийств, насилия, грабежей и мародерств задолго до того, как одни ракеты полетели навстречу другим. Правителям Украины к тому времени уже на все было наплевать – они позаботились о себе, не желая становиться заложниками ситуации: у кого хватало денег на покупку островка где-то в Атлантике или особняка на Новой Зеландии, укатили прочь. У кого не хватило чуть-чуть – купили себе места в Укрытии-2. А тем, у кого денег не было вовсе или было ничтожно мало – оставалось лицезреть начало конца из окон своих жилищ.

- Нас все равно бомбили... стало быть, нейтралитет не прокатил? – с грустью в глазах, Андрей не столько задав вопрос, сколько осознав, как много от него было сокрыто и о скольком бы он еще не знал, если бы по воле случая к ним не примкнул бывший член Военного Совета.

- Нет, Андрей, не прокатил, - мотнул головой Василий Андреевич. – Возможно, если бы враждующих лагеря было всего два... Но Америка никогда не умела сражаться по-честному. Вся ее показная мощь строилась на хитрости и подлости. Штатам кровь из носу нужно было решить вопрос с направившей на статую Свободы ракеты Россией, но шанс оказаться в нокауте после первого же раунда был достаточно велик. Никто ведь уже не знал толком, до каких чисел дошла гонка вооружений за последние годы, а о том, что Россия по количеству единиц ядерного оружия явно превосходила штаты, последним было хорошо известно. Поэтому глава США предложил Китаю, имеющему великий интерес к территории матушки Руси, помочь убрать конкурента: нанести ядерные удары по европейской части России, а также по важным объектам Сибири взамен на всю дальневосточную часть федерации после раздела ее территории. Украину же пообещали в качестве бонуса, поскольку Китай не скрывал, что видел в ней исключительно благодатную почву для размещения рисовых плантаций. Но случилось то, что случилось, и после того, как Петербург, разбитый ядерным грибом, практически утонул, а Москва превратилась в город застывших теней, кто-то из двух союзников, не сдержав обещания, шарахнул и по нам. А, может, и оба, кто ж знает? Ведь после того, как объятая пламенем атомного пожара Россия в последнем акте отчаянья открыла все шахты и направила оставшиеся ракеты и по Китаю, и по Америке, и по странам Европы, которые оказывали содействие последней, им уже было все равно кого бомбить, а кого оставлять. Двенадцать грибов взросло на нашей земле, Андрюша, двенадцать...

Внезапно лицо у Василия Андреевича исказилось в гримасе боли, он умолк, отвернулся от стола и зашелся сухим кашлем, приставив ко рту сложенную ладонь. Илья Никитич тут же подоспел к нему, на ходу свинтив крышку с фляги, но полковник замотал головой, достал из нагрудного кармана потрепанного костюма платок и протер им губы, вспотевший лоб. Длительное пребывание под палящими даже сквозь криокупол лучами солнца ему было противопоказано, но старик явно не собирался сдаваться. Он кивком поблагодарил комбата, повернулся к Андрею, и вместо выражения глубокой почтительности за то, что несмотря на огромную разницу в возрасте и служебном положении, забыв об элементарной субординации, открыл ему глаза, в деталях поведав о всем том, что долгое время так бередило юную душу, он застал там подозрение и даже… угрозу?

- А где же были вы, товарищ полковник? – зная, что явно перегибает палку, но не в силах сдерживать прущий из него поток слов и эмоций, с неким дерзновением в голосе спросил Андрей. – Вы ведь не скажете, что ничего не знали, верно? Что попали в Укрытие по дикой случайности, вместе с толпой?

Стахов поднялся со ступени, его глаза, сосредоточившись на фигуре молодого бойца, округлились и остекленели, лоб пересекли сразу три глубоких борозды.

- Эй, попридержи-ка язык! – рявкнул он. Но тот даже не посмотрел в его сторону.

- Кого вы называете "они"?! – лицо Андрея исказила маска злости. – Почему вы говорите "знающие" с таким отвращением, будто не были в их числе?! Почему вы ничего не предприняли, если знали, что дети в тот день не вернутся со школ?

