Земля без людей.

6

Исчезновение света стало для Иша жесточайшим психологическим

потрясением. Даже при свете яркого солнечного дня казалось, что длинные

черные тени протягивают к нему из углов свои извивающиеся щупальца. Темные

Времена сжали его в своих объятиях.

Независимо от сознания, подчиняясь слепому инстинкту своеобразной

защиты собственной психики, он где только мог собирал и сносил в дом

спичечные коробки, свечи, фонари и лампы.

Прошло некоторое время, и он понял, что не сам факт отсутствия

электрического света пугал и делал его жизнь невыносимой. Не электрический

свет, а электрическая энергия, в частности приводившая в действие моторы

холодильников, - вот что воистину имело для него значение. Погиб его

ледяной ящик, и вся его еда испортилась. В морозильных камерах масло,

мясо, головки латука - все это превратилось в один бесформенный, дурно

пахнущий ком.

И совпало сие событие со сменой времени года. Он не следил и давно

потерял счет бегущим неделям и месяцам, но опытным глазом географа по

малейшим признакам меняющейся природы мог определить начало смены времен

года. Он догадывался, что сейчас октябрь, и первый дождь подтвердил его

догадку; а по тому, как зарядил этот дождь, понял, будет длиться первый

период осеннего ненастья дольше, чем можно было от него ожидать.

Он не выходил из дома, стараясь в его стенах найти себе занятие и

немного отвлечься от грустных мыслей. Он играл на аккордеоне, перелистывал

книги - те, которые давно хотел прочесть и, наверное, найдет время сделать

это сейчас. Время от времени он выглядывал в окно и смотрел на серую

пелену дождя и нависшие над крышами домов неподвижные тучи.

Лишь на следующий день он вышел из дома, посмотреть и увидеть следы

ненастья. На первый взгляд ничего не изменилось в окружающем его мирке. Но

стоило приглядеться внимательнее, и он начал замечать. На Сан-Лупо-драйв

опавшими листьями забило решетку канализационного люка. Когда забилась

решетка, забурлила вода в водостоках и, не находя выхода, затопила

противоположную, более низкую сторону улицы и хлынула через поребрик

тротуара. Водяные потоки пробили себе путь в спутанных зарослях травы, что

были некогда образцовой лужайкой Хартов, и потекли в дом. Теперь,

наверное, ковры и полы дома стали скользкими и липкими от воды и мокрой

глины. За домом, не видя перед собой преград, прокатилась вода по розарию

и, оставив за собой размытую ложбину, исчезла в водостоке соседней улицы.

Ничтожное явление, по которому можно судить, что происходит по всей

стране.

Люди настроили дорог, водостоков, плотин и тысячи других преград на

пути естественного течения воды. Все это могло существовать и исполнять

свои функции лишь потому, что рядом пребывал человек, который постоянно

исправлял и ремонтировал тысячи маленьких неисправностей, прочищал

дренажные трубы и водостоки, то есть устранял все те беды, которые несла

за собой вместе со сменой погоды природа его земли. Иш в две минуты мог

очистить колодец, просто убрав листву, забившую решетку. Но он не видел

смысла в приложении даже столь незначительных усилий. На земле останутся

тысячи, миллионы точно таких же забитых решеток. Дороги, водостоки,

плотины - все это было построено человеком для его удобства, и когда не

стало человека, кому нужны труды рук его? И будет теперь течь вода своим

естественным путем, вымывая землю из-под корней кустов роз. Покрытые

грязью, будут лежать мокрыми и гнить ковры Хартов. И пусть лежат! Думать

об этом, как о дурном, так же нелепо, как и страдать по тому, что когда-то

было, но теперь не существует.

По дороге домой Иш неожиданно наткнулся на большого черного козла,

увлеченно жующего живую изгородь, еще недавно так тщательно подстригаемую

мистером Осмером. С веселым удивлением и любопытством, недоумевая, откуда

взяться козлу на столь респектабельной улице, как Сан-Лупо, смотрел Иш на

это прожорливое чудо. А чудо отвлеклось от поедания изгороди и в свою

очередь уставилось на человека. "Козел, наверное, тоже должен смотреть на

человека с недоумением и любопытством, - решил Иш. - Человек ведь нынче

такая дорогая редкость". Двух секунд хватило козлу, как равному, смотреть

в глаза двуногому, и он вернулся к продолжению более полезного занятия -

поедания молодых побегов живой изгороди мистера Осмера. Без сомнения,

очень сочными и вкусными были те побеги. Неожиданно Принцесса возвратилась

из очередного похода и с бешеным лаем кинулась на пришельца. Козел нехотя

повернулся, низко опустил рога и с неожиданным проворством кинулся на

собаку. Принцесса, не отличающаяся стойким бойцовым характером, очень

быстро, своим характерным заячьим движением перевернулась в воздухе и

стремительно понеслась под защиту человеческих ног. А козел продолжил

прерванную трапезу.

Через несколько минут Иш стал свидетелем, как спокойно и важно шел

козел по тротуару, словно это его тротуар и вся Сан-Лупо тоже его, мол, он

здесь полноправный хозяин.

"А почему бы и нет? - подумал Иш. - Наверное, козел имеет на это

какие-то основания. Воистину начало "Нового курса"..."

Шли дожди; Иш сидел в основном дома, и в мыслях, как тогда в Соборе,

стал обращаться к религии. На полке с книгами отца он нашел толстую Библию

с комментариями, открывал наугад страницы и пробовал читать.

Проповеди Евангелия не нашли отклика в его душе, потому что посвящены

были человеку и его месту в некоторой социальной группе. Оставь кесарю...

- странно воспринимающийся текст, когда не осталось на земле ни кесаря, ни

даже сборщика податей.

"Всякому просящему у тебя, давай... И как хотите, чтобы с вами

поступали люди... Возлюби ближнего, как себя самого" - все эти изречения

предполагали существование действующего сообщества многих людей. Возможно,

если бы остались в этом мире фарисеи и книжники, то могли бы они слепо

продолжать следовать религиозным догмам, но в нынешнем мире вся

гуманистическая направленность учения Иисуса, утратив истинный смысл, не

представляла никакой ценности.

Вернувшись к Ветхому Завету, он начал с Екклесиаста. Старина

Проповедник Кохелет, как называли его в комментариях, кто бы он ни был в

действительности, обладал забавной способностью рассматривать философские

проблемы взаимоотношений человека и мироздания с натуралистической точки

зрения. Порой казалось, он говорил о том, что уже пережил или переживает

Иш собственной персоной. "И если упадет дерево на юг или на север, то оно

там и останется, куда упадет". И Иш вспоминал о том дереве в Оклахоме,

упавшем на Шестьдесят шестом шоссе и перегородившем путь. "Двоим лучше,

нежели одному... Ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего.

Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его". И Иш

думал о том великом страхе, что испытал в одиночестве, и ясно представлял,

что никто не протянет ему руки помощи, когда упадет он. Он читал,

пропуская через себя каждую строку, восхищаясь столь ясным, естественным

пониманием бытия. Там были даже такие строчки: "Если змей ужалит без

заговаривания..."

Он дочитал до конца последнюю главу, и взгляд его скользнул по строчкам

внизу страницы. "Песни Песней Соломона". И прочел он: "Да лобзает он меня

лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина".

И тогда отдернул Иш пальцы от книги, словно обжегся. Все эти длинные

месяцы редко навещало его это чувство. И теперь снова, с еще большей силой

понял он, что и для него не бесследно прошла катастрофа. И вспомнил старую

сказку о зачарованном принце, который мог лишь сидеть и смотреть, как

проходит жизнь, и не мог соединить себя с этой жизнью. Встреченные им

мужчины вели себя по-другому. Даже те, кто пил и напивался до смерти, и то

в каком-то смысле принимали участие в этой жизни. Он же, в желании своем

наблюдать, отрицал жизнь.

Так что же делает жизнь жизнью? Много людей задавали этот вопрос - даже

Кохелет Проповедник искал ответа. И у каждого был свой ответ, кроме тех,

кто признавал невозможность найти его.

Вот сидит он, Ишервуд Уильямс, - странное создание, в котором

переплелись в единое целое реальность и фантазии, действие и

противодействие, а рядом раскинувшийся вширь пустынный город, и унылый

дождь скрывает за серой пеленой длинную и такую же пустынную улицу, и

начинают сгущаться сумерки, и тихо вокруг. И между существующими

реальностями - им и всем, что окружает его, - есть странная связь, и если

меняется одно, то и другое спешит тоже измениться.

