Когда смолкает лес. 1.

Тимофей Ферапонтов.

Когда смолкает лес.

От автора:

Данная повесть не несёт в себе ничего религиозного; герои, в ней главенствующие, существуют исключительно в фантазии автора.

За небольшим исключением.

Посвящается Насте Архиповой, Глебу Дубинину и Насте Захаровой.

Пролог.

-Ну что, Анечка ты наша? Думала, всё тебе с рук сойдёт?

Так начался один из тех памятных вечеров лета две тысячи девятого. Хотя… нет: такое необычное начало не сулило пятому июня ничего памятного.

-Ты о чём?

Аня, совершенно ошарашенная столь нежданной любезностью, встала с плиты (она же и Плита, место наших ежевечерних встреч), вынула сигарету, которой пепельный столбик всё удлинялся и удлинялся, выпустила облако дыма и бросила окурок в замшелое озерцо.

-Думала, обольёшь дерьмом всю Оксанину семью, и возмездие не придёт?- не унималась Даша. Её паскудный характер, характер малолетней сучки, уже не раз служил словесной кувалдой в её же руках. Под него попадали многие. «Но доказательной базы маловато», - выражаются в таких случаях следователи.

-Отвали от меня!

-Вот уж нет уж, - ехидно сказала Даша, подошла вплотную к готовой разреветься Ане, выплюнула сигарету в траву и схватила бедняжку за волосы. Хлынули слёзы. – Ты ещё будешь мне перечить?

Тут раздалось хлёсткое «СЛАП»…

…Я проснулся. В башке без устали прыгало туда-сюда это «СЛАП».

Отвали от меня!..

Беспомощное личико Ани, пылающая огнём щека…

ТЫ ЕЩЁ БУДЕШЬ МНЕ ПЕРЕЧИТЬ???

«СЛАП!!!»

Казалось, весь мир в унисон хлопнул в ладоши…

Но я не сплю. Тогда почему не прекращается это проклятое…

«СЛАП!»

Я повернул голову и понял: источник «слапа» - обыкновенная ветка яблони, будто просящаяся ко мне в комнату и поэтому бесцеремонно выцарапывающая оконное стекло.

Весь дом, который завтра перейдёт в моё владение и который на несколько дней станет едва ли не последним убежищем двух последних человек, мирно спал. Лишь тени, освещаемые фонарями и колеблемые ветром, играли на потолке в чехарду, сдваивались и расширялись.

В этот момент мечтаний, что впереди – целое лето, три месяца жаркого солнца, походов в лес и встреч с дачными товарищами, ничегонеделания и всего-всего, мне в голову не приходит, что однажды всё может в корне перемениться.

Я гулял. Я делал всё то, что в школьное время просто невозможно. Я, наконец-то, повстречал ту единственную.

И это всё было до Игоря Трофимовича и до «Шпионского Глаза».

Задолго…

Часть первая.

Строители.

«…Всё было странно.

Странность складывалась как в калейдоскопе, казалось бы,

нелогичным узором, когда все кусочки стекла разного цвета,

но виден ритм и симметрия, только непонятен смысл, который несёт в себе узор…»

-Кир Булычёв, «Посёлок».

1.

-Всё, дорогой, пока,- мама от души меня чмокнула, обняла и притянула. Честно признаться, не знаю, какие чувства взыграли мной в этот момент: то ли я должен радоваться, что предки уехали и что я один, то ли…

Нет, надо радоваться, и всё.

«Используй, пока есть возможность!»

Большое спасибо Паше за такое глубинно-философское изречение.

-Когда приедете?

-Это уж как получится. Ты особо не переживай, продуктов мы тебе оставили как минимум на две-три недели; от голода не помрёшь. Не забудь, пожалуйста, сделать то, что обещал дедушке. И я запрещаю тебе водить кого-либо в дом, будь то даже наш Дмитрий Анатольевич. Понятно?

Я согласно кивнул головой. Начало лета сделало так, что мне ещё некого было приглашать в свои хоромы. Эти три месяца должны были пополнить мои знакомства. Думаю, среди них найдутся те, кто обожает пить чай под романтическим вечерним солнцем: построенная беседка, коей уже лет двадцать, стояла, по обоюдному согласию всех членов семьи, на заднем дворе. Под закатным солнцем вести дружеские болтовни – одно удовольствие.

-ИРИНА! Пора отъезжать!- возвестил дедушка, высунувшись из окна машины, нашей старенькой «Волги». Мама обернулась, и её волосы, заплетённые в косу, хлестнули по щеке.

-Пока, Дим. Если что, я всегда на связи.

Мы ещё разок крепко обнялись, словно я провожал мать на другой конец света, она потрепала мою руку и впрыгнула в автомобиль, заднюю дверь которой внимательно открыл брат.

Двигатель по-звериному рыкнул, корпус зашёлся мелкой дрожью, выхлопная труба выдала тёмно-синее облачко, и «Волга» тронулась. Головы сидящих, превратившиеся теперь в некое подобие больших яиц, в последний раз обернулись ко мне; я, одновременно улыбнувшись и зажмурившись, помахал им.

Когда рокот мотора стих, я побежал в дом.

***

…Оседлав велосипед, я выскочил с участка на бешеных скоростях. Трава, по которой прокатились мои колёса, потом еле-еле восставала в полный рост. Поднимающийся ветер хватал за щёки и свистел в ушах; шаловливо ерошил волосы. Небо разделял пополам одинокий самолёт-странник, держащий курс в южные страны, ни одну из которых в этом году я не посещу. Белая полоса за ним помалу размывалась, становясь похожей на лёгкое облачко. Снизу, сразу за распростершимся полем кукурузы, безмятежная синева невидимой границей вливалась в тревожный отсвет заката, что непроизвольно напоминало о таком понятии – незначащем практически ничего для летних каникул, - о господине Времени. Самодельная трапеза заняла излишне много времени, замок повис на двери (как только соберёшься покинуть дом – не забудь про замок!) на час позже. Но Алёна, словно связной нашей компашки, трезвонила мне каждые десять минут: «Когда придёшь?», «А ты где?», «Давай, приезжай!» и так далее. Обещания «сейчас», «погодите, скоро буду», кое-когда проскальзывала нецензурщина, выплёскивались из меня, как из рога изобилия. Конечно, я давно раскусил свою истую причину тамошнего времяпрепровождения, хоть и иронично-горькую: во-первых, я – их источник развлекухи, весёлости, праздности; причём – не обязательно я должен продекламировать первый попавшийся анекдот или спародировать Игоря Верника, до невозможного оттянув края губ вниз. Задача куда легче, как два плюс два: затормозил, слез с велосипеда, аккуратно положил в траву – и к ним. Они, нарочито преисполненные ожидания, вскакивают и несутся к тебе. Ты с готовностью жмёшь им руки. Потом я отделяюсь от них невидимой стеной. Всё…: можно собираться в обратный путь.

На меня не обращают внимания.

Сигаретные пары затуманивают их разум.