Глаза полковника прониклись грустью, потускнели, черты лица опустились, а обтягивающая череп кожа так и вовсе приобрела коричневато-желтый, болезненный оттенок. Единственное, что, казалось, не померкло в это мгновенье полковнике – это его седина, по-прежнему ослепительно-белоснежная, искрящаяся в проникающих сквозь сетчатые круги в криокуполе лучах солнца.

- Ты меня слышишь? – процедил сквозь зубы Илья Никитич, скалой нависнув над сидящим за столиком Андреем. – Что ты себе позволяешь, щенок? Ты что думаешь, раз тут с тобой...

- Не нужно, Илья Никитич, - успокаивающим голосом промолвил полковник Щукин, и комбат тут же умолк. - Молодой человек правильно вопрос задал. Это значит, он умеет думать. А то, что импульсивен, так это потому что молод еще. Все мы такими были, вспомните себя.

Тем не менее, гримаса злости не сошла с Андреева лица. Не действовали на него ни авторитет Стахова, которому он еще пару минут назад принял решение слепо подражать, чтобы стать таким как он, ни слова старого немощного полковника, у которого лоб вновь покрылся испариной, а во рту будто появилось что-то лишнее. Андрей ждал, когда тот заговорит, ждал несмотря на то, что старик из последних сил сдерживался, чтобы вновь не зайтись в приступе сухого кашля.

Стахов же не понимал, почему до сих пор не дал малому оплеуху, чтоб тот пришел в себя, или хотя бы не схватил его за шиворот и не встряхнул как полагается, заставив извиниться за свою выходку, ведь он и для сына своего розги не пожалел бы за подобное нахальство. Но наказывать мальца Илья Никитич все же не спешил. Он решил, что уж если – не дай Бог – малец проигнорирует его и выкинет еще что-нибудь, он незамедлительно преподаст ему урок, научит вежливости и покажет как нужно вести себя со старшими. Но пока тот ограничивается лишь нервным сопением и сосредоточенно буравит взглядом седину полковника, Стахов решил не трогать парня.

- Хорошо, я тебе отвечу, - наконец сказал Василий Андреевич, и напряжение, стальным тросом стянувшее троих военнослужащих в одно тугое кольцо, ослабло. Андрей обмяк, будто кто-то вынул у него из спины железный стержень, полковник Щукин, заклявшись, наконец выплюнул сдавливающий легкие воздушный ком, а комбат медленно отошел назад и опустился на ступень трапа.

- Простите вы меня, товарищ полковник, – Андрей оперся локтями на стол, запустил пальцы в волосы. - Нашло что-то… Простите.

- Я понимаю твои чувства, - ответил полковник, на мгновенье встретившись с полными искупления глазами юноши. - У всех нас есть за что ненавидеть виновных в гибели мира. Все мы потеряли дорогих сердцу людей. А потому и осознание того, что рядом с тобой находится тот, кто бросив всех и вся бежал к подземелью, а после еще и пытается изобразить из себя страдальца способно толкнуть на безумие. Ну да ладно. Было и забыли. - Он улыбнулся и будто бы ожил. - Ты хотел знать, где я находился на момент атаки? Что ж, это вполне разумный вопрос, думаю, в уме его задавали мне все офицеры. Не так ли, Илья Никитич?

Но Стахов не ответил. Вновь достав свой штык-нож, он принялся отвлеченно вытирать о рукав блестящее в полуденных лучах солнца лезвие, хотя ни в какой чистке оно не нуждалось.