Словно длинное уравнение со многими переменными по обе стороны знака

равенства, и только два великих неизвестных. Он был на одной стороне, и

можно его назвать икс, а на другой стороне был игрек - все, что называется

миром. И обе стороны уравнения всегда пытались достигнуть состояния

равновесия и редко добивались желаемого. Наверное, истинное состояние

равновесия приходит только со смертью. (Возможно, об этом думал своим

острым, лишенным иллюзий умом Проповедник Кохелет, когда писал: "Живые

знают, что умрут, а мертвые ничего не знают".) Но это в смерти, а когда

продолжается жизнь, две части одного уравнения пытаются сохранить

равновесие. Если часть, в которой заключена неизвестная икс, меняется, и

он - Иш - чувствует порыв желаний или страдает от нервного потрясения, или

что-нибудь совсем мелкое, вроде обычной скуки, он совершает поступок, и

поступок этот, почти невидимо изменяет другую часть уравнения, и снова

наступает временное равновесие. Но если меняется внешний мир, если

происходит катастрофа, стирающая с лица земли человеческий род, или просто

прекращается дождь, тогда неизвестная икс, то есть Иш, тоже должна

измениться, но для этого потребуется приложение больших усилий, и снова

наступит временное равновесие. И кто скажет, какой из двух сторон на

долгом временном пути пришлось произвести больше действий?

И еще до того как пришло понимание, что он делает и зачем, Иш вскочил с

кресла и только потом понял, что сделал это потому, что снова шевельнулось

желание в его груди. Уравнение вышло из равновесия, и он вскочил, чтобы

движением этим нетерпеливым привести его в исходное состояние, и

одновременно он повлиял на окружающий мир, потому что вместе с ним

вскочила Принцесса и бесцельно начала бродить по комнате. И еще показалось

ему, что чаще и сильнее застучали капли дождя о переплеты оконного стекла.

И он выглянул в окно, посмотреть, что происходит в окружающем его мире. И

окружающий мир давлением своим заставил его что-то предпринять... И он

отошел от окна и отправился готовить ужин.

По существу полное уничтожение человечества, в своем роде

беспрецедентная мировая катастрофа, тем не менее не оказало даже малейшего

влияния на земную орбиту и ее расположение относительно Солнца, ни на

размеры и расположение океанов и континентов, ни на какие-либо другие

факторы, обуславливающие погоду. Поэтому начало поры осеннего ненастья,

которое приносят к побережью Калифорнии северные ветра с Алеутских

островов, не относилось к разряду необычных явлений. Влага усмирила

буйство лесных пожаров, а капли дождя очистили атмосферу от дыма и копоти.

А потом стремительный ветер принес с северо-запада холодный, кристальной

чистоты воздух. И тогда резко упала температура.

Скидывая пелену сна, он беспокойно заворочался в постели.

Холодно. "Изменилась вторая половина, - подумал он и натянул на себя

еще одно одеяло. Стало теплее. - О возлюбленная моя! Два сосца твои, как

двойни..." - И он снова забылся глубоким, покойным сном.

К утру в доме стало совсем холодно. Завтрак Иш готовил в свитере. Он

было подумал затопить камин, но холодная погода пробудила в нем желание

активных действий, и он решил, что сегодня большую часть дня проведет вне

стен этого дома.

После завтрака, с недопитой кружкой кофе он вышел на крыльцо. Как

всегда после ненастья, воздух был чист, прозрачен, и даже уставший ветер

лишь слегка прикасался к ветвям деревьев. Красные башни моста Золотые

Ворота, отдаленные милями расстояния, теперь на фоне безоблачного голубого

неба стали ближе - вытяни руку и достанешь. Он повернулся к северу

взглянуть на вершину Тамальпаиса и вздрогнул от неожиданности. Между ним и

горой, на этой стороне залива, в застывший покоем воздух поднимался тонкий

столб дыма - тонкий, кудрявый столбик дыма, точно такой, что, проходя

сквозь каминную трубу, должен подниматься от горящих в нем сухих маленьких

поленьев. Наверное, думал Иш, этот дым поднимался сотни раз, но в

туманном, наполненном дымом пожаров воздухе он не мог разглядеть этот

дымок. Теперь он был как сигнал.

Конечно, это мог быть знак огня, возникшего без всякого участия

человека. Сколько раз уже стремился Иш вот к таким маленьким столбикам

дыма и находил лишь тихое безмолвие. Но этот совсем другой, иначе дожди бы

давно погасили рождающие его языки пламени.

Но что бы это ни было, дымок всего лишь в двух милях, и первым желанием

Иша было вскочить в кабину пикапа, завести мотор и ехать навстречу этому

легкому, призывному знаку. В худшем случае он бесполезно потратит пару

лишних минут, а что в его положении значат эти минуты, и сколько он уже их

потратил? Но что-то неведомое удерживало его на месте. Все его усилия

установить контакт с другим человеческим существом не были достойно

вознаграждены. И еще ожило старое чувство застенчивости, то самое старое

чувство, которое заставляло его покрываться потом от одной только мысли,

что надо идти на танцы. И он начал медлить и колебаться, словно вернулись

те старые времена, когда, вместо того чтобы идти на эти самые танцы, он

убеждал себя, что у него много работы, и прятался, хоронил себя в книжных

страницах.

Неужели Крузо действительно хотел спасения от одиночества своего

необитаемого острова, где он был господином и богом всего живущего? Вот

вопрос, который часто задавали себе люди. Но если Крузо и был человеком,

ищущим спасения, желающим вновь возобновить контакты с потерянным миром,

это вовсе не значило, что он, Иш, сделал бы то же самое. Возможно, он бы

боготворил свой остров и благодарил судьбу. Или он просто боится

человеческого вмешательства?

В подобии панического страха, словно искушаемый праведник, он крикнул

Принцессу, быстро забрался в машину и поехал в прямо противоположном

направлении.

Большую часть дня он провел в беспокойных метаниях по склонам холмов.

Было время, когда его интересовало, что дожди могут сделать с дорогами.

Сейчас уже не существовало той четкой разграничительной черты, отделявшей

дорогу от всего того, что не было дорогой. Сорванная дождем и сильным

ветром, опавшая листва укрывала ее. И еще сухие ветви и маленькие сучья

деревьев. То там то здесь пронесшиеся потоки воды оставили на ней размытый

слой песка и мелкого камня. Один раз он услышал, или это ему показалось,

что услышал, далекий, приглушенный расстоянием, лай собачьей своры. Но он

не увидел собак и, когда светлый день начал сменяться сумерками, вернулся

домой.

И когда снова взглянул он на север, в сторону горы, то не увидел больше

поднимающегося к небу столба дыма. И почувствовал облегчение, а вместе с

облегчением более сильное чувство разочарования, потому что все время

думал об этом знаке и желал его.

И это есть жизнь. Когда благоприятная возможность оказывается рядом,

никто не спешит протянуть руку и воспользоваться ею. Но стоит исчезнуть

ей, как начинаешь вспоминать и думать, как о безвозвратно утраченном

сокровище. Изменилась вторая часть уравнения, и он восстановил равновесие

поспешным бегством. Конечно, он может увидеть дым утром следующего дня и,

с равными шансами, может уже никогда не увидеть его. Возможно, это

неизвестное человеческое существо просто проходило мимо, и теперь уже не

пересекутся их пути.

Но не закончился день, и, когда сгустились сумерки, вновь испытал он

тревожное волнение возвращающейся возможности, потому что сейчас, в

темноте вечера увидел он безошибочно слабый далекий свет. Теперь не

колебался он. Теперь, не медля ни минуты, подозвал Принцессу и поехал

вперед к мерцающему свету.

Долгим оказался этот путь. Случайно увидел он свет лишь потому, что

окна этого дома смотрели прямо на его крыльцо, и, наверное, никогда бы не

увидел, если бы холодные осенние ветра не сорвали листву с обступивших его

деревьев. Вот почему стоило только отъехать от дома, как более не видел он

огня. Наверное, с полчаса ездил он по улицам, пока снова не увидел свет и

не выехал на нужную улицу, и не определил на ней нужный дом. Шторы были

опущены, но, пробиваясь сквозь них, слегка разгоняя мрак улицы, светил

огонь. Яркий свет керосиновой лампы.

Он остановил машину на противоположной стороне улицы и немного

подождал. Ясно, что тот, кто был в доме, не слышал звука его мотора. На

какое-то мгновение он снова заколебался и был готов завести мотор и

скрыться незамеченным. Но что-то глубоко спрятанное внутри него

противилось, и, пожалуй, против воли своей надавил он на ручку двери,

слегка приоткрывая ее, словно готовясь выйти. И тут как молния метнулась

по его коленям Принцесса и с громким лаем бросилась в направлении дома.