Вино/пиво/водка топят в них радость «уже не детей, но ещё не взрослых»

Посидев возле с полчаса – для виду и так, чтобы не удручать их таким ранним уходом – я под благовидным предлогом смываюсь, только и слышно, как успокаивающе шуршат подо мной камешки щебёнки.

А потом, переступая фантомный порог яви и двигаясь ко сну, задумываешься: и какого лешего меня туда волочит? Ставя себя на их место, появившиеся ощущения невероятно близки к двум строкам песни «Dream Theater» «The Shattered Forces»:

Look at the mirror

What do you see?

Действительно, что им дано увидеть, глазком заглянув в изменчивое зеркальце обыденности?..

Ничего, в том-то и дело, довершил я уже вслух и остановился. Спрыгнул с кожаного сидения, не отпустив рук с руля, и прокатил велосипед через место, разъеденное недавним дождём. От меня, недовольно квакая, отскочила тёмно-коричневая масса и зашелестела в придорожных кустах. Ворота, открывающие выезд на шоссе, были оставлены приоткрытыми; две створки соединены большой, толстой, как змея, цепью. Положив свой транспорт, я подбежал к ним, разомкнул импровизированный замок, перевесил тяжёлую цепь на левую створку и протолкнул правую. Она, на удивление беззвучно, отошла, соприкоснулась с вековыми деревьями и брякнула цепью. Где-то заиграла газонокосилка, словно провожая в путь добрый.

Который я с радостью возобновил.

В предвечерний час из утроби множеств домов вылезали заядлые горожане, которым подвернулась возможность провести волшебный уик-энд на лоне природы. Среди «заядлых» я обнаружил одну знакомою женщину, которой имени я не знаю: она постоянно, будто случайно ходит мимо нашей сокровенной Плиты, молча смотрит на травлю (их, не моих) лёгких и затем исчезает, как пресловутый G-Man из игры-эпопеи «Half-Life».

-Здравствуйте,- невзначай бросил я, не думая получить встречное приветствие или пожелание доброго вечера.

-Привет, Дим. Куда направляешься? Снова к этим своим?

Пропускаем мимо ушей.

-А я смотрю, вы сегодня без Тони, - постарался я сменить тему разговора.

Она покачала головой.

-С ним муж гуляет. Езжай куда ехал. Мой тебе совет: бросай, пока не поздно. БРОСАЙ!

Я едва слышно цокнул языком. Тоже мне, нашлась Мать-Тереза здоровый образ жизни проповедовать. «Я и без ваших советов не брошу, Екатерина Михайловна… потому что не начинал», - захотелось остро высказаться этим слабоватым оправданием.

Ну почему эти взрослые, увидев твоих товарищей в момент делания чего-нибудь запретного, сразу набрасываются на тебя, как стадо разъярённых тигров – на антилопу, с обвинениями по поводу запретного? Очевидно – благоразумный способ защиты от этого запретного. Может быть, так. Но сейчас мне показалось, что Екатерина Михайловна не имеет никакого морального права упрекать. Её это не касается. Не её ума дело, не её головная боль – фраз много.

-Непременно,- пообещал я. Понял, что её и след простыл (как Г-мен, ей-богу!), поскорее закрутил педали и умчался.

…Сворачивая на дорогу, ведущую к Плите, я неожиданно получил посланный мозгом сигнал:

СТОЙ!

Пальцы инстинктивно соединили рычажок тормоза с рулём, «Стелс» дёрнулся, чуть не клюнул носом, но вовремя подоспела нога, отведшая педаль назад. Большого усилия не потребовалось: заднее колесо замерло, оставив пыльный след. Защебетали откатывающиеся в сторону камешки.

Всё стихло.

Когда всполошенный песок осел, я наконец-то, выставив подножку, слез с велосипеда (второй раз за вечер), совершенно ошеломлённый собственным действием. В ушах ещё стоял шорох останавливающихся шин, заглушавший…

Вначале я не поверил своим ушам, свалив всю вину на спонтанную галлюцинацию, подогретую звуком извне. Звуком, очень напомнившим услышанное слово…

Но что способно исторгать подобные звучания?

ПОМОГИТЕЕЕЕЕЕ…

КТО-НИБУУУУДЬ…

Кожу на затылке словно стянули, по коже прошла дрожь. Секундный страх мгновенно сменился облегчением: небось, пьяница, заваливаясь, уронил в траву пакет с «волшебным напитком» и теперь умоляет воздух помочь ему. Авось, будет услышан.

Но что-то с чем-то не вязалось. Я противился поиску причины этого «что-то», поэтому поспешил сесть на велосипед. Да забыл, что подножка выставлена: она не замедлила зацепиться за вросший в землю валун…

«Кто-то не хотел, чтобы я оттуда уезжал», - думал я впоследствии.

…Локти были разбиты и сильно кровоточили и щипали, как побеспокоенные спиртом. Не спуская глаз с поворота (из-за которого бесконечной литанией плыли хрипловатые согласные), я нагнулся, сорвал листок подорожника, от души плюнул на него и приложил к очагу боли; он так и остался там. Затем я выбил подножку и вскочил на седушку.

НЕ УЕЗЖАЙТЕ…

ПРОШУ ВАС…

Чёрт, была охота останавливаться!

Оттолкнувшись, я поставил обе ноги на педали и нажал. Заднее колесо прокрутилось, но потом всё пошло как по маслу. Лесок стал неспешно отползать, кромка шоссе – приближаться, хрип удавленника – утихать.

Но что-то внутри меня всё равно говорило, что я должен – обязан – ответить на эти вздохи, взглянуть на того, кто меня зовёт, хоть и не по имени. А антагонист этой мысли, как всегда, родился тут же: он одёргивал её, заставляя крутить педали и расстаться с этим местом.

Выезжая на шоссе, я почувствовал странное, похожее на жжение чувство в груди: душа начала взывать к моей человечности. Для подкрепления память на внутреннем «принтере» отпечатала Главную Заповедь Врача: НЕ НАВРЕДИ!!!

Тормознув колесо, ловко развернувшись, не щадя при этом шин, я изменил направление на обратное, ощутил, как встречный ветер сдунул повлажневший подорожник, оттолкнулся и инерционно покатил назад.

Упругим подскоком обозначила себя граница «Шоссе - Деревенская Тропа». Ещё были видны пятнистые змейки моих следов. Оказалось, я проехался по одной и той же полоске, с небольшой ветвью у шоссе.

Игнорируя подножку, я нежно, как зверька, уложил «Стелс» в траву и медленно пошёл к повороту. Слава Богу, я больше не слышал посторонних голосов; отмучился, решил циник в моей голове. Оглянувшись, я посчитал маскировку велосипеда более-менее удачной: случайный прохожий, кто не ставит перед собой целью захват чьего-либо средства передвижения, не увидит ничего, кроме колосящейся травы.

Я завернул, ведомый дорогой, вправо. Сердце большим молотом бухало в грудной клетке, будто угодивший в неё зверь в попытке высвободиться.

От увиденного челюсть непроизвольно отвисла; все страхи, казалось бы, давно погребённые под тяжестью лет, мигом стали в фокусе.