- В тот день, Андрей, я, как и множество других сохранивших честь мундира офицеров, до последнего момента выполнял приказ. Мы не задумывались над тем, насколько он ужасен и бесчеловечен. Тогда я еще не знал, что отданный приказ будет моим последним долгом умирающему народу, которого я клялся защищать. И впоследствии – моим проклятьем, - он горько улыбнулся, часто замигав повлажневшими глазами. – Я был как тот офицер на "Титанике", который рассаживал пассажиров лайнера в спасательные шлюпки. Но моя миссия заключалась в обратном – я должен был пускать на корабль только тех, кого было нужно. Пресловутый приказ об обеспечении безопасности и свободного трансфера лиц, внесенных в регистр Укрытия-2, поступил мне, командиру президентского полка, которому, впрочем, к тому времени охранять уже было некого, ранним утром. Ровно через двадцать минут после того, как из достоверных источников стало известно, что Россия одновременно с двух фронтов подверглась атаке с применением оружия массового поражения, и за восемь часов до того, как Киев официально перестал быть столицей Украины. Господи, если бы мы знали… Но мы не знали, и к превеликому бесчестью всех нас, тех, кто доблестно оборонял входы в Укрытие – неприметные металлические двери в вестибюлях известных тебе станций метро – что принесением в жертву сотней тысяч загубленных душ, мы помогали… - голос Василия Андреевича стал тише, поджилки на шее, прежде твердые как спицы, задрожали. – Мы помогали спастись бездарным и бесполезным толстосумам и их капризным детям, воротившим нос даже от запаха свежей древесины, коей были отделаны их пентхаусы. Мы спасли человеческие отбросы, совершенно непригодные для выживания в новом мире, привыкшие все делать чужими руками, и кроме как ворочать денежными переводами не умеющие делать абсолютно ничего. Мы спасли тех, кто не был способен ни держать в руках лопату, ни автомат перезаряжать, ни картошку чистить. Мы были теми глупцами, которые по чьему-то приказу из большого пожара вынесли только никому не нужный мусор. И поэтому у всех нас руки по самую шею в крови, которую никогда и ничем уже не смыть.

- Вы… - Андрей поднял на полковника раскрасневшееся лицо, и впервые за все время беседы в его лице отразилось понимание. Не участие, не соболезнование, не жалость, не уважение к человеку, пережившему тот ад не помутившись рассудком, а именно понимание. Он вдруг понял то, о чем седой полковник никак не хотел говорить. Понял, в какие подробности он не хотел даваться, чтобы не придавать и без того жуткой картине еще большей красочности. Понял, почему воспоминание о выполненном приказе исказило его лицо как внезапная расщелина, вдруг возникшая на городской площади. Понял Андрей и то, что под термином "обеспечить безопасность" в городе, который уже несколько месяцев кряду был залит кровью, обозначало любой ценой не дать никому постороннему проникнуть в Укрытие. А "любой ценой" могло значить только одно – каждого, кто нарушал бы порядок трансфера, следовало безжалостно уничтожать.

А что уж творилось возле тех самых дверей, о которых сказал полковник, Андрею было не сложно представить. Он знал, о каких дверях речь, и, конечно же, знал на каких станциях метро они находились – это были двери в заслонах, тогда еще тщательно замаскированых "под стену" с такой дотошной скрупулезностью, что лишь наметанное око начальника станции по пятнам свежей штукатурки могло распознать истинные размеры входа в Укрытие-2. Там из земли, вокруг вестибюлей станций, до сих пор торчат почерневшие кости тех, кто без всякой надежды пытался прорвать оцепление и попасть в спасительное подземное царство. Тех, кого без предупреждения расстреливали, дабы они не препятствовали зажиревшим вип-персонам благополучно добраться к шлюзу…

И полковника Щукина Андрей увидел. Настолько четко, как бывает виден серебреный диск луны тихой безоблачной ночью. Как он, такой еще молодой, а уже командир полка, подтянутый весь, гладко выбритый, с дерзко вскинутым подбородком и острым, как у высматривающего в поле мелких грызунов орла, взглядом, стоит на неком возвышении вроде трибуны, и глядит на беснующуюся на мостовой толпу, взятую в плотное оцепление. Как он поднимает руку и отдает команду перепуганным и растерянным перед лицом беснующейся от ужаса толпы солдатам срезать каждого, кто прорвет окружение. У ступеней уже лежат сотни две остывающих трупов: мужчины, пожилые женщины, дети. Среди них много детей, ведь им гораздо проще проскочить между удерживающими щиты и умело орудующими кийками бойцами и проскользнуть под днищами бронемашин... Но их никто не жалеет. Дети – уже не будущее, не цветы жизни. Будущего нет, и поэтому они – лишь препятствия, которые следовало незамедлительно удалять. А прибывших под сопровождением конвоя "спасшихся", рискуя попасть под камнепад разъяренной "толпы", самоотверженно прикрывали, взяв в плотное кольцо, солдаты элитных подразделений президентского полка…

- Но почему вы не пускали людей? – наконец озвучил вопрос Андрей.