Что-то учуяла собака. С вырвавшимся проклятием последовал Иш за ней.

Подлая собака опять заведет его куда-нибудь. И тут он снова замешкался,

потому что безоружным шел навстречу неизвестности. Но и идти к чужому

дому, сжимая в руках винтовку, вряд ли могло быть хорошим началом. Не

зная, как поступить, он вернулся к машине и ухватился за ручку своего

старого молотка. Крепко сжимая его холодную рукоятку, пошел догонять

собаку и увидел, как колыхнулась за шторой темная расплывчатая тень.

Он шел по дорожке к дому, когда слегка, всего на несколько сантиметров,

приоткрылась дверь и неожиданно ослепительно яркий свет фонаря ударил ему

в лицо. Он ослеп, он ничего не видел. Он стоял и ждал, что скажет ему

сейчас прячущийся в темноте тот, другой человек. И Принцесса, неожиданно

замолчав, прижалась к его ногам. И с нарастающим беспокойством понимал Иш,

и неуютно становилось от этой мысли, что тот, другой человек, одной рукой

придерживая ослепительно яркий фонарь, в другой руке сжимает готовое

выстрелить без предупреждения оружие. А он ничего не видит, он ослеплен.

"Глупая затея" - так думал Иш; появление под покровом ночи в любые времена

выглядело подозрительно и заставляло людей нервничать. По крайней мере, он

был рад, что сегодня утром побрился, и одежда его казалась относительно

опрятной.

Пауза затягивалась. Иш молча стоял и ждал отрывистого, неминуемого и

слегка нелепого вопроса: "Кто ты?" И наверное, не менее отрывистого и

резкого приказа: "Руки вверх!" Наверное, лишь поэтому задохнулся он от

изумления, когда женский голос произнес: "Какая замечательная собака!"

И снова наступила тишина, но в ушах его еще звучали отголоски этой

удивительной фразы, произнесенной низким, мягким голосом с каким-то едва

различимым акцентом. И волна давно забытых теплых чувств захлестнула Иша.

Луч света упал с его глаз и теперь освещал дорожку к дому, и первой,

виляя от счастья хвостом, побежала по этой искрящейся светом дорожке его

Принцесса. Дверь дома растворилась, и на фоне приглушенного света увидел

Иш склонившуюся на колени, ласково треплющую собаку женщину. И тогда он

тоже пошел вперед, чувствуя, как нелепой, ненужной, но так удобно

устроившейся вещью в его руке свисает вниз рукоятка молотка.

И вдруг Принцесса в неожиданном порыве собачьих чувств вырвалась из рук

женщины и метнулась внутрь дома. Вскочила и женщина и, то ли вскрикнув, то

ли рассмеявшись, бросилась за ней следом. "Боже, там, наверное, кошка", -

подумал Иш и переступил порог...

Но когда добрался до гостиной, то увидел, что Принцесса в своей обычной

манере носится вокруг стола, обнюхивая стулья; а женщина, выпрямившись во

весь рост, прикрывает собой керосиновую лампу, защищая ее от

разбушевавшейся собаки.

Среднего роста, брюнетка, не молоденькая девушка, а зрелая оформившаяся

женщина. Она смотрела на выходки беспутной собаки и смеялась; и было в

звуках этого смеха нечто, что заставляло думать о Парадизе. Она слегка

повернулась, и увидел Иш, как ослепительно на смуглом лице сверкнула нитка

белоснежных зубов. И тогда рухнули сковывающие душу его преграды, и он

тоже расхохотался радостно и беззаботно.

И когда отсмеялись они, заговорила женщина, и не вопрос, а уверенность

услышал в словах ее Иш.

- Это хорошо, увидеть кого-нибудь.

На этот раз Иш ответил, но не нашел других слов, а лишь стал извиняться

зачем-то за нелепый молоток, который все еще держал в руке.

- Извините за эту штуку, - сказал он и поставил молоток на пол, и ручка

молотка покачалась немного и застыла, глядя строго вверх.

- Не беспокойтесь, - улыбнулась она. - Я понимаю. Я тоже испытала это -

когда надо держать что-то рядом, тогда чувствуешь себя уверенней. Как

кроличью лапку в кармане, помните? Мы все остались такими, как привыкли

быть, все мы.

Сейчас, после принесшего освобождение смеха, нервный озноб охватил его.

Все тело ослабло и не слушалось. Почти физически ощущал он, как продолжают

рушиться барьеры, очень нужные ему барьеры, которые месяцами воздвигал он,

защищая себя от одиночества и отчаяния. Он одинок, он беззащитен, и,

испытывая непреодолимое желание дотронуться до другого человеческого

существа, Иш протянул руку в древнем жесте рукопожатия. Она взяла его

протянутую ладонь в свою мягкую ладонь и, наверное, ощутив его дрожь, -

без сомнения, она поняла, как дрожит он, - довела до стула и почти

заставила сесть. А когда сел он, слегка, лишь кончиками пальцев

дотронулась до плеча.

И снова прозвучал в тишине ее мягкий голос - короткая фраза, не вопрос,

а лишь утверждение того, что необходимо сделать.

- Я сейчас принесу вам еды.

Он не возражал, хотя совсем не хотелось есть. Не возражал, потому что

знал: за ее спокойным утверждением лежит несколько большее, чем простое

понимание потребностей человеческого организма в пище. Они нуждались в

этой совместной трапезе, как в символе, первой общей нити, связывающей

человеческие существа. Общий стол, за которым делят хлеб и соль.

Сейчас они сидели друг против друга. Они поели немного, скорее отдавая

дань символу, чем утоляя голод. На столе стоял свежий хлеб.

- Я испекла его сама, - сказала женщина. - Но сейчас трудно найти муку

без жучков.

Не было на столе масла, но был мед и варенье, которое они намазывали на

хлеб, и бутылка красного вина.

И он начал говорить и говорил, не умолкая, как ребенок. Потому что все

было по-другому, совсем не так, как на Риверсайд-драйв с Мильтом и Анн.

Тогда барьеры еще окружали его. Сейчас впервые рассказывал он о прожитых

днях. Он даже показал маленький шрам, оставленный ядовитыми зубами, и еще

шрамы побольше, те, которые он сделал сам для резиновой груши отсоса. Он

рассказал о своем страхе, о своем бегстве и о Великом Одиночестве -

состоянии, которое в былые годы он бы даже страшился представить в

воображении, а не то что испытать. Иш говорил, а женщина слушала и, лишь

иногда, согласно кивала головой: "Да, я знаю. Да, я тоже помню. Расскажи

мне еще..."

А ведь она видела катастрофу собственными глазами. Ей досталось больше

горя, и все-таки Иш понимал - она справилась с этим горем лучше. Говорила

она мало, наверное не испытывая потребности говорить, но просила Иша

рассказывать.

И он рассказывал, и чем больше говорил, тем сильнее укреплялся в мысли

(по крайней мере он хотел думать так), что это не простая, не случайная

встреча двух незнакомых людей, которые поговорят и разойдутся и больше не

встретятся. Сейчас решался вопрос, каким будет его будущее. С момента

катастрофы он ведь тоже встречал людей - мужчин и женщин, но ни один из

них не просил его остаться, не удерживал его. Может быть, это время

излечило его. Или сидящая напротив него женщина была совсем не такая, как

те, оставшиеся в прошлом.

Но она была женщина. Минута сменялась минутой, и с нарастающей силой,

заставлявшей тело его дрожать, понимал Иш главное - перед ним женщина.

Стол, за которым двое мужчин, - это реальность. Хлеб, который делят между

собой мужчины, - это символ, не больше. Но для женщины и мужчины этого

мало. Кроме реальности и символа должна быть еще самая малость, дающая

право осознать в себе мужчину и женщину.

Вдруг поняли они, что не знают имен друг друга, хотя оба называли

собаку Принцессой.

- Ишервуд, - сказал он. - Это девичья фамилия моей матери, и она решила

увековечить ее. Неважное имечко, правда? Все знакомые зовут меня Иш.

- А я - Эм! - сказала она. - Конечно, правильнее будет Эмма. Иш и Эм!

Смешно, но если мы захотим написать стихи, нам будет трудно подобрать

рифму к такому сочетанию! - И она рассмеялась. И он подхватил ее смех, и

теперь смеялись они оба.

