В лето 7423-е.

"Здравствуй, милая моя Оленька!

Ты в последнем письме укоряла меня за то, что совсем мало пишу тебе. Прости, родная, и пойми: война идет, особо не попишешь. А еще думается мне иногда: письмо мое до Петрограда идет долго, меня, может, и в живых-то уже не будет, а оно все будет в пути, - и от таких мыслей тошно на душе становится. И боюсь я такого почему-то больше, чем самой смерти, и оттого редко берусь за перо.

Скажу я тебе честно, Оленька: устал я от этой войны. Что ни день - пальба, взрывы, пули свистят, то и дело газовую атаку объявляют, и повсюду грязь, кровь и смерть. Иной раз так устану от этого безумия, что думаю: вот бы упал в блиндаж ко мне снаряд, чтобы сразу, единым махом закончились эти мучения... Подумаю - и сам себя укоряю. Что с тобою-то будет, если меня убьют? Андрюшка маленький, глупенький, не поймет ничего, а вот ты не переживешь..."

Вдалеке грохнул залп артиллерии, заставивший штабс-капитана Зайцева вздрогнуть. Перо, слегка зацепившись, скользнуло по бумаге, и последнее слово письма утонуло в чернильной кляксе. Через несколько долгих мгновений снаряды со свистом упали и взорвались где-то на левом фланге.

Евгений аккуратно промакнул кляксу обрывком бинта, бережно сложил письмо и, спрятав его в карман на груди, забросил на плечо "жужжалку".

Странно повлияла война на судьбы людей и вещей. Когда в патриотическом порыве его величеством Императором Всероссийским по всей империи был запрещен немецкий язык, переименован был не только Петербург, ставший Петроградом, но даже такая мелочь, как электромагнитная винтовка. Правда, имя своего создателя, Карла Фридриха Гаусса, она утратила, но нового так и не получила, поэтому в армии к ней прилипло прозвание "жужжалка" - за пчелиное гудение, с которым разряжались конденсаторы.

Евгений бегом направился по окопу ближе к правому флангу - на свою излюбленную позицию. Вдали по-прежнему завывали немецкие орудия, в ответ им били русские пушки, упорно распахивая землю снарядами, суетливо трещали пулеметы, с грохотом палили огнекартечницы. Спокойно, словно стараясь не обращать внимания на царящий кругом ад, Евгений бежал по траншее; пролетающие мимо куски раскаленного свинца, взметающиеся от взрывов столбы земли, раненые, лежащие на дне окопа и хватающиеся за ноги окружающим с мольбами о помощи - все это было где-то далеко от него и не должно было помешать стрелку в его кровавой работе.

Добежав до зеленого столбика на бруствере, Евгений сбросил с плеча винтовку, раздвинул прицельную трубу и приник к окуляру. Перекрестье почти сразу нацелилось в грудь бегущему в атаку немецкому солдату. На мгновение Женя перестал дышать, нажимая на спуск; конденсаторы загудели, и пуля серебряной иглой унеслась вперед, прошивая стальную кирасу на груди бойца и впиваясь в сердце.

Евгений потянул на себя рычаг; внутри винтовки с треском провернулись шестерни, набирая в конденсаторы заряд для выстрела. Стрелок едва успел прицелиться и снова выжал спуск. Пуля сбила с головы бегущего немецкого солдата каску, и тот рухнул, словно споткнувшись обо что-то. Снова треск шестерней, снова взгляд в прицел - и Евгений едва успел задержать палец, увидев двух русских разведчиков, тащивших за собой пленного. Застрекотал пулемет, прикрывая их, но одного разведчика все же достали выстрелом в спину. Он медленно осел на землю, закрыв собой напарника и пленника, сумевших добраться до спасительного окопа.

На немецкой стороне прогудел горн, отзывая солдат. Атака захлебнулась.

По окопам сновали санитары, волоча на носилках раненых. Солдаты, уставшие уносить мертвых, устроились обедать прямо среди трупов.

Солнце ожесточенно жгло землю, но никто уже не обращал внимания на его жар. Все получили свои пайки и принялись жадно поедать что-то серое и вязкое, сваренное поварами. Ветер сдувал обсыпку с бруствера, щедро посыпая ею миски солдат, но все продолжали невозмутимо жевать.