- Потому что места и припасов в укрытии все равно на всех не хватило бы. Если бы мы пустили их, они бы погибли от удушья или голода уже через пару месяцев. Тем более, кроме "випов" места в укрытии резервировались для специалистов, а среди толпы большинство не имели нужных для выживания знаний и навыков.

- А "толпа"? – впервые проявил интерес к беседе Стахов. – Как она оказалась внутри?

- "Толпа" – это всего лишь остаток от той массы людей, которую мы сдерживали. Это сложно, Илья Никитич – убивать своих: рвущихся к спасению мужчин, беспомощных стариков, рыдающих женщин и перепуганных насмерть детей. Мы больше не могли… Я отдал приказ поднять заслон и пустить хоть сколько-то, кто успеет. Это все, что мы могли сделать для людей. Убитые до сих пор снятся мне, это мой груз на сердце, нести который мне пришлось всю оставшуюся жизнь. Я все отдал бы, чтобы искупить вину перед ними.

Стахов замер, прекратив полировать лезвие ножа о свой китель, и стал похожим на самоубийцу, задумавшегося кончать ли ему с жизнью именно вскрывая вены в локтевом изгибе или, может, выбрать какой-нибудь менее приятный способ. По его спутанной реакции было понятно, что услышанное из уст полковника было для него внове. Он знал, что многотысячная толпа в какой-то момент прорвала оцепление и смела заградотряды, он знал, что это все равно случилось бы, потому что не могли три сотни солдат сопротивляться озверевшей, многотысячной толпе. Но что это произошло преднамеренно, что полковник сознательно допустил, чтобы толпа прорвалась в Укрытие и там еще много лет подряд продолжался тот же хаос, что был на поверхности…

Илья Никитич вспомнил родителей. Строгого отца, начштаба округа, всегда немногословного, пунктуального, требующего от матери чистых рубашек, смотрящего только первую половину новостей и ненавидящего говорить по телефону, но в то же время любящего, заботливого отца и преданного мужа. И мать вспомнил...

Он почему-то подумал, что узнай он эту информацию раньше, да хотя бы в тот самый день, когда его родителей вынесли под простынями, полковник уже был бы нежилец. Но сейчас в его душе уже не пылал огонь мести, скорее это было похоже на давно потухший вулкан, из которого вдруг повалил дым. С другой стороны, нельзя было сказать, что он не оправдывал действий полковника, ведь расстреливать детей ради такой низменной цели, ради прикрытия толстобрюхих ничтожеств, и не сломаться было невозможно. Зная себя, Стахов решил, что он и вовсе отказался бы выполнять такой приказ, приказав своим бойцам отойти. Но кое-что все же засело тупой иглой у него в груди. Почему Щукин молчал? Почему не признался, что добровольно впустил горожан в Укрытие? Ведь те, кому тогда повезло войти, считали, что они сами прорвали оборону. Что пулеметчики прекратили огонь, потому что не могли сдерживать все возрастающую толпу... Как он мог жить, зная, что впущенные им звери убивают, насилуют и грабят сами себя?

- Илья Никитич, - хрустя старыми суставами, Василий Андреевич поднялся и подошел к задумавшемуся комбату, мягко положил руку ему на плечо. – Вы знаете, сколько бы раз я не возвращался к тому дню, в надежде, что хоть в уме попробую сделать что-нибудь не так... и знаете, ничего не получается. Не могу допустить, чтобы заслон закрылся перед теми людьми. Возможно, будь на моем месте кто-то другой...

- Он бы поступил так же, - сказал Стахов, кивнув поникшей головой.

- Да... – полковник на мгновенье показался растерянным. – Спасибо, Илья Никитич. Иногда я думаю, что всего этого мог бы избежать, если б за неделю до тех трагичных событий сел на самолет и вместе со своей женой, двумя детьми и внучкой улетел бы на Тринидад. Но верите, снова – нет. Никуда бы я не полетел. Здесь моя земля, здесь я должен быть, здесь я должен умереть какую бы смерть мне не уготовила судьба.

Какое-то время внутри "коробки" было тихо-тихо. Даже ветер с наружной стороны утих.