Смех - вот еще что делили они. Но и не смех был главным. Существовали

способы, как проделывать эти штуки. Он знал мужчин, которые умели делать

это, видел их за работой. Но он - Ишервуд Уильямс, был не из их числа. Все

те качества, которые помогли ему не потеряться, пережить самые плохие дни

в одиночестве, сейчас сделались его врагами. И еще он знал, подсознательно

чувствовал - то, что делали когда-то другие мужчины, нельзя делать ему -

это будет неправильно. Старые методы были хороши, когда в барах было полно

доступных женщин, искательниц приключений. Но сейчас, когда пустынный

город раскинул за окнами немые пространства улиц и стерлись с лица земли

все пути человека, когда перед ним сидела женщина, пережившая боль, страх,

одиночество и сохранившая мужество, способная смеяться и утверждать, -

нет, он чувствовал, сердцем чувствовал, что дурными, неправильными

окажутся те старые добрые методы.

Дикая в нелепости своей мысль захватила его - ведь они могут произнести

какую-нибудь брачную клятву. Ведь квакеры могут сами вступать в брак.

Тогда почему не могут другие? Они встанут рядом, плечо к плечу, и будут

смотреть, как медленно всходит солнце. А потом он понял, что бормотание

глупых слов будет обманом, нечестным обманом, может быть, даже большим,

если он просто возьмет и начнет тискать под столом колени этой женщины. И

еще он понял, что давно застыл в неподвижности и молчании. А она смотрела

на него сквозь полуприкрытые ресницы покойным взглядом, и понял Иш, что

женщина читает его мысли.

В смущении вскочил тогда Иш с места, и стул его с шумом опрокинулся на

пол. А стол между ними перестал быть символом, объединяющим их, но

разлучал их сейчас. И тогда вышел Иш из-за стола и шагнул к ней, и тоже

встала женщина и шагнула к нему. И нежность тела ее ощутил он своим телом.

О, Песнь Песней! Как прекрасны глаза твои, о возлюбленная моя, и

полнота губ твоих податлива и упруга. Шея твоя, как столп из слоновой

кости, и нежность плеч твоих, словно атлас. Груди твои полны и нежны на

моей груди, как тончайшее руно. Как кипарисы, стройны и сильны бедра твои.

О, Песнь Песней!

Сейчас она ушла в другую комнату. А он сидел, задыхающийся, слушая, как

неистово стучит сердце, и ждал. И только один страх жил в нем сейчас. В

мире, где не осталось докторов и даже нет рядом другой женщины, как можно

решиться на такое? Но она вышла и сейчас вернется. И тогда страх ушел,

потому что понял Иш, женщина эта - в силе своей и самоутверждении великая,

решит и позаботится обо всем.

О Песнь Песней! Ложе твое ароматом ели благоухает, о возлюбленная моя,

и тело твое жаром пылает. Могуществом своим ты сродни Астарте, о

возлюбленная моя, и подобна Афродите - хранительнице ворот любви. Силою

полон я, как бушующая река, готовая выйти из берегов. Пробил час. О прими

меня в свою бесконечность.

7

Когда заснула она, Иш лежал тихо, без сна, и мысли мелькали в его

голове с такой стремительной быстротой, что не в силах был остановить их

бег и забыться сном. Мысли стали подтверждением ее слов - не важно, что

случилось с этим миром, потому что не меняется человек и остается таким,

как был всегда. И будет так всегда! И хотя столько изменений произошло

вокруг, и хотя несомненно великий опыт должен затронуть и его, но он все

же остался наблюдателем - человеком, тихо отошедшим в сторону и

наблюдающим оттуда, что произошло и будет происходить, не вовлекая себя в

этот великий эксперимент. Он в сути своей странник. Одинокий путник. И

никогда бы не произошло это с ним в старом мире. Но сейчас, во вселенском

хаосе смерти, нашел он свою любовь.

Он заснул. А когда проснулся, светло было кругом, и не было рядом

женщины. Настороженно окинул он взглядом комнату. Маленькая, невзрачная

комнатка, и неожиданно испугался он, что испытанный, кажущийся великим

опыт любви окажется нетрезвым приключением в грязном номере дешевого отеля

с беспутной и похотливой официанткой. И возлюбленная его не богиня, не

нимфа, чье тело влажно поблескивает в сумерках ночи. И только в короткое

мгновение желания станет она Астартой или Афродитой. И вздрогнул он,

представив, как будет выглядеть возлюбленная его при свете дня. Она

старше, и, наверное, для него образ женщины смешался с образом и мыслями о

матери. "Не переживай, - сказал он себе и мысленно добавил: - Не было в

этом мире совершенства, и вряд ли оно достанется тебе". А потом он

вспомнил, как она заговорила с ним - не спрашивая, не отдавая

распоряжений, но спокойно утверждая, словно так и должно быть. И так

должно быть. Нужно пользоваться всем добрым, что дарит случай, и не жалеть

о том, чего никогда не будет и не может быть.

Он встал и оделся. И пока одевался, почувствовал запах кофе. Кофе! Вот

он - еще один символ нового.

Когда он вышел, женщина заканчивала накрывать стол для завтрака, как

бы, наверное, делала любая женщина, отправляя ранним утром на работу мужа.

Иш, немного робея, поднял глаза. И увидел снова, разглядел при свете утра

отчетливей широко расставленные черные глаза на смуглом лице, полные губы

и ложбинку грудей в вырезе светло-зеленого домашнего халата.

Он не пытался поцеловать ее, да кажется, и она не ждала поцелуя. Но они

радостно улыбались друг другу.

- А где Принцесса? - спросил он.

- Я отпустила ее погулять.

- Хорошо. И день, кажется, тоже обещает быть хорошим.

- Да. Похоже. Извини, что нет яиц.

- А что это? О, бекон.

- Да.

Простые, маленькие слова, но как приятно было произносить их. И больше

смысла заключалось в них - маленьких, ничего не значащих, чем в

значительных и умных. Тихая радость тепла и уюта наполняла его. Нет, это

не случайный роман в снятой на ночь комнате. Это судьба. Он смотрел в ее

слегка опущенные глаза и чувствовал, как возвращается к нему мужество,

теперь ему ничего не страшно, он обрел покой. Он все выдержит!

В тот же день, ближе к вечеру, они переехали на Сан-Лупо. Переехали

лишь потому, что оказалось у него вещей больше, чем у нее. В основном это

были книги, и переехать к книгам требовало меньше хлопот, чем книги

перевезти на новое место.

И когда случилось это, полетели дни быстрее и покойнее. "Что это? -

порой спрашивал себя Иш. - Друг делает радость полнее и делит горе

пополам?"

Она никогда не рассказывала о себе. Почему-то решив, что ей тоже нужно

выговориться, Иш несколько раз предпринимал попытки вызвать Эм на

откровенность, но она или отмалчивалась, или отвечала односложно и нехотя.

И Иш понял - женщина по-своему приспособилась и теперь не хочет возвращать

старую боль. Непроницаемая вуаль наброшена на прошлое, и теперь она

смотрит только в будущее.

Но и особенных секретов не делала Эмма из своей прошлой жизни. Из

случайно брошенных фраз он знал, что была она замужем (то что жила

счастливо, Иш не сомневался) и было у нее двое маленьких детей. Закончила

школу, но в колледжах не училась, и порой он отмечал ее грамматически не

всегда правильную речь. Неторопливой мягкости, с которой она выговаривала

слова, скорее была обязана Эмма Кентукки или Теннесси. Но она ни разу не

говорила, что жила еще где-то, кроме Калифорнии.

Что касается социального положения, то, как судил Иш, было оно

несколько ниже его собственного. Хотя что могло быть большей нелепостью,

чем рассуждения о социальном положении, слоях общества и классах?

Удивительно, чего, оказывается, стоят все эти условности! Зато как

беззаботно текла череда дней.

Однажды утром, обнаружив, что настало время пополнить продовольственные

запасы, Иш спустился заводить машину. Большим пальцем, как всегда, надавил

он на кнопку стартера. Глухой щелчок стал ему ответом, и больше ничего.

Он снова нажал, и снова раздался лишь глухой щелчок. Это был конец.

Он не услышал всегда так неожиданно начинающегося жужжания набирающего

обороты мотора, легкого постукивания еще не прогретых цилиндров. Он

растерялся и суетливым движением снова выжал кнопку стартера и опять

услышал лишь щелчок, и снова нажал, и опять лишь знакомый глухой щелчок

стал ему ответом. "Аккумулятор сел", - подумал он.