А именно – страхи о смерти.

В нескольких метрах от меня, как отвалившийся старый шлагбаум, лежало тело. В синей спортивной куртке и потёртых трениках. Спина была безобразно испачкана песком. Рукав разодран по шву; видно, что по всей руке идёт глубокий разрез. Кровь ещё текла.

А вот голова была повернута к небу, хоть старец лежал на животе… Глаза блаженно закрыты, губы растянуты в улыбку, словно…

словно он принял смерть как единственно верное средство избавления от мук…

…Трясясь в практически электрической дрожи, я решился подойти ближе. Голова пошла кругом, придорожный лес сделал шаг вперёд и остановился, будто желая поглазеть.

-АААА!!!!!- судорога пропахала ссохшееся тело старика, язык, словно тряпка, вылез изо рта, глаза распахнулись, но уже пепельно-серого цвета…

Замолчавший на это страшное мгновенье лес вновь обрёл подвижность, послав на меня сильный поток воздуха. И всё-таки ему не удалось согнать атмосферы, сгрудившейся надо мной. Надо было убежать отсюда…

Растекающаяся лужа крови привела меня в движение, я встал с колен, моментально схватил велосипед и унесся оттуда. Труп, превратившийся теперь в уродливый горб, скоро исчез за поворотом.

Удерживая в себе остатки энергии, которая должна была быть истрачена на прогулку, но отнятой мертвым «лежачим полицейским», я думал вовсе не о факте СМЕРТИ, как таковой.

Конечно, она произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Но мои мысли работали в другом направлении.

Крест, неумело высеченный на старческом запястье и уже зарубцевавшийся. Крест устрашил меня куда сильнее, чем СМЕРТЬ, впервые представшая передо мной в своём величии…

Солнце садилось.

Произошедшее на Плите сегодня вечером чудовищным эхом отдавалось в голове, не позволяя мне закрыть глаза. Стыд раздирал меня, несправедливость была с ней заодно. Хуже всего было сознавать, что я был в силах устранить этот конфликт на корню. Как и все, кто попал бы на моё место, я склонен был обвинять свою «слабую» натуру, свою природу СЛАБАКА.

От этого всепроникающего прозвища мне было не отделаться по гроб жизни. Оно преследовало меня, как волк преследует свою добычу. Любое моё движение, любое моё деяние, идущее вразрез с мнением класса (запомните, мои дорогие, класс – ваша, с позволения сказать, вторая семья; так что не обижайте друг друга, помогайте, будьте как родственники), заставляло их смеяться во всю глотку и сквозь слёзы произносить СЛАБАК, СЛАБАК.

СЛАБАК!!!!

ТЫ ЕЩЁ БУДЕШЬ МНЕ ПЕРЕЧИТЬ?

-Я ведь мог тебя остановить, сука ты этакая!!! Я просто испугался получить от тебя в бубен! Вот и всё, что я хочу тебе сказать!

Задвижка скрипнула. Меня ожидал тяжёлый разговор.

Тяжёлое объяснение…

Хоть как-то унять дрожь и успокоиться мне помог тёмно-синий томик Гоголя своими «Петербургскими повестями»: несмотря на довольно остроумный замысел повести «Нос», меня она ни капли не рассмешила. Я лишь горестно вздохнул, захлопнул книгу и, придав вращение, запустил её на стол.

Наступал вечер.

Расположение духа было настолько паршивым, что слово «Прогулка по участкам» я зачеркнул жирной линией. Голова «хотела болеть», как говорила моя мать, сумерки приторно-оранжевого оттенка подползали, обволакивали дом, делая обстановку просто невыносимой. Ощущая тоскливое скрипичное соло в правом виске, я кроткой поступью подошёл к буфету, взял фарфоровое блюдечко и вернулся на кровать. Дверца осталась открытой. Затем включил телевизор, но успел увидеть лишь промелькнувшее название сериала – Ментовские Войны – 3 – как бы сложенное из разбитого жёлтого стекла, на фоне милицейской фуражки. Схватив со стола уже приготовленную «колбаску» творога, я ножницам вспорол её и выдавил содержимое длинной змейкой. На блюдечке она обрела форму небольшого веночка. Щедро приправил сгущенным молоком: я склонялся к тому, что сгущёнка в консервной банке вкуснее и слаще, но родители всё время брали сгущёнку в пакетах, в какие производители обычно суют кетчуп или майонез. Конечно, удобства им не занимать, но по мне – вкус важнее.

ПОМОГИТЕЕЕ …

Я мотнул головой. Перед глазами вновь встал убиенный с крестом на запястье. От этого образа следует как можно скорее избавиться. Иначе – добро пожаловать, господа Кошмарики, а с ними под ручку – дамы Бессонные Ночи и Включенные Лампы Над Изголовьем.

Творожок оказался очень питательным. И тут же меня сморило. Из последних сил отставив блюдце, вылизанное теперь дочиста, я поубавил громкость, повернулся к стене и закрыл глаза.

Семь минут, кои необходимы для благополучного засыпания, свелись в одну секунду…

Проснулся утром. Телевизор, оставленный работать на ночь, транслировал «Сегодня» - десятичасовой выпуск. Нашарив пульт (он оказался погребённым под подушку: вероятно, я заснул, смертельной хваткой стискивая его, как любимую игрушку), я почти по выработанному импульсу нажал «Standby». Резко наступившая, словно взорвавшаяся тишина окутала дом. Завтракать, как того обязывают Правила Жизни, мне не хотелось, и я поспешил выйти на крыльцо. Мизерная часть пока ещё сонного рассудка досматривала необычайные сновидения, в то время как вторая, уже всецело дееспособная и вовсю бодрствующая, упивалась великолепнейшим зрелищем: Рождением Нового Дня.

-Да и не таким уж прямо рождением,- мыслил я вслух, нарочито медленно спускаясь по лесенке: почему-то именно сегодня, десятого/ноль шестого/ноль девятого, у меня возникло необоримое желание делать всё и вся неторопливо. Недвижимые деревья, выпрямившись «стрункой», казалось, приветствовали меня. «Бабушкины огороды» выглядели сейчас сиротливо: ну что – несколько метров чёрной земли, огороженных железными листами. – Нашему дню сейчас…- сверка с часами, -…о, как раз десять ча…

ФФФУХХХХ!!!

Всё замерло…

..замерло на мгновенье…

Тихо так… Ух ты, по-моему, время остановилось, а?

Понять, так ли это на самом деле, мне не удалось: внезапно, белый луч, будто вспышка гигантского фотоаппарата, отсёк меня от реальности, пленив в белоснежную бесконечную комнату; острым ножом прошёлся по глазам. «Конец моей бедной сетчатке», - только и успел подумать я.

Где-то что-то прогремело, и взрывной волной (иначе не назвать) меня бросило к земле, которая превратилась в сплошное белое полотно. Почувствовав на своей грудной клетке плитку, коей выложен небольшой участочек перед крыльцом, я не сумел сдержать болезненного «УАХ!».