- Вот так все и произошло для меня, – с грустью сказал Щукин, став между чинящим самокрутку комбатом и упершим над столом в лоб кулаки Андреем. – Каждый несет свой крест, мужики, каждый отвечает за свои грехи по-разному. Кто-то сходит с ума, кто-то вставляет голову в петлю, кто-то ведет себя так, будто ничего и не случилось, а у кого-то либо осечка, либо отсыревший патрон, либо затвор заклинило. Вот и живет с этим. А ведь хуже наказания и не выдумаешь.

Сколько времени прошло как полковник стих, Андрей определить не мог. Обняв голову, он просидел так неведомо сколько; солнце изрядно припекало затылок, жгло тело сквозь черную форму, но он этого не замечал. Он будто попал в песочные часы и, уставившись вверх немигающим взором, следил, как струятся песчинки, бегут вниз по матовому стеклу, сыплются ему в глаза, застилая свет и в открытый рот, высушивая безжизненный язык.

Сыплются, сыплются…

- Эй, братишка, чего ты здесь разлегся на столе? Иди в кунг, ляг по-человечески. Твоя ж смена давно закончилась.

Андрей поднял со стола голову и, жмурясь от яркого света, посмотрел на склонившегося над ним бородача. Голова раскалывалась, кровь в висках пульсировала с такой силой, будто там качали вмонтированные гидронасосы, перед глазами проплывали, подпрыгивая разноцветные круги, и Андрею вдруг показалось, что он падает назад.

- Перегрелся, что ли? - с изумлением наблюдая, как Андрей ухватился за края стола, будто тот собирался от него удрать, снова обратился к кому-то бородач.

- Наверное, - послышался знакомый звонкий голос юного сталкера. – Андрюх, ты это чего?

Настороженно оглядевшись, подобно телопортированному из другого места подопытному кролику, Андрей ослабил хватку, отпустил стол и провел рукой по лицу.

- Я в норме, - сказал он, окончательно придя в себя. - А где полковник?

- Какой полковник? – не понял бородач.

- Щукин.

- Не знаю, у себя, наверное. А зачем он тебе?

- А Стахов где?

Бородач повернулся к Саше, но тот лишь пожал плечами.

- Точно перегрелся, - подытожил он. – Иди, отдыхай, боец. Так и мозги сварить недолго.

Он уснул тут же, едва раскалывающаяся голова прикоснулась к подушке, даром что твердой, дурно воняющей перегаром и немытыми волосами. Приятная прохлада внутри фургона, словно целебная живица уняла боль в теле, остудила разгоряченные легкие, успокоила кипящую голову. Сначала Андрей подумывал снять с себя одежду, хлобыстнуться в простыни голышом, но ощутил, что смертельная усталость свалит его с ног раньше, чем он успеет расстегнуть все пуговицы. Уже в полудреме, перед тем, как полностью отключиться, в его мозгу громадным белым буем всплыло: ты забыл на улице свои сапоги и автомат… Хотя автомат это уже вряд ли…

И, погрузившись в сон… он проснулся.

Странно было находить себя словно в чужом теле, сильном, здоровом, дышать во все легкие, не закашливаясь, не чувствуя на языке неприятный металлический привкус. Странно было смотреть на проникающие сквозь огромные стеклопакеты, заменяющие стену, солнечные лучи, и не бояться, что свет выжжет тебе глаза. Странно было находиться в тонких, легких, приятных на ощупь простынях, уснув в лохмотьях и на смердящей потом подушке. Странно было видеть чистые стены с нанесенными на них синевато-лиловыми разводами, овалами, замысловатыми тетраэдрами, а перед кроватью, аккурат посреди стены, в вычурном обрамлении одинокий парусник на фоне темно-синего волнующегося полотна. Странно, но он не чувствовал тревоги, не бился в мысленных конвульсиях, пытаясь угадать, где находится, и вообще, не испытывал ничего, кроме спокойствия. Так, будто проснулся дома, в той же кровати, где уснул накануне, где прожил все пятнадцать лет…