Евгений обедал вместе со всеми. Неохотно поглощая свою порцию, он старательно пририсовывал на ложе своей "жужжалки" еще два белых крестика. Закончив работу, он с мрачным удовлетворением осмотрел это разросшееся "кладбище".

Он обвел взглядом однополчан. Болезненно-багровые, измученные лица, с потрескавшейся кожей, заплывшими, воспаленными глазами... Пушечное мясо... Во имя чего все они идут на смерть? За веру, за царя?

Один из солдат, вернув пустую миску повару, уселся на бруствере и высоким, чистым голосом затянул:

- Ой, то ни вечер, то ни вечер... Мне малым-мало спалось...

- Казачок, - хохотнул кто-то, но несколько голосов все же подхватили песню. Евгений сидел и вспоминал, как однажды уже слышал ее - когда-то давно, на приеме у генерала Баркова, отца Оленьки, присутствовал какой-то донской есаул с парой казаков; несмотря на то, что имел он весьма суровый вид, есаул оказался довольно приятным человеком и даже согласился сыграть с господами офицерами в фанты, и ему выпало спеть песню, и вместе со своими казаками он исполнил именно эту... Где сейчас был тот есаул - одному Богу известно...

- Господин капитан, вы слыхали, чего пленный на допросе рассказал? - шепотом спросил Евгения какой-то солдат, прерывая его воспоминания.

- Нет.

- Грит, прибыл к ним какой-то стрелок из Берлина. Мастер, личный друг кайзера.

- Пропадет он говори-ил... Ой, да твоя буйна голо... - солдат не успел допеть. Послышался тихий свист, из его головы выплеснулась струя крови, и мертвое тело, неуклюже раскинув руки, повалилось на дно окопа. Бойцы повскакивали со своих мест, но Женя крикнул:

- Сидеть всем! Из окопа не высовываться!

Он слишком хорошо знал этот тихий свист, издаваемый пулей "жужжалки" на излете.

Евгений осмотрел убитого, обследовал место, на котором тот сидел несколько секунд назад. Пуля вошла солдату в затылок, а вышла чуть повыше лба; несчастный перед тем сидел сгорбившись, и его голова едва высовывалась из траншеи.

По требованию Евгения принесли перископ, но едва он выставил его над бруствером, как стекло объектива разлетелось вдребезги с все тем же тонким свистом.

Евгений беспомощно выругался. По всему выходило, что на их участке фронта и в самом деле появился умелый вражеский стрелок.

"...Знаешь, очень часто я вспоминаю, как мы с тобой гуляли по Петербургу - что бы ни говорили, но я буду называть его именно так, и не иначе...

Как все было замечательно тогда! Сейчас мне даже не верится, что когда-то и где-то можно было ходить во весь рост, не опасаясь пуль и осколков, не бояться шума паровых двигателей и не пригибаться, когда над головой пролетали паропланы... Смотрю сейчас на фотокарточку, где мы с тобой у Аничкова моста, и смеюсь: неужели это я рядом с тобой - вот этот лопоухий господин в черном френче и с каким-то невообразимым боливаром на голове? Разве мог я быть когда-то в какой-то иной одежде, кроме этого треклятого мундира?.. Кажется, я родился в нем, в нем и пом..."

Тревожный горн застал Евгения у правого капонира. Не успев толком проснуться, он вскочил на ноги; с колен на землю упало перо.

- Газы! - кричали где-то у центральных блиндажей. Южнее, по левому флангу, над землей медленно ползло облако лилового тумана.

- Газы! Тревога! Газы! - раздавалось уже отовсюду.

Дрожащими руками Евгений открыл противогазную сумку и вытащил шлем-маску; негнущиеся пальцы путались в складках прорезиненной материи, цеплялись за швы, но ему все же удалось надеть треклятую защиту. С невероятным облегчением стрелок вдохнул полной грудью пахнущий мешковиной, золой и ржавчиной воздух.