И тогда он выбрался из машины, поднял капот и безнадежно уставился в

хаотическое переплетение - за которым, несомненно, угадывался строгий

порядок - бесчисленных проводов и непонятных приспособлений. Это ему не по

силам. С внезапно наступившим пониманием полной обреченности он вернулся в

дом.

- Машина не заводится, - произнес с порога. - Или аккумулятор, или еще

что-нибудь. - Он не мог видеть своего лица, но наверное, на нем было

написано еще больше скорби, чем вмещал голос. Потому сразу и не поверил,

что слышит беззаботный смех.

- Да некуда нам особенно и ехать, - сказала она. - А тебя послушаешь, и

кажется, весь мир рухнул.

И он тоже рассмеялся. Совсем другим становится враждебный мир, когда

рядом есть тот, кто возьмет на себя половину твоего горя, и от этого

станет горе маленьким и нестрашным. Конечно, с машиной хорошо, когда ты

едешь в магазины и везешь обратно все, что тебе нужно. Но они вполне могут

обойтись и без машины. Эмма права - не так уж много осталось дальних мест,

куда они могли бы стремиться.

И еще он представлял, как долго и безрадостно будет искать новую машину

или пытаться чинить старую. А вышло наоборот, и хотя потребовалась большая

часть утра, занятие это превратилось скорее в забавную охоту, чем в

утомительную обязанность. В большинстве своем машины стояли без ключей

зажигания, и хотя Иш предложил замыкать проводники напрямую, они вскоре

решили, что иметь такую машину не большое удовольствие. Вполне

естественно, что когда попадалась машина с ключами, то отказывался

подавать признаки жизни простоявший в бездействии несколько месяцев

аккумулятор. Наконец, они наткнулись на то, что искали - автомобиль с

ключом, да вдобавок оставленный на спуске с холма. Аккумулятор был сильно

разряжен, и оставалось надеяться, что на ходу остатков его энергии хватит

сработать свечам зажигания. Они катились вниз и весело хохотали, когда,

разрывая тишину, давясь выхлопными газами, чихал и кашлял мотор их

находки. Но вот двигатель прогрелся, заработал плавно, ритмично; и в смехе

их зазвучали нотки победного торжества, а когда на скорости в шестьдесят

миль гнал Иш машину по пустынному бульвару, Эм обхватила его шею и крепко

поцеловала.

И хотя все это больше походило на детские шалости, думал Иш, что

никогда не был так счастлив, как в эту минуту.

Конечно, новое приобретение не могло сравниться с пикапом и потому

использовалось лишь для поездок по складам запасных автомобильных частей,

чьи адреса отыскались в телефонной книге. В результате долгих поисков,

взломав очередную дверь, увидели они, наконец, дюжину не залитых

электролитом аккумуляторов. Тут же нашлась и серная кислота, и хотя оба

имели весьма смутные представления, как все это делается, и не обладали

техническими навыками, все же провели эксперимент по заливке аккумулятора

в пропорциях, соответствующих их познаниям и интуиции. Самое интересное,

что после установки нового аккумулятора завелся пикап с первого раза.

И когда ровно и уверенно, повинуясь движению его ноги на педали газа,

гудел мотор, Иш думал, что сегодня справился с одной проблемой, и еще

понимал, что справится с другой, еще ждавшей своего часа. Он может сам

заставить машину работать, а главное - и это имело гораздо большее

значение - он понял, что рано или поздно наступит время, когда не станет

больше машин, а он все равно будет жить счастливо и без страха.

Как это было ни печально осознавать, но на следующий день аккумулятор

снова закапризничал - или с самого начала оказался с дефектом, или они

что-то напутали при установке. На этот раз никто не испугался. Иш даже

несколько дней вообще к машине не подходил. А потом повторили они вдвоем

эту процедуру от начала и до самого конца. Может быть, на этот раз

повезло, или они стали опытными механиками, но аккумулятор с тех пор

служил исправно.

Бока их лоснятся лаком, и сверкает металл хромом. Моторы собраны с

точностью в одну тысячную долю дюйма, датчики реле послушно исполняют

любые команды - гордостью и символом цивилизации были они.

А теперь прозябают бесславно за запертыми воротами гаражей, на открытых

стоянках или у обочин дорог. Опавшая листва укрывает их, и поднятая ветром

пыль дорог садится на них. И идут дожди, и оставляют грязные разводы на

блестящем лаке, и сильнее прилипают мокрые листья, а потом снова садится

пыль, и снова падает листва. И такой толстый слой грязи и листвы покрывает

ветровые стекла, что не разглядишь сквозь них ничего.

Это снаружи, а вот глубоко внутри мало изменились машины. Разве кое-где

выступят рыжие пятна ржавчины, но на покрытых густым слоем смазки

поверхностях не скоро увидишь следы ее трудов. Застывшие в вынужденном

бездействии, не стали хуже катушки реле, таймеры, карбюраторы и свечи

зажигания.

Нейтрализуя электролит, медленно, не затихая ни днем, ни ночью, идет в

аккумуляторах химическая реакция разложения. Прошло всего несколько

месяцев, а уже закончился разряд и ненужным хламом стали батареи. Но

где-то хранятся отдельно, не подверженные влиянию времени сухие

аккумуляторы, и серная кислота тоже хранится, а это значит, всегда можно,

да и особого труда не составит, залить кислоту в аккумулятор и начать все

сначала. Нет, не самым уязвимым звеном были аккумуляторы.

Скорее колеса таким звеном станут. Хотя сама резина медленно

разрушается. Продержатся колеса и год и пять лет. Но и до них доберется

время. Уйдет воздух из камер, постоит машина на плоских шинах, и негодной

станет резина. На складах ее тоже не обойдет стороной разрушение. Но

заметны будут следы эти лет через двадцать, а может, и того больше. Скорее

дороги разрушатся, или человек забудет, как управлять машиной, или

ненужными ему станут, еще прежде чем окончательно разрушатся, машины.

Его левая рука лежала у нее под головой, и глядел он в черные, влажно

поблескивающие глаза женщины. В сумерках еще более смуглым казалось ее

лицо. Никогда раньше не говорили они об этом, но знал Иш, что скоро

наступит час, и он наступил.

- Все будет хорошо, - сказала она.

- Я не уверен.

- А я знаю, будет.

- Мне не нравится.

- Тебе не нравится, что это будет со мной?

- Да. Это опасно. Никого рядом, кроме человека, от которого никакой

пользы.

- Но ты можешь прочесть все книги.

- Книги! - И он коротко рассмеялся. - Боюсь, что если ты выдержишь, то

я этого просто не перенесу.

- Да нет же. Ты можешь найти какие-нибудь книги и прочесть их. Это

будет очень полезно. Не бойся, мне не понадобится много помощи. - Секунды

тишины, и снова ее низкий голос. - Ты ведь знаешь, я дважды проходила

через это. Все было хорошо.

- Тогда да. А сейчас, без больницы, докторов и ухода все может быть

иначе. Но почему, почему ты все время думаешь об этом?

- Биология, или как они это там называют? Мне кажется, это естественно.

- Ты считаешь, что жизнь должна продолжаться, что у нас есть

обязательства перед будущим?

Она не ответила сразу. Иш мог бы сказать, что сейчас она думает, а

мыслительный процесс не был ее сильной стороной; в реакциях своих Эм

подчинялась другим, более глубинным законам, чем простая мысль.

- Но откуда мне знать? - сказала она. - Я не хочу знать, стоит ли

продолжаться этой жизни или нет, и зачем она должна продолжаться?

Наверное, я просто эгоистка. Я хочу ребенка для себя. Я хочу... мне

трудно, я не знаю, как сказать правильно. Но я хочу, чтобы меня

целовали... - И тогда он наклонился и поцеловал ее в полуоткрытые губы.

- Жаль, что я не могу выразить это словами. Тогда я бы могла сказать,

что я думаю, и ты бы все понял.

Она протянула руку и достала из коробка на столе спички. Курила она

больше, чем он, и Иш ожидал, что за спичкой последует сигарета. Но она не

взяла сигареты. Только спички ее интересовали - большие кухонные спички,

которые ей нравились. Она рассеянно крутила эту спичку и молчала. Потом,

все также молча, чиркнула о коробок.

Полыхнула серная головка. Но лишь короткое мгновение бушевало маленькое

пламя, потом поблек огонь и уже догорал желтым пламенем, оставляя после

себя кончик обгоревшего дерева. Неожиданно Эм затушила спичку.

Еще смутно, но Иш стал понимать, что, не найдя нужных слов, женщина

сделала попытку, возможно неосознанно, показать то, о чем думала.