Привычная картина с двухмачтовым парусником, привычные обои с геометрическими фигурами, привычный шкаф в углу, привычный письменный стол, книги на полке, вращающийся стул, над столом постеры со звездами кино и эстрады. Он даже откуда-то знал, что в первом выдвижном ящике под кипой учебников лежат журналы с позирующими девушками. А в телевизоре – вон той штуковине, из которой вещает о нестабильности межгосударственных отношений дядька в строгом костюме, все время поглядывая куда-то налево (в надежде, наверное, что это никто не заметит) – можно найти и чего похлеще, чем в тех журналах…

Андрей поднялся с кровати и, к превеликому своему восторгу, обнаружил себя совершенно голым. Постоял с минуту возле зеркала, покрутившись и, не без восхищения, тщательно осмотрел свое совершенное, здоровое тело. После чего окинул беглым взглядом комнату. Ничего, что напоминало бы его сложенную одежду. Он всегда ее укладывал на табуретку – привычка с учебки – но табуретки в комнате не было, а те одежды, что лежали на полу у кровати, совсем не были похожи на его военную форму.

Вдоволь налюбовавшись собой и осмотрев комнату, Андрей подошел к окну и, отодвинув занавеску, открыл фрамугу. Сначала верхнюю ее часть, затем нижнюю. В ноздри ударил едкий запах гари, так привычный ему с Укрытия, и от которого, оказывается, так быстро можно отвыкнуть. Так смердело возле комбинатов на нижних уровнях, и Андрей всегда поражался тем людям, что могли там жить и работать. Но здесь не было видно труб комбинатов, - наоборот, стену многоэтажного дома с той стороны улицы украшали цветные щиты с красочными надписями и изображениями, вдоль улицы пышно зеленели деревья, и еще…

…о, Боже, сколько же там людей…

И одежды у всех какие… цветные, легкие, изящные, совсем не похожие на те, что выдают в Укрытии военным или шьются обычными работягами из расползающегося под руками лохмотья. Нет ничего общего с убогими власяницами укрытских граждан. И на лицах многих людей улыбки, в отличии от тех, на которых кроме усталости и изнеможения, пожалуй, ничего другого и не отражается.

А эти все довольные, словно беспокоиться не о чем, словно ничто им не угрожает. Идут, разговаривают с кем-то, заглядывают в киоски с газетами; толкая турникеты, заходят в здания; выходят с полными пакетами продуктов из магазинов, группируются под накрытиями остановок и ждут когда к ним подкатит троллейбус или маршрутка.

Андрей удивился тому, как эти машины могут быть такими незащищенными: никаких решеток, никаких клиньев спереди, никаких щитов и пулеметов, а окна - что вход в их лачугу, где они жили с матерью. Их же дыхарю выбить – раз клешней взмахнуть.

Люди еще беспечны. Они еще живут на всю. Работают, отдыхают, мечтают…

От ворчливых стариков, – не военных, а простых гражданских, – которые обычно только и зудят о своем "было" будто от этого им становилось легче, часто можно было слышать это выражение – жизнь бурлила. Раньше Андрей не понимал, как жизнь может бурлить? Как вода в котле? Эта ассоциация ему тогда казалась не вполне удачной, но теперь он понял, что тот, кто придумал это словосочетание, был прав на все сто, ибо более точного определения происходящему внизу и не сыскать. Жизнь бурлит, кипит, бьет ключом, а не копошится червями в теле дохлого животного по имени Укрытие.

Но вот, нарушая благодатное человеческое снование, громко завывая сиреной, по проспекту пролетела какая-то легковушка с включенными на крыше мигалками, заставив остальных участников движения прижаться к обочине, а за ней, держась на почетной дистанции, прошмыгнула большой черной крысой другая машина, отличающаяся особым лоском и изяществом.

Лимузин – пришло на ум малопонятное слово.

Андрей еще пытался привести в покое всколыхнутые громкими завываниями сирены мысли, как на дороге появился еще один такой же кортеж, только легковушек с мигалками было уже три, а черных лимузинов – пять. Один за другим, они проехали у Андрея под окнами и скрылись за поворотом. На этих уже, похоже, мало кто обратил внимание, люди шли по своим делам, все так же заходили в магазины и дожидались огромные усатые машины. Но когда минуту спустя показалось еще несколько кортежей, численностью лимузинов около десяти штук, по людям прошла волна беспокойства. Что это? Куда они так спешат? Почему их так много?