Лиловое облако прокатилось по окопам, на несколько мгновений замерло и поплыло в обратном направлении, относимое ветром на правый фланг. С вражеских позиций донесся грохот моторов и лязг железа, и в последний миг перед тем, как облако газа закрыло обзор, Евгений увидел ползущие прямо на них туши паротанков.

- Танки! - глухо вскрикнул солдат слева от Жени и вдруг с шипением затряс руками, а следом и сам стрелок ощутил, что кожа на кистях буквально пылает; она побагровела, покрылась небольшими мутными пузырями.

Воздух вокруг неожиданно взорвался шквальной стрельбой и взрывами, с неба посыпались комья земли. Роняя на стекло очков невольно выступившие слезы, Евгений судорожно пытался втолкнуть изуродованные ладони в перчатки. Невыносимая боль опустошила голову, в которой мучительно пульсировала мысль: "Только бы наши успели подвести танки!"

Из грохочущей выстрелами мглы вдруг вывалилась массивная железная туша, с ревом прокатилась над окопом, волоча за собой обрывки колючей проволоки, и так же стремительно скрылась из вида.

- Господи, спаси! - прогнусавил все тот же солдат; в ту же секунду в окоп спрыгнули несколько вражеских бойцов, один из которых с ходу ударил его штыком в грудь. Евгений без раздумий подбросил вверх приклад "жужжалки", круша спрятанный за шлем-маской подбородок; хрипящее тело опрокинулось наземь.

- Hundin! - пробубнил один из немцев и ринулся на Евгения в штыковую, но тот прикладом отразил удар.

Трое солдат кайзера сгрудились у капонира, пытаясь убить русского стрелка, но так толкали друг друга, что не могли даже замахнуться для правильной атаки или перехватить длинные винтовки для выстрела. Один из них сжимал в руках огнекартечницу, но не стрелял, видимо, боясь на таком близком расстоянии получить ожог.

Отражая удары, Евгений с трудом извлек из кобуры за спиной револьвер и, подавшись вбок, чтобы увернуться от штыков, пять раз выстрелил в противников. Один из нападающих опрокинулся на спину с простреленной головой, второму сразу три пули угодили в грудь, третьему выстрелами раздробило кисть и перебило локоть.

Немец с приглушенным стоном выронил картечницу и привалился спиной к стенке окопа. За выпученной стекляшкой очкового блока противогаза мелькнул полный жалости глаз, но Евгений хладнокровно выстрелил в это стекло и бросился бежать по траншее, спотыкаясь о мертвые тела.

Ветер отнес газовое облако прочь от окопов, и в небе блеснуло солнце, освещая картину боя. Выстрелы уже почти стихли, лишь изредка звонко хлопали пистолеты; отовсюду долетали звуки глухих ударов, выкрики, жуткий, подобный звериному, рев. Откуда-то издалека, из тыла, доносился грохот утихающего танкового сражения, шум котлов и железный лязг.

Пробегая по окопу, Женя вытащил нож. Убитые, казалось, не желали пропускать его дальше, цепляясь скрюченными в предсмертной судороге пальцами за сапоги. Повсюду вперемешку с трупами лежали раненые, умолявшие добить их, позвать санитаров, или распевавшие угасающими голосами "Боже, царя храни".

За очередным поворотом траншеи на Евгения с воинственным воплем прыгнул щуплый немецкий солдат, размахивающий моргенштерном. Отшатнувшись, стрелок инстинктивно подставил под утыканную гвоздями дубину свой нож; от удара клинок выскочил из руки, и без того ноющая кисть совершенно онемела. Все с тем же диким воплем, приглушенным противогазом, солдат снова замахнулся моргенштерном, но Евгений увернулся, вжавшись в стенку окопа.

Смертоносная "голова" моргенштерна описала еще несколько атакующих восьмерок. После очередной атаки боец по инерции шагнул вперед; тогда Евгений мгновенно прыгнул вправо, с разворота ударив ногой в бок немцу. Солдат врезался плечом в стену траншеи, а стрелок снова ударил его в спину, так что тот рухнул плашмя на дно окопа. Не давая ему опомниться, Женя несколько раз с силой припечатал ногой бритый затылок бойца; кованый каблук с хрустом раздробил поверженному противнику шею.