Последующим решением было наспех подняться и удрать в дом: позавтракать, умиротворённо проговорил внутренний голос. Глаза плотно закрыты, но даже сквозь эту преграду упрямо пробивается белое софитное сияние.

Вдруг воздух прорезал поистине дикий вопль, из которого ничего было не разобрать, - только всепроникающая нотка истерики, смешанная с первоклассной паникой. Это придало хоть и кратковременный, но всё же заряд энергии, поднявший меня, поставивший на ноги и как бы отвесивший пинка под зад.

Пролетев некоторое расстояние, я споткнулся и испугался, как бы веки не разомкнулись: слишком велик был страх спалить сетчатку. Вероятно, в этом отношении я не прав, но бережёного Бог бережёт. Изо всех сил я карабкался по ступеням, которые казались многометровой горой: ладони соскальзывали на предыдущую ступень, приходилось их подтягивать обратно, и всё это – в состоянии слепого страха. В собственных глазах плескался мой образ, представленный воспалённым мозгом в виде пса, загнанного в тупик пса. Ни душераздирающий скулёж, ни глазки, налитые слезами отчаяния и готовности принять несправедливую кару, - ничто не ограждает Человека С Хлыстом от непоправимого действа. Его, вроде бы чистую душу, сейчас скрывает маска предельной ярости. Ярости человека, не получившего того, что желал.

НО Я-ТО ТУТ ПРИЧЁМ???

Ступени кончились, и, словно ожидая этого, мои ноги подкосились.

СЛАСТ!!!

Моя спина исчерчена оранжевыми, как закат, полосами. Каждая секунда изобилует болью, пульсирующей болью. Пёс, хватаясь за беспомощное рычание, как за соломинку, делает последний рывок – спастись, убежать, ВЫЖИТЬ! – и ничего в итоге не выходит: равнодушно-циничный хлыст, поднимаясь к небу, резко свистит вниз. Решающий удар нанесён…

Надо мной склонилось чёрное вытянутое пятно, в верхней части которого – голове – горят две голубые точки. ОНО наклоняется ниже, выходя из зоны дыма и делаясь чётче, и теперь я отчётливо вижу: вместо глаз у него сияют два маленьких крестика, размером с те, что носят на шее.

-Приготовься…- шипит оно, крестики воспламеняются, а из предполагаемого виска вдруг вытягивается рука, да так, что левый глаз-крест оказывается прямо на уровне запястья. Она вся в крови, пальцы шевелятся как черви, брызги покрывают моё лицо раскалённой шрапнелью. Крест, уже цвета запёкшейся крови, краснеет, разбухает и лопается. Лицо непоправимо обожжено, ручейки стекают в рот: такие противные, с привкусом свежего мяса. Я даже чувствую его кусочки…

А) Разумеется, последний факт был выведен опьянённым ужасом рассудком. Действие – по принципу «Шорохи в тёмной комнате»: оцепенело думаешь, НЕЧТО хозяйничает у тебя в «берлоге», переворачивает вещи, приближается к тебе в предательски бесчувственном лунном свете; а на деле – ветер, этот вездесущий подонок, ненамного подвинул карандаш, положенный на край столика, и тот раскатисто громыхнул на пол! Вот ведь зараза! А то я уж до смерти перепугался – хоть на горшок садись…

Б) Разумеется, никакой жидкости (даже потной) на лице обнаружено не было: на проведшей по нему ладони заблестела лишь жировая плёночка. От неё никогда не избавиться, отреагировал я, сколько бы я не протирал лицо твоим, мам, «Клерасилом». Извини.

Но более рассудительное «я» сейчас безумно ликовало по поводу этой плёнки: дурачина ты, радуйся, что это не кровь или не что-то, её похуже!

С этим мнением приходилось считаться. Рациональное зерно в ней всё-таки прорастало.

В) Разумеется, на участке, которому в этом году исполняется двадцать пять лет, я властвовал один-одинёшенек. Гостей-«чёрных теней надо мной» и в помине не было.

«Используй, пока есть возможность», - говорит Паша, фривольно подмигивает, упрятывает мобилу в карман и сдаёт карты. Лето… Наконец-то оно настало, наверное, это единственный момент в моей жизни, когда мои мысли совпали с мыслями кого-то другого.

…В нос вкрался терпкий горелый запах. Я молниеносно раскрыл глаза, почувствовав лёгкий морозец, пробежавший по спине и осевший на щиколотках. Но и этот приступ прошёл бесследно, вытесненный простым пониманием: я не ощущаю «стену жара» - значит, дом мой в порядке, - я не задыхаюсь угарным газом, я всё ещё жив.

И он не такой резкий, добавилось чуть позднее. Верно: это даёт смелость предположить, что очаг пожара немного поодаль от моей постройки, и даже – не на соседском участке. Там живёт «бабушка - божий одуванчик» Алла. Уж она бы поджарила всю округу своим воплем! Вот это было бы да!

Поднявшись на ноги, не без использования перил, я облокотился на них, прищурился и обнаружил, что пространство, каким большим оно не было, заволочено чёрным облаком. Глаза тут же неприятно защипало, и из них выкатились две небольшие слезинки.

Ого-го! Ничего себе!

Я выбежал во двор, откуда затем припустил к калитке. Со старой щеколдой пришлось чуток повозиться. Сомнамбулическое состояние как рукой сняло; всё, что меня окружало, вдруг обрело невероятно чёткие контуры. Казалось, пламенем занялся целиком весь лес, раскинувшийся неподалёку, а не отдельная бревенчатая «избушка» в конце цепочки домов. Там поднималось огромное зарево, которого языки лизали соседнюю постройку. Места их соприкосновения отмечались тлеющими пятнами. Громко хрустел строительный материал, в воздух ввинчивались столпы искр, дым расползался, как лужа бензина из пробитого бензобака.

Прислушался, чрезвычайно сильно я прислушался. Ровным счётом никаких звуков, кроме пощёлкивания поленьев и шуршания травы под ногами, различить не получилось. Серовато-белая дымка безжизненной ватной стеной обосновалась в леске. Запах стоял невыносимый, не спасала даже рубашка, чей подол я употребил в качестве респиратора.

Я осмотрелся и вдруг увидел ужасную, но в то же время – завораживающую картину.

Огненные руки вылезали через окна и старались ухватиться за края крыши. Но они были излишне слабы для такого мероприятия: всё, на что они в итоге оказались способны, - так это обуглить их. Обуглить, дождаться, пока они рассыплются в пепел, и продвигаться к центру черепицы. Это продолжалось минуты две, в течение которых я, разинув рот, созерцал бурную стихию в действии.

Затем, когда колышущиеся вершинки соединились в дружеском пожатии, серая крыша, оглушительно треснув, обвалилась внутрь, взметнув к небу фейерверк раскалённых точечек. Отскочив, как ошпаренный, я не свалился в канаву только благодаря колючим кустам, не то шиповника (откуда?), не то росткам молодой берёзки. Громоподобное «РДЫЩ!» эхом прогулялось по воздуху, потом постепенно утихло.