Андрей почувствовал, как в груди тревожно забилось сердце. В голове на фоне облака сизого неведения возникло слово "эвакуация". Что это значит, Андрей точно не знал, но неприятное предчувствие тупой иглой кололо внутри, оно звучало словно предупреждение. Эй, братишка, давай-ка побыстрее убирайся отсюда! Живо давай! Ну, не стой, как истукан! Ведь, знаешь, эти на лимузинах уже опоздали.

… уже опоздали…

Дважды полыхнуло на горизонте, а потом вдруг взорвалось солнце. Ярко-ярко, до ослепления. Где-то натужно взвыла сирена, но ее вой тут же поглотился глухим раскатом грома, таком долгом, таком невообразимо долгом и близком. Он звучал не в небесах – этот гром поднимался от земли. А потом поверхность сотрясли мощные толчки, так, словно исполинский кузнец, на миллион лет прикованный к ядру земли, вдруг разорвал удерживающие его цепи и, решив пробить кувалдой путь наружу, долбит… долбит… долбит…

И огонь, отовсюду огонь, всепоядающий, всепоглощающий, истребляющий все живое на своем пути. Он испепелял людей и впившись когтями в небеса, с неистовой яростью раздирал его на кровавые лоскуты….

Пламенная волна подхватила Андрея и с неимоверной скоростью понесла вглубь комнаты. Так, словно он встретился с поездом. Боль, жгучая боль, пронзила все тело миллиардом раскаленных осколков, опалила перекошенное в немом ужасе лицо, выдавила глаза.

Но он не погиб. Лишь бренная плоть обратилась в пепел, а сознание уцелело, оставшись на прежнем месте у несуществующего теперь окна, несуществующего дома на несуществующей улице …

Ваша оценка: None Средний балл: 8.4 / голосов: 70
Комментарии

Ты уже все понял наверное, если никто не оставил тебе никакого камента.

Хотя оценили тебе не по вышке, и мне кажется ты должен знать почему ), я поставлю тебе девятку. Ты спрашивал как нам эта глава? Честно, не тронула. Ты как бы разбил ее на четыре сюжета, слабо соотносящихся между собой. Мне понравилось начало и конец. Картина с комнатой и старичком действительно как неродная в контексте этой части. Советую ее убрать или хотяб както переделать чтоб было интересней.

То что Андрея выбросили из машины на ходу тоже както глупо. Терять время чтобы проучить кого то? Сильно сомневаюсь что стали бы так делать если за ночь нужно добраться кудато и побыстрей. Да и бить его так как ты написал, тоже жестоко. Невзлюбил ты своего гг, чтоли?

Но в основном написано в твоем стиле, за что ставлю 9.

(И я так и не понимаю почему ты пытаешся выглядить вторым глухом, если можешь быть самим собой?)

В целом неплохо,динамики бы побольше, не теряй свой стиль)

Только у меня косяк с текстом - он повторяется несколько раз подряд?

В целом - нормально. Сюжетная линия плавно переплетается между основными моментами. Мне понравилось.

Спасибо.

Убийца, переделывать главу пока что не буду. Мои мозки этого не выдержуть.

Луна, рад тебя видеть.

Надеюсь, следующая глава вам понравится больше. Я ее кстати уже выложил (и зажал кулаки). :)

____________________________________________________

В мире, который существует над нами, есть только Свет и Тьма. Но Тьма из них больше...

...не всем, кто хочет быть сталкером, выпадает такая возможность, и не всем, кому она выпала, сможет им стать...

лучше написать "...не каждый, кому она выпала, сможет им стать".

Но это все мелочи.

А рассказ на самом деле ОЧЕНЬ ЗАХВАТЫВАЮЩИЙ. Даже для меня - девушки.

И сюжет отличный, и "лирические отступления" про характеры есть и т.д.

СПАСИБО, понравилось.

Все супер, все здорово и интересно, вот только от термина сталкер уже воротит. За что ставлю 8

Не читаю - поглощаю. Здорово.

"Люди - страшные существа. Иммунная система Земли пытается нас уничтожить. Я считаю, что она поступает верно."(С)Курт Воннегут

Быстрый вход