Схватив брошенный моргенштерн, стрелок ринулся дальше. На бегу он сокрушил череп одному вражескому солдату, уйдя от штыка, ударил в живот другого...

За очередным поворотом Евгений врезался в русского солдата. Тот замахнулся было ножом, но, увидев, кто перед ним, поспешно козырнул:

- Ваше высокоблагородие! Господин капитан! Левый фланг отбили!

В подтверждение его слов над окопами прокатился многоголосый рев:

- Уррааа! Ура! Урраа!..

Вопли торжества были заглушены далеким утробным гулом. С вражеской стороны быстро приближались пять точек, вычерчивавших за собой черные дымные полосы.

- Паропланы! - ахнул кто-то. Загудел горн воздушной тревоги.

Пузатые неуклюжие этажерки неумолимо приближались, извергая черные клубы дыма и снопы искр. Русские пулеметы, уже перенацеленные в небо, дали по короткой очереди, но достать паропланы не могли. Этажерки попадпли в радиус поражения как раз над русскими позициями.

Евгений устало стащил с головы противогаз. "Когда это все уже кончится?" - отрешенно подумал он и глубоко вздохнул. Вздох получился каким-то странным - пронзительно-свистящим... Стрелок удивленно осмотрелся. Молодой подпоручик, стоявший возле него, медленно валился на спину; изумленные глаза потоками заливала кровь из простреленного лба.

"Не зевает коллега!" - зло подумал Женя, стряхивая сонное оцепенение и осторожно вглядываясь в изуродованное воронками и мертвыми телами поле боя.

С первой в клину паропланов этажерки посыпались бомбы. По правой брови Евгения свистнула пуля из "жужжалки"; он буквально свалился на мертвые тела, устилающие дно окопа. Неудачливый убийца стал его спасителем: через мгновение бруствер просто смело шквалом осколков от взрыва бомбы.

Женя мысленно похвалил ход своего противника и, пригнувшись, кинулся под прикрытие блиндажа.

Когда протрубили отбой тревоги, Евгений отправился в операционную палатку.

Под ее потолком ярко светила электролампа, в углу надсадно пыхтел парогенератор. Хирург, осторожно орудуя ланцетом и зажимом, отделял перчатки от кожи рук Евгения.

- Как же сильно-то она... - пробормотал врач, потешно подергивая седой бородкой из-под марлевой повязки. - Что ж вы, батенька, не бережетесь-то? Устав забыли? Надевать противогаз нужно вместе с перчатками! Причем сразу... Чтобы не... навредить ручкам... - хирург старательно отрезал вместе с частицей кожи последний кусочек ткани. Евгений взглянул на руки, и его замутило: голое мясо, белые нити жил... Не верилось, что этот фарш когда-то был его ладонями.

- Евгений Дмитриевич... Господин капитан, - позвал присутствовавший при операции полковник Зеленчук, - в общем, я так посмотрел, что вы совсем не думаете о своей безопасности... С этой минуты я приставляю к вам адъютанта, поручика Семченко, чтобы, если надо, и противогаз заставил одеть, и перчатки, и в бою пособил. Нечего вам в рукопашной в окопах собой рисковать...

Женя хотел было поблагодарить за проявленную заботу, но полковник тут же добавил:

- У нас стрелки сейчас на особом счету, с этим кайзеровым другом... Мне вас заменить некем будет...

"...Знаешь, Оленька, с каждым днем я все больше и больше боюсь этой войны. Отец рассказывал о жестокости османов в Турецкую кампанию, брат - о страшных боях с Японией, но такого, что сейчас творится, думаю, никогда не бывало. И я знаю точно, что если Богу угодно будет меня спасти, то я никогда не стану рассказывать Андрюшке о своей войне.