Над полыхающими остатками дома (чьего, кстати?) теперь вспучился пузырь дыма, от которого вниз вытянулся толстый корень. Что-то вроде верёвочки, удерживающий надутый гелием шарик. Края гриба вворачивались в центр, делая «шляпку» больше в диаметре, но вытягивая «ножку»; от черного первоначального оттенка осталось, как говорится, одно название. Цвета безвозвратно поблёкли, да и в скором времени сам гриб тоже рассеялся по ветру. Ветру, подаренному этому миру лесом, что на момент трагедии мертвенно молчал. Как будто, думал я позже, он нарочно не захотел задувать этот пожар! И всё же, хорошо, что наши предки приручили эту стихию. Огонь – он тот же самый солдат, безукоризненно выполняющий приказ «уничтожить».

Последнее следствие пришло само собой.

Как бы принесённое ветром…

Я словно стоял на перепутье, не имея ни малейшего понятия, куда податься: либо вызвать «01», либо провести поиски выживших на том огромном пепелище, либо убежать к себе и запереться за дверь. Прибудут всякие пожарники с милиционерами – коротко дам знать, что услышал хлопок, обвинил в этом надвигающийся насморк (при глотке, знаете ли, в ушах будто бумажку рвут) и преспокойно уснул дальше. Приму извинения, защёлкну «собачку» на калитке и провожу их сонным взглядом. И отправлюсь кататься по участкам. Заманчивая перспективка вырисовывается, а?

-Да, конечно, - почти истерично подумал я, разворачиваясь и ретируясь. Гари, которой изобиловал весь воздух, поубавилось, дышать стало легче. А вот майке теперь не помешала бы и глажка: подол превратился в мокро-истерзанную ветошь.

Я обернулся, почему-то держа майку в руке, и неожиданно услышал кошмарно-визгливый эмоциональный фонтан:

-Ой, батюшки… Стёпа… - и в сто раз упорнее: - СТЕПАН, СТВОЙ ДОМ ГОРИТ!!!

Будто Степан (что-то не знаю такого… Видимо, это его дом испепелён) мог расслышать эти вопли.

Я бросил короткий взгляд на её участок. Отчаянно ломясь в закрытую дверь, баба Алла кричала словно на меня. В данный момент она была похожа не зверя, рвущего клетку своего заточения. Я не мог взять в толк, что это она творит с дверью, и не предполагал, откуда у неё, у восьмидесятилетней старушки с костьми как у птички, столько сил: ветхая лачужка шаталась, как побеспокоенный кусок желе.

Дом догорал – огню оставалось испепелить только его нижнюю часть. Создавалось неприятное ощущение, что кроме бабы Аллы и меня факела, бывший недавно метров десять в высоту и сократившийся теперь до двух-трёх, ни одна живая душа не заприметила.

Я вбежал на участок, рванулся к крыльцу (две дырявые ступени) и с секундным изумлением обнаружил, что ручка двери подперта железным прутом, имеющего неподдельное сходство с буквой «Y». Его конец уже глубоко вошёл в крыльцо, а как только бабушкино плечо в очередной раз сокрушалось на дверь, он с энтузиазмом проходил дальше. Ни скрипа, ни треска дерева было не слыхать, поскольку прут влезал в ступеньку как нож в масло: ночной дождь сделал из крепкого материала подобие затвердевшей, но сохранившей свои свойства губки. Мои мозги, обычай которых отмирать на три летних месяца, непроизвольно решили эту… «плечеломку». Будь наша соседка лет на сорок старше, навалиться бы ей сейчас всем телом на дверь: она бы нажала на жгут со всей силы, тот бы застрял в крыльце, оставив небольшое пространство между собой и дверью. Представилась бы возможность протиснуться сквозь щёлочку и вылезти на свободу.

Но бабе Алле было под семьдесят, и она думала, что в её сиюминутной беде виноват старенький дверной замок, и нагнулась для проверки. Я кашлянул, сглотнул набравшуюся слюну и решил действовать. Поддел носком кроссовка палку, она звякнула на крыльцо, подъехала к краю, перегнулась к траве и зашелестела под шиповником. При этом было задето само растение: его листики словно отряхнулись.

Я вежливо постучался. Через секунду за стеклом проявилось лицо бабы Аллы, красное от напряжения. Ей понадобилось несколько времени, чтобы понять происходящее. Краска сошла на нет, глаза вроде как прояснились, и она начала было объяснять жестами, как и что мне делать. Но я, тоже с помощью жеста, остановил её, открыл злополучною дверь и спрыгнул с крыльца.

-Прохо…- я, скрючившись в три погибели, зашёлся в кашле, спровоцированном сумасшедшим першением в горле.

-Спасибо,- ответила спасённая, покинула прихожую (в доисторических домашних тапочках) и, так быстро как могла, помчалась к воротам, которые я – непредусмотрительно, разумеется, - забыл хотя бы прикрыть. Безжалостно захлопнув дверь ногой, я последовал за ней.

И подивился старушечьей проворности: когда я только выходил с участка, она уже во все глаза глядела вперёд себя, на выгоревший скелет дома, на уцелевших балках которого переливались светло-оранжевые пятна. А между её воротами и воротами двора, где случилась катастрофа, пролегло не менее пятидесяти метров.

Дым окончательно рассеялся. Мы были одни на этом отрезке деревни, мы лицезрели смерть. В нас дышала невидимая стена жара, рушившая всякие надежды хотя бы ступить во двор.

Но было ещё кое-что – кое-что пострашнее и кое-что ужаснее огня, будь он даже чуть масштабнее.

При виде креста, вставленного надёжно в землю и объятого пламенем, по спине пронёсся мерзкий холодок, из памяти воскрес образ Покойника на Дороге. Я отступил на один шаг, затем – ещё на один, и так – пока баба Алла, с физиономией «мне ни хрена не понятно», не окликнула:

-Иди, вызывай пожарных! СРОЧНО!

Бабушка не могла видеть креста, так как он был открыт только с моей стороны. И чем больше я сверлил эту фигуру, спонтанно образованную двумя упавшими балками (так мне хотелось думать – и так я думал), тем явственнее представлял себе весь чёрный ужас, тучей нависший над нами…

…Крест…

…-Кис-кис-кис!- настороженный шорох травы.- Не бойся меня! Давай, подойди. Кис-кис-кис.

Очевидно, четырнадцатилетнему подростку, у которого три дня назад на глазах рассыпался в пепел целый дом, не найти более подходящего занятия, чем пытаться приманить к себе кошку. Эти млекопитающие частенько забредали к нам в гости. За неимением своего собственного домашнего питомца, я довольствовался любыми минутами, проведёнными с животными. Кошки – не исключение, но собаки мне по душе больше.

И теперь, оперируя, наверно, сотой попыткой, я бессовестно манил к себе бедную кошку. Её бело-коричневая шёрстка ярко выделялась в зелёной гуще – не спрятаться.

Только убежать, оставив в дураках.

На второе «кис-кис» животное, кажется, прислушалось ко мне. Подняло хвост трубой – вырос словно столбик – и повернула мордочку ко мне. Зелёные яхонтовые глазки видели меня насквозь. «ВРАГ!» - металось в её головке. Я застыл, потом начал делать мелкие-мелкие шажки в её направлении. Путь выверен до мельчайших деталей: ничто не должно спугнуть её.