Медленно, очень медленно открывался ему смысл этого образа, и все-таки

понял он. Истинная жизнь спички - не в покое коробки, но лишь тогда, когда

вспыхивала, зажженная чьей-то рукой, и могла гореть всегда. Мужчины и

женщины - они тоже как спички. Не в отрицании жизни заключена суть ее.

И тогда вспомнил он страхами наполненные дни, и как сбросил он страх,

как развязал веревки, обвязывающие мотоцикл, скинул его и оставил лежать

на земле пустыни. И вспомнил еще свой восторг необузданный, с каким бросил

вызов смерти и силам тьмы.

Он почувствовал, как шевельнулось женское тело в его объятиях. "Да, -

униженно думал он. - Его мужество - удел великих мгновений, ее - часть

повседневной жизни".

- Хорошо, - сказал он. - Думаю, ты права. Я прочту эти книги.

- Как знать, - шепнула она. - Может быть, сначала нам потребуются не

только книги...

И тело ее горячее вжималось в его тело. А он все еще сомневался и

глубину одиночества, пустоты и страха испытывал. Кто он такой, есть ли у

него право встать в начале длинной дороги, по которой снова двинется

человечество в неизвестное будущее? Но лишь короткое мгновение царствовал

в душе его страх. А потом мужество ее и вера в силу ее мужества передались

от горячего женского тела и затопили страх. "Ну конечно же, - думал он. -

Она станет матерью народов! Нет жизни без мужества!"

И с неожиданно жгучим желанием ощутил он ее жаркое тело, и великая сила

снизошла на него.

И прославлена будет, ибо воссияет свет любви к жизни на лице твоем и

разгонит страх смерти. Сила твоя подобна божественным Деметре, Гере и

Исиде. Кибела ты, укротившая львов. Великая Мать. От дочерей твоих взойдут

племена, от внуков - народы! Имя тебе - Мать, и святым назовут его.

И тогда вновь зазвенит смех, и зазвучит песня. Юные девы будут плести

венки в высоких травах лугов, и юноши, резвясь, прыгать через быстрые

ручьи. И будет столько детей от детей их, сколько сосен на склоне горы. И

имя твое вовеки благословлять станут, ибо в темные года взор твой к свету

обращен был.

Еще не укрепились они в решении своем, как однажды утром выглянула Эм

на улицу и воскликнула: "Взгляни, крысы!"

Он взглянул. И точно, две крысы деловито тыкались носом в их изгородь.

Или нашли себе еду, или что-то вынюхивали. Эм через окно показала на крыс

Принцессе, а потом открыла дверь. Но такая уж собачья порода, что должна

она голосом показать охотнику, в каком направлении преследовать, и потому

выскочила с крыльца с громким лаем, и крысы растворились, прежде чем

Принцесса оказалась рядом.

И еще они видели крыс в тот день: то в одном месте, то в другом - у

дома, на улице, по саду пробегали крысы.

А на следующее утро серая волна нашествия захлестнула и понесла их.

Крысы были повсюду.

Обыкновенные крысы - не больше и не меньше обычных крыс, не особенно

тощие и не особенно жирные - просто крысы. А Иш зачем-то вспомнил

муравьиную эпопею и вздрогнул, холодным потом покрылся от отвращения.

Единственное, что оставалось - это заняться изучением крысиной

проблемы, что позволит понять ситуацию, определить причины и движущие

силы, а то, что понятно, уже не кажется страшным, а в их условиях это было

важно. Не вылезая из машины, они ездили по городу, при этом подавив

некоторое количество крыс, которым, неизвестно по каким причинам,

нравилось перебегать дорогу прямо под колесами автомобиля. Сначала они

каждый раз вздрагивали от этих чавкающих, утробных звуков и

переглядывались, но скоро это стало настолько обычным явлением, что они

перестали относиться к очередной раздавленной крысе, как к событию,

достойному быть отмеченным. Как выяснилось, крысы распространились по

всему городу, прихватив некоторые территории вне пределов городской черты,

- то есть зона крысиной оккупации оказалась несколько большей, чем

отмечалось в муравьиную эпоху.

В общих чертах все происходящее не представляло загадки. Иш даже

вспомнил какое-то подобие статистических данных, согласно которым

количество крыс в городе приблизительно равнялось количеству населяющих

его людей.

- Итак, - говорил Иш слегка побледневшей Эм. - Итак, за начальную цифру

можно принять миллион особей, из которых половина - сучки, или как их там,

одним словом, крысы - дамы. Многие склады и магазины защищены от крыс, но

мы ведь не станем отрицать, что в крысином распоряжении оказались просто

несметные запасы пищи.

- Ну так сколько здесь будет крыс?

- В уме сразу не подсчитать, но я обязательно сделаю это дома.

Этот вечер Иш посвятил решению математических задачек. Для начала, из

отцовской энциклопедии он узнал, что крыса раз в месяц дает помет в

среднем из десяти крысенышей. Таким образом, за месяц непрерывного

размножения крысиное население в близлежащем районе достигнет порядка

десяти миллионов. Юные самочки нового поколения начнут давать потомство,

еще не достигнув двухмесячного возраста. Тут могли существовать возможные

потери и смертность, но, естественно, Иш не мог оценить, сколько особей не

доживет до поры половой зрелости. Но в любом случае, при сложившихся

обстоятельствах прирост должен быть чудовищным. Насколько чудовищным, он

не мог сказать по причине недостаточной образованности в теории

вероятности и больших чисел.

Но даже при условии, что крысиное население каждый месяц увеличивалось

вдвое, то по смехотворно скромным подсчетам к настоящему времени оно

должно составлять пятьдесят миллионов. Если же втрое, то по просто

скромным оценкам вокруг них проживает где-то миллиард крыс.

А пока он занимал себя этими своеобразными экскурсами в мир математики,

то решил, что, при столь благоприятных условиях и неограниченных запасах

пищи, месячный коэффициент прироста равный четырем вовсе не лишен здравого

смысла. В добрые Старые Времена человек являлся главным естественным

врагом крысиного племени, и именно его усилиями держалось оно в

своеобразно контролируемых границах. С уходом человека единственными

реальными врагами остались собаки, причем не все собаки, а только те,

которых природа наградила инстинктом охоты на крыс, и, конечно, в большей

степени коты и кошки. Но в данной ситуации вступили в действие вторичные

факторы, сыгравшие свою роль в пользу крыс. Как Иш уже успел заметить,

собаки-крысоловы ревниво оберегали сферы своего влияния от представителей

кошачьих. Возможно, что, наравне с крысами, собаки с таким же рвением

уничтожали кошек и, таким образом, нарушили законы естественного

равновесия. И когда ситуация вышла из-под контроля, собаки, возможно, сами

были ошеломлены столь непонятным превосходством враждебных сил. Сегодня

они не встретили ни единой собаки. Мало вероятно, что крысы могли

истребить всех собак, хотя вероятность полного уничтожения собачьих

пометов и щенят почти не вызывала сомнения. Скорее всего, собаки под

давлением крысиных орд просто оставили занятые позиции и, покинув город,

поспешно бежали в его пригороды.

Факт существования миллиарда или пятидесяти миллионов крыс практически

не менял ситуации. И в том и в другом случае крыс было слишком много, и Иш

с Эм почувствовали себя в роли осажденных вражескими полчищами. Теперь их

главным занятием стало следить за дверями. Тем не менее в один прекрасный

день, неизвестно из какого угла, на кухню заявилась крыса. Посещение

закончилось суматошной беготней незваной гостьи и человека, вооруженного

шваброй. Загнанная в угол, крыса взлетела в воздух и со злобным отчаянием

вцепилась зубами в твердое дерево и, прежде чем Ишу удалось прибить ее,

оставила на ручке швабры глубокие отметины.

Тем не менее через несколько дней люди стали замечать некоторые

изменения как в поведении, так и в крысиной наружности. Очевидно, что

какими бы огромными ни были запасы пищи, но и они начали таять под

натиском прожорливой, увеличивающейся в геометрической прогрессии, серой,

хвостатой орды. Стали появляться совсем тощенькие крысы, и беготня их в

поисках еды стала носить несколько нервный характер. Теперь они рыли

землю. Начали с луковиц тюльпанов, пришедшихся им особенно по вкусу. Потом

сожрали уже менее питательные корни и луковицы прочих растений. Они бегали

по ветвям деревьев, вероятно пожирая насекомых, почки и оставшиеся плоды.

В конце, уже как зайцы, грызли кору молодых деревьев.

Теперь Иш оставлял машину как можно ближе к дому и добирался до нее

исключительно бегом, при этом не забывая предварительно натянуть высокие

резиновые сапоги.