Страшные времена. Мало было людям пушки Гаусса, мало паровых танков и бронемашин, мало бомб и огнекартечи - понавыдумывали столько разной дряни, что ангелы святые, наверное, рыдают на небесах. Ты не знаешь, родная (и дай-то Бог, чтобы никогда не узнала!) о том, как ужасно попадание в тело из огнекартечницы, когда расплавленный свинец пополам с горящей нефтью прожигает плоть до кости. Ты не знаешь, что свет - это ужаснейшее оружие; достаточно нескольких фунтов стекла, чтобы заставить его испепелять все, что угодно. Тебе не ведом тот страх, который проникает в душу, когда с чертовых паропланов сыплются бомбы, или когда открывают баки с жидким газом, и он, этот газ, как джинн выползает из этого бака...

Но сейчас я больше боюсь не этого всего. От газа есть противогаз, от пуль и осколков спасет окоп... Но недавно объявился на нашем участке вражеский стрелок. Я таких не видал никогда: он из гауссовки бьет стекла перископов, выстрелами сшибает шутки ради погоны с офицеров, для маскировки стреляет только во время боев - если б я сам не видел убитых, никогда бы и не поверил, что стрелок поработал, сказал бы, что шальной пулей зацепило.

Этот человек страшен. Он как сама смерть, которая целенаправленно охотится за тобой... Иной раз боюсь даже выглянуть из окопа - просто стоит перед глазами картина: вот нацелилась мне в лоб "жужжалка", вот пуля ударила, а вот тебе приносят похоронку. и ты, бедная, все плачешь..."

Евгений решительно отложил перо в сторону и скомкал бумагу. Нет, такое письмо он никогда не отправит жене.

Он устало протер воспаленные глаза испачканными в чернилах пальцами. Выспаться за последнюю неделю получалось совсем немного. Днем то и дело гремела тревога: то русское, то немецкое войско ломилось в наступление, обменивалось выстрелами с противником и вскоре откатывалось обратно, на прежние позиции, как река после половодья.

А ночью, когда измотанные солдаты отдыхали, поминая во сне то черта, то царя-батюшку, Евгений отправлялся на разведку. Вместе с адъютантом Антоном он оползал все поле между враждебными сторонами, отыскивая позицию стрелка; землянка, вырытая неподалеку от русских окопов, была полна бумаг, покрытых рядами таблиц и планами поля боя, но все было тщетно. Казалось, что сам Лукавый встал на службу кайзера, отстреливает русских парней и тут же прячется в преисподнюю до следующего боя.

- Евгений Лексеич, вы б отдохнули, - сказал адъютант, внося в землянку завтрак.

- После войны высплюсь, - отрезал Женя, принимая миску. На горке исходящей паром осклизлой серой каши лежала пара больших хлебных шариков. - Снова эти проклятые пилюли?

- Они, - вздохнул адъютант. - Я вам вот чего скажу, господин капитан: не верю я в них. Выбрасываю сразу. Не может же быть так, что какие-то порошки сделают тебя силачом или ловкачом! Что Богом не дано, на то и нечего зариться.

- Да? - Евгений выбросил пилюли наружу и взялся за ложку. - А убивать себе подобных - это человеку Богом дано?

Управившись с едой, Женя отставил миску и положил перед собой листок бумаги:

- Смотри-ка сюда, Антон.

Адъютант склонился над бумагой, внимательно разглядывая паутину линий:

- Это чего?

- Это схема приблизительных направлений, с которых этот немец стрелял по нашим. Что ты видишь?

- Ну, похоже, что бьет он откуда-то отсюда, - поручик обвел пальцем небольшой прямоугольник.

- Вот то-то! - Евгений так яростно очертил пером этот прямоугольник, что в конце линии на бумаге расплылась клякса. - Черт... Это все примерно определено. По положению убитых, по направлению попадания, так что непонятно, - он постучал пальцем по нескольким линиям, - вот это, это, это - это я неправильно направление определил, или этот чертов стрелок менял позиции, или просто другие бойцы с гаус... "жужжалками" поработали.

- Господин капитан, а почему вы думаете, что это все один стрелок?

Евгений задумался, но отвечать не стал и, молча забросив на плечо винтовку, выбрался из землянки.

Последнее время Женя удивлял сам себя: вокруг пальба, взрывы, смерть, и только он один стоит, припав к смотровой трубе "жужжалки", не шевелясь и почти не дыша. Видимо, просто кончились силы бояться, осталось только жгучее желание победить в этой дуэли с немецким стрелком.