Кошка опасливо дёрнула головой, присела. Я резко остановился, задержал дыхание. Услышал, как вдали врубили «dram’n’bass» на всю мощь. На небе, сильно контрастируя с зелёными листьями, к нашим участкам ползла свинцово-фиолетовая громада; казалось, кто-то сдвигал гору, и это у него вполне получалось. Подумав, чем бы занять время до двух (приезжай в два на Плиту – мы там все будем) и выбрав приемлемый вариант «почитать «Посёлок», я сделал резкий выпад, чем переполошил кошку, и та смылась метеором. Её путь был мной утерян после того, как она пролезла под забором.

«ЭЙ, ХОЗЯЕВА!»

Я поднялся. Опять припёрлись какую-нибудь фигню продавать. На прошлой неделе пытались «толкнуть» бензопилу. Не прокатило. Интересно, что на этот раз?

«ЕСТЬ КТО ЖИВОЙ?!»

Наконец-то я узнал голос. Это был дед Пашки, Сергей Романович. Старикашка, прямо скажем не из приятных.

-Ну, я живой. Что вам надо, дед Серёж?

К его нижней губе пристала сигарета, с которой пора было стряхнуть пепел. Но скоро он сам сорвался и, словно снег, спланировал в траву.

-Взрослые есть дома?

«Если спросят, дома ли родители, отвечай прямо: давно спят, и лучше их не будить», - вспомнился мамин наставляющий голос.

-Да. Только – тсс! Спят взрослые. Что-то передать?

Сплюнув «дохлую» сигарету в канаву, дед Серёжа втиснул в зубы ещё одну, поджёг зажигалкой кончик, как следует затянулся… Затем из носа выплыли две дымчато-призрачные струйки. Дед Серёжа создавал впечатление конченого человека: обноски столетней давности, болезненное, напоминающее стухшее яблоко лицо, синие губы. Неизменная его подруга – сигарета – сопровождала, казалось, каждый шаг его жизни. Недавно у него открылся рак лёгких, но и это не нарушило нормы: две-три пачки «Мальборо», и ни сигареткой меньше. Жалкое зрелище, когда видишь человека, которого дни уже сочтены и для которого следующий день может не настать. С его внуком я давно был на дружеской ноге, и он мне на ушко шепнул, что дед его совсем взбрендил. Параноик – всего боится. «Бывало, иногда ворвётся, - говорил Паша. – И начинает нести дикий монолог про бесов там всяких, про демонов. После таких россказней я, порой, долго засыпаю…»

-Да, надобно им вот что сказать: сегодня, в шесть пятнадцать вечера, необходимо присутствовать на собрании у сторожки, что у заросшего пруда. Явка обязательна. Повторяю – обязательна! Всё понятно, рядовой?

-Так точно! – без особого энтузиазма я козырнул. Странный он какой-то… Причём тут рядовой?- По какому поводу?

-Так ведь вестимо, по какому: по пожару, что был недавно. А ты что, не в курсе?

-Конечно, в курсе. В шесть пятнадцать? – уточнил я.

-Да, - дед Серёжа уже собрался уходить, но, что-то припомнив, обратился ко мне: - Если интересно, тоже приходи…

-Ну чего, Дим? Сигаретку дать?

Сегодня у них (ой, простите, - у НАС) на закуску портвейн, отвлечённо подумал я, заметив, как обставлена плита: укрыта небольшой тряпкой, на которой громоздятся пластиковые стаканчики. Меня, по-видимому, не ждали: накрыто на пятерых, учитывая родителей-пьяниц Даши. Сама Даша, пребывая практически в зверином нетерпении приступить к трапезе, сновала по тропе, за чем-то рыская. Завидела меня. Остановилась. Издевательским наречием предложила покурить. Это её сюрреалистическое «Ну чего?» могло вскоре стать крылатым.

-Нет, благодарю, - сам решил, что следовало выразиться жестче. Всё равно заставят! – Что это у вас?

-Тебя не касается,- буднично отреагировала она. Раньше я бы почувствовал дрожь – как же, меня, душу любой компании, и не пригласили! – но теперь всё изменилось. Дети повзрослели, привычки обрели насильственный характер, чужие судьбы их не «колышут», и вся недолга.

«Подумаешь, большая честь выпить стаканчик портвейна за чужой счёт! – говорил Внутренний Голос. – Как маленький, ей-богу!»

-Так мне… уходить?

-Твоё дело.

Я просмотрел все возможные исходы пиршества.

1) Я остаюсь. Все присутствующие опрокидывают в себя два-три стаканчика красного напитка, задымляют их сигаретами, становятся откровенными, разговаривают о том, о сём, в итоге – я никому не нужен.

2) Я уезжаю, не дождавшись начала мероприятия. Уже без предмета посмешища воочию, они рисуют меня в комической аллегории, выставляют Последним Человеком и так далее. В итоге – они счастливы («Ой, а вы знаете, я видела, как Дима в лесу, сняв с себя штаны, начинает медленно забавляться!»), и я, наивный как осёл, - тоже. Пускай думают, что я ни о чём не подозреваю. Готов принести себя в жертву Идиотам Великим. Мозги их дальше «2х2» начинают барахлить.

И из всего этого плавно вытекает наивернейшее понимание действительности, обитающее во тьме всё время, но яро выказывающее свою персону вот в такие моменты жизни.

Зачем я соглашаюсь на эти муки?..

…когда можно отрезать себе путь туда гениально-простым «нет» в телефонную трубку. И пойти гулять. Ведь это неописуемо красиво - наслаждаться видами природы под ненавязчивые ритмы плеера.

Так я мыслил тогда.

Когда Даша собралась пустить меня по миру, кусты исторгли:

-Минздрав предупреждает: курение опасно для вашего здоровья… Или дома, если он из недоброкачественного дерева!

Я встрепенулся, но не показал виду: грозилось залихвацким ржанием. Хороший человек для плохого – не человек.

Затем из кустов гуськом вышли трое – Макс, Оксана и Алёна. И каждый – со своим даром общему пикнику. Макс принёс «Лейз» со сметаной и луком, Алёна – двухлитровую «Пепси», а Оксана взяла батон колбасы и нарезанный хлеб. Всё это сопровождалось такими тошнотворными лицами, что я позволил себе подумать: нахожусь на вечеринке подростков-мутантов.

-О, здорово, Дима!- Это Макс.- Что ты тут делаешь? Извини, мы не рассчитывали, что ты придёшь. Если желаешь присоединиться, то…

-Не желаю, спасибо. Я, признаться, уже покидаю вас. Дела, знаешь ли.

Оксана и Алёна в это время подготавливали еду. Вероятно, их об этом попросили.