Не прекращая свои вылазки в город, он привык и смирился с

тошнотворными, чавкающими звуками из-под колес пикапа. Порой ему казалось,

что он мостил дороги раздавленными в лепешку телами, оставляя за собой две

нескончаемые колеи из крови и крысиного мяса. На одной из улиц, там, где,

образуя острый угол, сходились фасады двух домов, привлеченный видом

непонятного белого предмета, он слегка притормозил. А когда остановился и

разглядел заинтересовавший его предмет внимательней, понял, что это

обглоданный череп небольшой собаки. Далеко выступающие, все еще сияющие

белизной передние клыки говорили, что череп этот ранее принадлежал

терьеру. Скорее всего, крысы загнали собаку в этот угол, или, защищая свою

жизнь, собака сама забежала сюда. Конечно, Иш не мог утверждать, что крысы

обнаглели до того, что осмелились напасть на здоровое и сильное животное.

Возможно, собака пострадала, в каком-нибудь несчастном собачьем случае или

в драке с себе подобными была сильно искусана и потому, ослабевшая, дала

загнать себя в угол. Возможно, это была просто больная и старая собака. Но

очевидным в этой истории могло быть только одно - крыс было слишком много

даже для терьера-крысолова. Иш увидел только несколько самых больших

костей, остальные, вероятнее всего, были сначала тщательно обглоданы, а

потом раскушены на куски и растащены в неизвестных направлениях.

Поблизости белели черепа поменьше - видно, терьер защищался до последнего.

Иш попробовал представить картину боя. Серая, шевелящаяся масса накрывает

извивающееся тело собаки; терьер не может защищаться от тех, кто уже

вцепился в его спину. Другие хватают за ноги, как волки, перекусывающие

поджилки могучему бизону. И хотя собака могла убить дюжину крыс, пятьдесят

крыс - конец такой схватки был предрешен. Опьяненные, запахом крови,

обезумевшие от голода, крысы, прокусив собачью шкуру, добрались до

сухожилий и потом рвали теплые, окровавленные куски мяса еще продолжающего

жить и хрипеть маленького терьера-крысолова. Когда злополучный угол

остался позади, Иш немного по-другому стал оценивать складывающуюся

обстановку, а главное, решил, что следует серьезнее отнестись к

безопасности Принцессы.

Единственное, что как-то утешало, это воспоминания об исчезнувших за

одну ночь муравьях и надежда, что подобное произойдет и с крысами. Но

пока" ничего не предвещало подобного решения крысиной проблемы.

- Неужели крысы будут править этим миром? - спрашивала Эм. - Когда

человек ушел, неужели они займут его место?

- Конечно, я не могу утверждать с полной уверенностью, - начинал

мямлить Иш, - но я бы не стал так думать. Они сделали такой сумасшедший

скачок, потому что знали, как обходиться с запасами пищи, и очень быстро

размножались. Но стоит им выйти за пределы городов, как придется уже самим

искать пропитание, и тогда не стоит забывать о лисах, змеях и совах,

которых расплодится великое множество, потому что будет много крыс, а

значит, будет много пищи.

- Вот уж никогда не думала! - сказала она. - По-твоему получается, что

крысы - это домашние животные, которых человек кормил и защищал от врагов.

- Нет, я бы сказал, человеческие паразиты, - и чтобы не дать угаснуть

неожиданно пробудившемуся интересу, с воодушевлением продолжал: - Ну а

если мы начали о паразитах, то, безусловно, и у крыс имеется набор своих

собственных. Как и у муравьев! Если что-либо бесконтрольно переходит

границы своего обозначенного природой числа, оно становится жертвой

какого-нибудь бедствия, подобного чуме... - И в ту же секунду

ослепительная вспышка новой, страшной мысли взорвала его сознание. Он

закашлялся, стараясь скрыть охватившую его растерянность, а потом,

стараясь не изменить спокойному, размеренному тону школьного учителя, с

трудом закончил: - Да, безусловно, их должно настичь какое-нибудь

бедствие.

И облегченно вздохнул, когда понял, что Эм не заметила или сделала вид,

что не заметила его секундной растерянности.

- Значит, нам осталось ждать и молиться за крысиных паразитов, -

подвела итог Эм.

Иш тогда не признался, что взволновало его. И было это единственное

слово - чума, но не чума в переносном, общем смысле бедствия, а в его

конкретном содержании, означавшем бубонную чуму, главным переносчиком

которой с давних времен были и остаются крысы. Мысль о том, что тебя

пощадило в страшной катастрофе, поглотившей все человечество, лишь для

того, чтобы обречь на мучительную смерть от бубонной чумы в окружении

миллионов крыс, была слишком страшна, чтобы думать о ней без содрогания.

И тогда он стал поливать дихлофосом дом, и когда добрался до своей

одежды и одежды Эм, и когда уже не смог более сочинять небылицы в ответ на

ее недоуменные вопросы и подозрительные взгляды, только тогда он рассказал

ей все.

Она не смутилась и не испугалась. Ее врожденное мужество оказалось

сильнее страха даже перед угрозой бубонной чумы, и была она к тому же еще

и убежденной фаталисткой. В такой ситуации самым простым и легким способом

спасения было бежать из города и продолжать жить в какой-нибудь уединенной

местности, где их более уже никогда не потревожат крысы, - лучше всего в

пустыне.

Но каждый из них, независимо от другого, решил, что не станет проживать

эту жизнь в вечном страхе. Эм была просто сильнее духом, чем Иш, на

которого постоянные мысли о крысах и чуме наводили почти панический ужас.

Шли дни, и с каждым новым днем он смотрел на крыс со страхом, ожидая

увидеть признаки наступающей болезни. Но напротив, крысы казались еще

активнее, чем прежде.

А однажды утром Эм подозвала его к окну.

- Смотри, они дерутся!

Торопливо, но без особого интереса он тоже выглянул в окно. "Наверное,

любовные игры, которым так любят предаваться крысы", - подумал он и

ошибся.

Потому что увидел, как большая крыса, без всяких сомнений в кровожадных

намерениях, нападала на крысу поменьше. Маленькая крыса, совершая

отчаянные прыжки, не сдавалась и, похоже, могла удрать сквозь дыру,

слишком узкую для большой крысы, как неожиданно на поле боя появилась еще

одна, теперь уже самая большая крыса, и тоже напала на маленькую. Оставив

на земле лужицу натекшей из разорванного горла крови, большая крыса

потащила за собой тело жертвы, а начавшая атаку первой суетливо побежала

рядом.

В высоких сапогах, перчатках, вооруженный длинной палкой, Иш предпринял

экспедицию в ближайший торговый центр за продуктами. Неожиданно для себя

он встретил в магазинах лишь крыс-одиночек. Объяснение такому странному

явлению нашлось весьма скоро. Все, до чего крысы могли добраться и

сожрать, - все было найдено и сожрано до последней крошки. Магазины

представляли отвратительное зрелище помоек, усыпанных клочками бумаги,

обглоданными картонными упаковками, и поверх всего этого лежал толстый

слой крысиного помета. Крысы погрызли даже наклейки с банок и бутылок,

делая задачу определения содержимого порой просто невозможной. Теперь он

мог с уверенностью сказать, что не смерть от болезни угрожала крысиным

ордам - голод станет их главным врагом. Дома он поделился своим открытием

с Эм.

На следующее утро они выпустили Принцессу на ее ставшую уже обычной

прогулку. (В целях предосторожности, сейчас они разрешали ей гулять только

раз в день.) Но прошло всего несколько минут, как с улицы донесся

отчаянный собачий вой, и они увидели, как в окружении серой крысиной

массы, с парой-тройкой уже успевших вцепиться в спину, собака несется к

спасительной входной двери. Открыв дверь, они впустили не только собаку,

но и увлекшихся, не желающих так просто расстаться с питательной добычей,

трех-четырех ее преследователей. Истошно подвывая, Принцесса тут же

метнулась под диван, а вооруженные швабрами Иш и Эм провели веселые

четверть часа, выслеживая и уничтожая незваных пришельцев. Серьезно

напуганные, с помощью отчасти пришедшей в себя собаки, люди тщательно

обследовали весь дом, проверяя, не юркнула ли какая-нибудь затаившаяся

крыса в темноту стенных шкафов и полок с книгами. Кажется, на этот раз

обошлось и они расправились со всеми крысами, но с тех пор Принцессу

держали взаперти и из-за боязни бешенства в наморднике.