"Ну, где ты прячешься? Где? Покажись!" - мысленно молил он.

Между тем, пилюли царских химиков делали свое дело, но не совсем так, как говорилось солдатам: вместо силы и меткости бойцы ощущали прилив невероятной звериной злобы; с яростным рыком они метались по окопам, с остервенением стреляли по врагам и с еще большей озлобленностью бросались в рукопашную.

Обводя взглядом сквозь прицел поля боя, Евгений часто содрогался. Казалось, две стаи безумных хищников налетали друг на друга; солдаты бросались на противника с оглушительным ревом, остервенело бились ножами и штыками, но часто отшвыривали оружие в сторону и вцеплялись во врага голыми руками, вгрызались зубами в горло, дьявольски хохотали, раздирая поверженного противника на куски...

- Господи! - шептал стрелок, невольно зажмуриваясь от ужаса. - Господи!..

Но через несколько мгновений, глубоко вздохнув и проглотив подступивший к горлу комок, он вновь приникал к окуляру.

"...Что же это творится, Оленька? Откуда в человеке может быть столько ненависти и жестокости?..

Вокруг царит настоящая кровавая вакханалия, все вокруг превратились в зверей...

Помнишь, как писано в откровении Иоанна Богослова? Я сам наизусть не помню, но есть там такие слова: "и вышел конь рыжий, и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга... и вот, конь белый, и на нем всадник, имя которому "смерть", и ад следовал за ним..." Понимаешь ли? Всего один всадник ведет за собой ад; а что же теперь, если кайзер и батюшка-император - оба таких всадника о белых конях?.."

Впервые за целый месяц над южным фронтом пошел дождь, напоив растрескавшуюся, отравленную пороховой гарью и ядовитыми газами землю; шелест дождя звучал так непривычно в этом уродливом мире, так уютно и по-домашнему... И так чужеродно сквозь этот живой шелест гремели раскаты артиллерийской канонады.

Очередной взрыв прогремел совсем рядом с Евгением; над землей со свистом пронеслась волна осколков, один из которых вскользь ударил его по щеке.

- Господин капитан, вы ранены! - крикнул поручик, но Женя не обратил на это внимания и продолжил осмотр поля боя. "Где твое укрытие? Где? Остов танка или этот обгоревший пень?.."

С флангов на противника прокатилась волна паротанков, наполнив воздух хлопьями копоти из котлов; навстречу им грохотали немецкие танки. Темные железные туши принялись яростно отплевываться огнем из пушек; при попадании танки резко останавливались, словно наткнувшись на стену, с хриплым вздохом испускали из пробитых котлов тучи пара и превращались в огромные костры.

- Паропланы! - возвестил адъютант. "Что это мелькнуло возле пенька? Ствол "жужжалки"? Или мне просто почудилось из-за дыма?.."

Две стаи паропланов встретились над полем боя, щедро распахивая землю бомбами, не разбирая, кто попал под удар - свой или чужой. Две этажерки столкнулись, разметав осколки во все стороны; пылающие остовы рухнули на левый капонир русских позиций; огонь яростно завывал, беснуясь под ударами дождевых капель.

Сквозь рев взрывов и пожаров донесся едва слышный сигнал горна.

- Газы! Евгений Лексеич, противогаз оденьте! - засуетился адъютант.

Пока они натягивали противогазы, с вражеских позиций через бруствер покатилась волна наступающих.

Евгений быстро поправил шлем-маску и взглянул в прицел. Сквозь мутное стекло очкового узла, да еще и в дождь, было видно не слишком хорошо, но стрелок разглядел искаженные, словно в судороге, лица, срывающиеся с губ клочья пены, потемневшую кожу... Озверевшие солдаты неслись вперед сквозь дождь кто пригнувшись, а кто, увязая ладонями в грязи, на четвереньках, словно настоящие хищники. Из окопов стали выбираться русские бойцы, кидаясь в жесточайшую. рукопашную схватку с озлобленным рыком: "Уррраа!"

- Господи... Евгений Алексеевич.. Да что же... Это люди ли? - жалобно проговорил адъютант. Он немного приподнялся над бруствером, пораженно всматриваясь в дьявольскую бойню.