-Не обессудь – ты сам это сказал!- заметил Макс. Можно было различить подлинное разочарование в его карих глазах. Макс – единственный человек из Компании, с кем мы мыслили одними категориями. Ему, как и мне, опостылело общение с Дашей; ему, как и мне, нечем было занять время; ему, как и мне, приходилось утвердительно отвечать на телефонные звонки Алёны. Пожалуй, между нами было серьёзное различие, кроме, конечно, недельной разницы в возрасте: он любил курить. Его предложения мне этим заняться никогда не несли в себе ничего презрительного или издевательского. «Как ты затягиваешься?», «Ха-ха-ха, гляньте на этого урода: он даже в себя взять не может!», «Расскажи нам анекдот – и сам над ним смейся!!!» - такого ни разу не слетало с уст Макса. Зачем ему было ходить на Плиту, мне было непонятно. Однажды, сидя и смотря на закат, мы затронули эту тему. Я обвинил, что нечего делать, а он… он благородно промолчал.

-Ладно, я поехал. Рад был повидать тебя,- наши руки с хлопком встретились, сжались в большой кулак. Воспользовавшись моментом (всех девчонок завлекала Плита: столько дел, столько дел, столько дел…), я притянул парня к себе и шепнул на ухо:

-Как там Аня? Про меня что-нибудь говорит?

Он отвёл голову назад, вперил в меня свой взгляд.

-Нет, ничего. Мне кажется, её предки просекли, что она того, - Макс сделал жест, словно курит невидимую сигарету и выпускает невидимый дым.- И вроде бы посадили под домашний арест. Ни войти, ни выйти – ничего. Как в тюрьме.

Как это бывает в мультфильмах (особенно в «Том и Джерри»), у меня на плечах сразу выросли два человечка: Ангелок и Дьяволёнок. Второй подначивал:

-Скажи, классно, что тебе не придётся перед ней распинаться в скором времени. Покукует она взаперти, обдумает положение; глядишь – и поймёт всю подноготную!

Ангелок нахмурился:

-Замолчи! – и ко мне: - Постарайся прийти к ней и поговорить. Можешь прямо сейчас – дел-то всё равно нет.

Затем эти милые создания слетели с плеч, взвились в воздух, воссоединились и взорвались огненной вспышкой. Как сигнальная ракета, она распалась на отдельные горящие струи, которые полились на землю. Струек было две: одна рухнула на плиту, растекшись в слово «Останься», а вторая упорно двинулась в направлении моего дома, где и растаяла, обратившись в стрелку-указатель.

Ничего себе, воображение у меня разгулялось, изумился я и вернулся в реальный мир.

-До встречи, - вслед крикнул мне Макс. Другие плюнули на меня и ушли созывать друзей. Принесённое Максом, Алёной и Оксаной позволило расширить круг пирующих. Недостаток был, казалось, только в стаканчиках. За ними, очевидно, и убежала Даша, приказав остальным сидеть смирно и ничего не трогать. На час, когда торжество было открыто, я подъезжал к своим воротам с намерением пораньше пообедать и прилечь…

Завершение.1.

…От нечего делать я, глубоко сунув руки в карманы, изучал объявления. «Куплю сруб бани», «Продаю сарай. Недорого. Телефон (моб.): 89165673399. Александр Артурович». Ниже, развеваемые ветром, трещали «язычки» с напечатанным номером. Трёх уже не было: они, скомканные, покоились тут же, под доской объявлений.

Приглашённый дедом Сергеем, народ тянулся к месту собрания, словно притягиваемый магнитом. Перед сторожкой расставлены большие деревянные скамейки, так, чтобы сидящие были обращены лицом к вещающему. Те, кто этим занимался, не нашли ничего лучше, чем поставить скамейки в форме неправильного круга.

«Вещающим, или главной фигурой, в конкретном случае, будет Владимир Юрьевич Федорцов, первый человек деревне», - подумал я, уставившись в небо. Такое мерзопакостное ощущение, что я стараюсь высмотреть на пузах облаков следы Бога.

Недолго негодующий ветер сумел размыть серую тучу по небу, разложив на отдельные облачка-пушинки. Её престол, по праву Лета, заняло прозрачно-голубое сияние. Солнце дало добро на полноценный свет – тёплый и мягкий, как лапы кошки. Деревья вмиг утихомирились и выпрямились по стойке «смирно». Создавалось впечатление, что всё в мире приготовилось к важному собранию; даже собака по кличке Герда выставила треугольники своих ушей и выкинула язык, делая частую отдышку.

Ровно шесть. Почти все в сборе. Люди «в возрасте» заняли все скамейки, клюки прислонили здесь же. Из числа моих знакомых был только Пашка. Хороший парень: крепкий как скала, сильный не по годам, но добродушный как новорождённый котёнок. Мастер придумывать первосортные перлы, к коим относится моё любимое «используй, пока есть возможность» или самое им употребляемое «мда, сильно!» Последнее знаменовало, что Паша чем-то сильно удивлён или потрясён. С нами он никогда не ходил, сидел у себя в каморке, что-то сооружал. Мы с ним очень редко видывались, да и то – во время велосипедных разъездов под щедрыми закатными лучами. Не пьёт, не курит, не ругается матом – пацан-ангел. Наверно, именно за это я его и любил. Узнав его с изнанки, сразу не поверишь, что его дед – мужик самого последнего сорта.

А где он, кстати?..

…Видя, что сидячих мест не хватает и что вновь подошедшим старикам приходится концентрировать все силы, чтобы держаться на ногах, хозяин облупившейся сторожки, небезызвестный Владимир Юрьевич, пожертвовал с десяток новых стульев и как бы закупорил ими дыры между скамейками. Старички немедленно примостились на них.

В шесть часов тринадцать минут подъездная дорога была всецело заполнена жителями. Они выстроились как дома в городе: одни выше, другие – ниже. Низкорослых не по праву запихали назад. Большую часть собравшихся составляли молодые люди. Посланцы семейств, «попрошенные бабушкой сходить на собрание с дальнейшей целью им всё потом изложить».

Глубоко вдохнув, я свесил наушники на шею (в них продолжали играть «Circus Maximus»), выключил плеер и подошёл ближе к импровизированной арене. Скоро подоспел и дед Сергей. Завидев его, Паша счёл нужным посторониться.

-Так, так, народ!- Староста, таковым было его расхожее прозвище, призывая всех к порядку и дисциплине, хлопнул в ладоши. Все утихли. Словно класс охламонов-переростков, вымахавших, но не поумневших, поселенцы развернулись к Старосте, и их лица моментально приняли серьезные выражения. Владимир Юрьевич встал в центр круга, будто жертва ритуального убийства. Тишина медленно обволакивала нас.

Я сделал ещё шаг вперёд, согнул правую ногу, скрестил руки на груди и принялся, заодно со Старостой, ожидать, пока всё утрясётся.