А тут исчезли последние сомнения - крысы охотились друг на друга. Порой

они видели, как большая крыса преследует крысу поменьше или как несколько

крыс, объединившись в охотничью свору, травят своего одинокого собрата.

Казалось, что их стало меньше, но скорее всего, в новой обстановке крысы

прятались, стараясь как можно реже попадаться друг другу на глаза.

Для Иша, так до конца и не избавившегося от смешанного с омерзением

страха, сложившаяся ситуация, когда весь город превратился в огромную

лабораторию, открывала уникальные возможности экологических исследований.

В самом начале своего прогрессирующего развития, крысы жили за счет еды,

оставленной для них человеком и постепенно превращенной в огромный запас и

источник живого крысиного мяса. Далее, когда полностью иссякли запасы

крупы, сухофруктов, фасоли, по крайней мере для отдельных представителей

крысиного племени остался этот второй источник существования. И отсюда

следовал очевидный вывод - распространившийся на весь крысиный вид голод

вряд ли затронет ее отдельных представителей.

- Сначала не станет старых, слабых, больных и юных, - говорил он. - А

потом уже не очень старых, не очень больных, не очень слабых, юных и так

Далее.

- И в конце, - вступила Эм, которая порой ставила его в тупик своими

странными логическими сравнениями, - и в конце останутся две огромные

крысы, которые будут воевать друг с другом, как эти, как их там звали -

килкеннейские кошки?

Пришлось Ишу объяснять, что, прежде чем такое наступит, крысы станут

настолько осторожны и пугливы, что скорее всего перейдут с мясной диеты на

вегетарианскую.

Но стоило серьезнее задуматься над проблемой, Иш пришел к выводу, что

крысы убивают не с целью уничтожения вида и сохранения в нем каких-то

отдельных особей, а лишь, как это ни звучит парадоксально, для его

сохранения. Если бы крысам была присуща сентиментальность и они бы решили

лучше голодать, чем предаваться наслаждениям каннибализма, - вот тогда

действительно над видом могла нависнуть серьезная опасность. Но они

оказались трезво мыслящими реалистами, а это означало решение проблемы без

катастрофических последствий.

С каждым днем крыс становилось все меньше и меньше, и вот настал тот

долгожданный, когда они не увидели ни одной. Иш знал, что во всем городе

их сохранилось еще великое множество, но то, что произошло, должно было

произойти с любым видом, переживающим эпоху своего упадка. В естественных

условиях крысы всегда держались подальше от постороннего взгляда, изредка

рискуя появиться в полутемных закоулках, а так, большую часть времени

проводя в темноте своих нор. Только в тех случаях, когда количество их

возрастало многократно и крысы не могли найти себе достойного и тихого

убежища, только тогда они занимали открытые пространства, где их можно

было увидеть при свете дня.

Возможно, в сокращении их количества сыграла роль какая-нибудь болезнь,

но он не стал бы доверять достоверности подобной версии. Одним из

важнейших преимуществ уничтожения путем пожирания друг друга, явилось

полное отсутствие крысиных трупов. Все они использовались для благих целей

сохранения последующих поколений крысиного племени. И хотя Иш специально

не занимался этим вопросом, он был уверен, что крысы очистили город от

оставленных лежать на улицах и в госпитальных центрах трупов людей,

умерших в пору катастрофы.

Стоило лишь привести свои мысли и соображения в порядок, как он с

удивлением отметил, что они избежали мышиного нашествия. Сначала появились

муравьи, на смену им заявились крысы, но между двумя этими биологическими

явлениями непременно должно было произойти резкое увеличение мышиной

популяции. Ведь перед мышами, как и перед крысами, были открыты широчайшие

возможности, а скорость размножения превышала даже крысиную. Он так и не

смог найти ответа на этот вопрос, хотя догадывался о существовании

неизвестного ему биологического закона, ограничивающего и контролирующего

резкий рост мышиного населения.

Потребовался не один день, чтобы оба они - и Иш, и Эм - полностью

избавились от страхов, которыми до краев наполнили их крысы. Но все же

пересилили страх и решили, что не грозит Принцессе бешенство, освободили

ее, и жизнь постепенно стала входить в свое нормальное русло; и теперь

почти не вспоминали они о снующих повсюду омерзительных серых телах.

Ошиблись те, кто сочинял басни. Не Лев, а человек был Царем Зверей.

Тяжелой рукой правил он своими народами, и порой жестоки были законы его.

И когда прозвучал долгожданный крик: "Король умер!", никто не

воскликнул в наступившей тишине: "Да здравствует Король!"

И когда в давние времена, не оставив наследника, уходил из жизни

великий завоеватель, то сатрапы его начинали неистовую борьбу за скипетр,

и если не находился самый могущественный, то распадалось на мелкие части

некогда великое царство. И снова настанут такие времена, потому что ни

муравей, ни крыса, ни собака, ни обезьяна не мудрей товарища своего. И

потому будут идти войны, и кто-то из них будет возноситься на небывалую

высоту и оттуда падать в пропасть забвения, но недолго тому длиться, ибо

наступит мир, которого не видела земля двадцать тысяч лет.

И снова лежала голова ее на его руке, и смотрел он в темные глаза. И

она сказала:

- Пожалуй, теперь тебе придется заняться книжной работой. Мне кажется,

это случилось.

И неожиданно, еще до того как успел что-то ответить, почувствовал, как

задрожало ее тело, и слезы покатились из ее глаз. Он бы никогда не

поверил, если бы не видел все собственными глазами. Боже, как ей было

страшно! И вместе с ее такой неожиданной слабостью, почувствовал, как и

его оставляет мужество. Что будет с ним, если она умрет?

- Милая моя! - воскликнул он. - Может быть, еще что-то можно сделать?

Ведь наверное можно. Ты не должна, ты не должна делать это!

- Я не о том! Я не о том! - закричала она, все еще продолжая дрожать. -

Я солгала тебе. Не в том, что говорила, но что утаила от тебя! Но ведь нет

в этом разницы. Ты хороший, ты милый. Ты смотрел на мои руки и говорил,

что они красивые. Ты не заметил, ты никогда не обращал внимания какие

голубые лунки у Моих ногтей.

Он задохнулся и понял, что она почувствовала это. Теперь отдельные

части соединились в его сознании в единое целое: брюнетка, темные, влажные

глаза, полные губы, глубокий голос, белоснежные зубы, соответствующий

темперамент.

И снова она заговорила - виновато, испуганно, почти шепотом:

- Конечно, сначала это как будто ничего не значит. Ни один мужчина не

обращает на это внимания. Но мой народ никогда не имел в этом мире

счастья. Может быть, когда начнется новая жизнь, все будет по-другому? Но

мне кажется, мне всегда кажется, что ты думаешь не так, что не поймешь

меня.

И вдруг он перестал слышать ее слова, потому что открылись ему глубины

этой нелепой комедии, и он засмеялся, и единственное, что он мог делать,

это смеяться - смеяться громко, не останавливаясь, и потом он понял, что

исчезает сковывающее ее напряжение, что она тоже смеется вместе с ним и,

смеясь, прижимается к нему все сильнее и сильнее.

- Милая, - сказал он, - все вдребезги разбилось в этом мире; и Нью-Йорк

от Спаутен Даувилл до самого Баттери стал мертвой пустыней, и нет теперь

никакого правительства в Вашингтоне. Сенаторы, судьи, губернаторы - все

они умерли и гниют в земле, и евреи-ростовщики, и негры-ростовщики гниют

вместе с ними. А мы - два ничтожных человечка, чтобы как-то выжить,

кормимся на останках великой цивилизации и не знаем, то ли муравьи, то ли

крысы заставят нас гнить вместе со всеми. Может быть, пройдет тысяча лет и

люди смогут позволить себе роскошь рассуждать и беспокоиться о таких

вещах. Но я сомневаюсь. А сейчас здесь только мы - нас всего двое, а может

быть, уже трое.

И он поцеловал ее, еще всхлипывающую. И еще знал, что сейчас он видел

глубже и был сильнее.

Ваша оценка: None Средний балл: 7.6 / голосов: 7
Комментарии

Автор ,а нельзя было на части разделить штуки на 3-4 ,а то эт слишком много.

_________________________________________________________________

Война восхитительна только тому, кто не испытал ее.

Вообще-то автор не автор.

З.Ы, Прочитал я эту книгу...и вроде бы всё в норме...но почему до них не допёрло использовать бензогенераторы? Солнечные батареи, ветряки? Почему они не построили каменные дома? Вообщем...автор проецирует себя на ГГ, в случае БП ему не выжить. Слишком по-тупому он действует.

Быстрый вход