Когда эта минута настала, он пригладил растрёпанные волосы и, обежав собравшихся усмиряющим взглядом, начал…

…-Приветствую всех на нашей внеочередной встрече, поводом которой стала ужаснейшая смерть человека, бывшего, не побоюсь этого слова, одним из отцов нашей деревни, - Степана Петровича Разумова. Предлагаю сейчас встать и почтить его память…

…-Не буду скрывать, - продолжал Владимир Юрьевич после, - Произошедшее вчера нас всех потрясло. Погиб совершенно невинный человек. Смерть его была самой ужасной, которая только может быть, - Степан Петрович сгорел заживо в собственном доме. Он…

-Эй вы! Погодите!- встряли из толпы. Все недоумённо переглянулись.- Насколько мне известно, трупа Степана Петровича не было обнаружено среди головешек. Неужели вы не знали?

-Уезжая, пожарная бригада доложила, что среди, как вы говорите, головешек, найден труп мужчины; идентифицировать не удалось – обожжено сто процентов кожи!

- Я вообще больше склонен обвинять в случившемся этого… как его… Ивана, - входил в раж человек «с головешками», - Он ведь по «мокрой» статье проходил, недавно откинулся. А зная характер этого парня, могу с лёгкостью констатировать: он это сделал, ему и ответ держать!

Наставшее далее затишье (потрясённое, необдуманное, пропитанное людскими думами насчёт сказанного) дало понять: Ивана на собрании нет. Внимательно оглядев всех, кто пришёл сюда, я нашёл человека, что спорил со Старостой. Сразу же, увидев выражение его лица, можно предположить, что такого рода люди всегда ищут проблем на свою голову. Отличительные черты: выпирающий подбородок, неугасающий огонёк в глазах «ты вообще нормальный? я тебя лучше, так что не возникай», вздёрнутая левая бровь, руки, сжатые в кулаки. Не исключено, что все свои эмоции по этому поводу, как бы глубоко они не были бы спрятаны, этот человек направлял против Владимира Юрьевича.

-А я поддерживаю Константиновича!- однако же, типичная кличка для сельского жителя. И возраст подходящий, и обстановка подобающая… Постойте, а кто его поддерживает? (От меня абсолютно ускользнул тот факт, что голос «поддержки» принадлежал женщине, причём – женщине в летах)

-Спасибо, Агафья!- нет, ну просто деревня времён Чехова или Бунина. Константинович встал со скамейки, жестом пригласил Агафью; она, с решительной миной, тоже поднялась. Все с изумлением воззрились на эту парочку, разве что рты не раскрыли. Не меньшее удивление испытал и сам Староста: выступив чуть вперёд, он кивком головы дал старт перепалке.

-Мы требуем отдать этого хорька под суд!- кричал Константинович. Для него, казалось, всё уже было решено: Иван виноват, Агафья его одного не оставит, если посыплются противоречивые ему россказни.

-Почему вы так уверены, что какой-то там Иван, о котором я ни сном ни духом, сжёг Степана?

Новое действующее лицо. Молодой парень.

«Да никто его и не собирался сжигать,- подумал я.- Его хладнокровно убили, свернув шею и вырезав на запястье крест. А тело… тело убийца подбросил, чтобы всё было тип-топ. Дом превратился в могилу. Уверен, скоро кто-то обратится в милицию с заявлением о пропаже человека»

-Сам порассуждай, малец. Кому была на руку смерть старика, имевшего за спиной два высших образования и ворочавшего большими деньгами?

-Заметьте: вы сами себе противоречите. Если Степан настолько богат, как вы его рисуете, то Ивану целесообразнее было бы обчистить дом и «смыться» с награбленным, чем поджигать дом.

Константинович умолк. Агафья села на своё место.

-Владимир Юрьевич, тут Дима желает высказаться!

Я дёрнулся и вдруг ощутил, как деревенеет рука. Она, оказывается, торчала, как шпиль башни, вот уже минут пять, с того момента, когда Староста объявил: «Степан Петрович сгорел заживо в собственном доме» Необходимо было, чтобы все узнали правду.

-Да, слушаю вас.

От меня не успела скрыться его полупрезрительная ухмылка. Его мысли были вполне читаемы: ребята, переходящие рубеж взросления, не всегда думают, что говорят. Главное – высказаться, мыслит большинство взрослых. «Мы обязаны их выслушать, а уж потом указать на ошибки, ими допущенные», - как-то так учит нас учебник «Общение с ребёнком»

Только Староста «указывать на ошибки» не собирался отнюдь.

-Не знаю, как вам сказать… Это покажется невозможным, с точки зрения человеческого понимания, но в общем – Степан Петрович не умер в результате пожара: его убили четыре дня назад, а дом сожгли на следующий.

Живая масса людей, превратившаяся для меня в большую лужу, удивлённо взвыла: видать, мои слова были восприняты всерьёз. Множество разноцветных глаз уставились на меня, как на врага народа. Такая реакция хоть и была ожидаемой, но разбросала мои мысли в хаотичном порядке. Заранее сложенный пазл рассказа распался на части. «Нет, они сочли меня за идиота – шутить на такие темы не каждый отважится. Надо что-то придумать… Работай!!!»

Пока я сочинял, как буду вести себя, Константинович, усаженный на скамейку всевозможными упрашиваниями Владимира Юрьевича, поторопил меня:

-Давай, продолжай! Что остановился?

Снова составить единую картинку описания времени не оставалось, и я импровизировал:

-19 июня я ехал на велосипеде в сторону Сторожки. Затем я услышал стоны, изобилующие болью. Завернув по дороге, я увидел тело. Подойдя ближе, понял, что ему уже не помочь…- мне понравилось, как я загипнотизировал толпу: их округлившиеся глазки, казалось, прилипли ко мне, пытаясь выудить всё, что я буду излагать. И ещё я осознал, что говорю о смерти так, словно рассказываю историю про то, как провёл лето. Какая-то непринуждённая манера, слишком моторным всё выходит: сделав это, пошёл туда; придя туда, сделал то-то. Может, так оно и должно быть?..

-На его руке был вырезан крест,- продолжал я.- А на следующий день, когда произошёл пожар, у его дома я тоже увидел крест. Не знаю, наверно, это совпадение. Но мне оно таковым не кажется, пробурчал я себе под нос.

Слушателей словно залили воском – ни звука. В немом оцепенении были все. С пугающим «бульк» в воду прыгнула жаба.

«Три-три-три… три-три-три…» - щебетала где-то птица - единственное живое существо на этой планете.

-Собрание объявляется закрытым. Всем спасибо, что пришли!- нервозно оживил картину Староста, убегая, споткнулся о какую-то корягу, будто прошёл сквозь калитку и исчез за порогом дома.

«Они вернулись»

Он шептал это всю ночь напролёт, потому что ПОНЯЛ.

Он шептал это всю ночь, потому что БОЯЛСЯ.

Он шептал это всю ночь, поскольку ПРИШЛО ВРЕМЯ…

…ВРЕМЯ УБИВАТЬ…

Ваша оценка: None Средний балл: 9.2 / голосов: 5
Комментарии

Прошу оценить и высказаться)) Давно вас не посещал)))

Ух ты я первая))) Понравилась концовка. Поставила 10. Прочитав произведение - не ожидала, что автор так молод, талантлив не по годам))) Так держать

kitim!

Относительно недавно прочитал некоторые твои произведения относительно недавно- с погрешностями,но увлекает!

Быстрый вход