- Не высо... - начал было Евгений, но опоздал: тонко свистнув, пуля пробила ткань шлем-маски на лбу поручика. Долей мгновения позже под остовом танка на поле боя мелькнула тень, и Евгений нажал на спуск. Тень появилась снова, дрогнула и замерла. Теперь уже навсегда.

- Хорошо прятался. - пробормотал Евгений. Он машинально провел рукой по лицу, смахивая пот, но лишь смел дождевые капли со шлем-маски.

Стая вражеских зверей тем временем смела русскую оборону и понеслась дальше, к траншеям.

- Господи, спаси! - прошептал Евгений, глядя в дьявольские гримасы на лицах мчащихся на него солдат.

Ваша оценка: None Средний балл: 8.7 / голосов: 80
Комментарии

Вот-с. Так-с. Прошу оценивать. Но не рисунки, а произведение.))

Dante! Гениально! Разрази меня гром, гениально! Черт возьми! У Профессионалов фантастики так круто не выходит! 100000000000000000000

_______________________________________________________________

Есть Тьма, есть Свет. Из них Свет - это ложь, а Тьма - правда. Тьма сильнее Света, ибо правда всегда порождает ложь.

<смущается> Та ладно... Спасибо огромное!..

10.отдельное спасибо за генерала))))00

_______________

Ешь,гуляй,ни хрена не делай,сри где хочешь-Это твоя страна!!!Голусуй за единую россию!

Ай, чувак, еле сообразил, об чем ты!

Спасибочки.

Данте, очень клёво)

читалось взахлёб. Интересно.

+10 однозначно.

заметил несколько моментов, типа как: ""...Знаешь, Оленька, с каждым днем я все больше и больше боюсь этой войны. Отец рассказывал о жестокости османов в ТурецкОЙ кампанИИ, брат - о страшных боях с Японией, но такого, что сейчас творится, думаю, никогда не бывало. И я знаю точно, что если Богу угодно будет меня спасти, то я никогда не стану рассказывать Андрюшке об своей войне."

По мелочам, опечатки. Но клёво блин.

Картинки сам рисовал? Молодец, круто. Завидую.

Dante, ты где-то писал, что учишься в ТГПИ... Уж не на литфаке ли? Больно складно пишешь! :)

Это был просто рассказ или что-то большее?

На литфаке, родимом.))

Это был... рассказ как часть гипотетического цикла - о как сказал.

А наработки есть? Может выложишь продолжение, либо сценку, по которой можно узнать побольше о мире?..

Пока только замыслы, самые общие. Надеюсь, скоро получится оформить.

А, ну и "дизайн документ" с чертежами оружия и техники.))

М-м-м... Дизайн-документ!.. А можно ознакомиться? vevgen88@mail.ru

Действительно очень необычная атмосфера: 1ая мировая - такая далёкая и неизвестная большинству тема, как ты решил работать в таком "сеттинге"?

О Великий админ! Да будет на то Твоя воля, сотри мой ненужный флуд!

Это я к Дмитрию обращаюсь.

Стер. Death_

Естьнебольшие расхождения, как, например тот факт что в конце рассказа немцы совершили газовую атаку, а сами пошли в наступление без противогазов: "но стрелок разглядел искаженные, словно в судороге, лица, срывающиеся с губ клочья пены, потемневшую кожу".

Написано очень грамотно и ярко. Как будто сам там побывал. Молодец. + 10

Это была преднамеренная "оплошность". Лишняя иллюстрация того, до какого состояния доведены были солдаты, что даже инстинкт самосохранения пропал.

Альтернатива? Очень не плохо!

________________________________________________________________

...зверь самый лютый жалости не чужд, я чужд, так значит я не зверь...

8. Интересный рассказ, понравился, но не затягивает по моему мнению.

Затягивает еще как !!!! Очень клёво письмо домой вплетено в сюжет. Отдаёт реально стариной и тут же стимпанк. Необычно однозначно !!! Красава !!!!

PS: еще один ляп маленький : у него с рук кожа вся слезла, но он больше о них ни разу не вспомнил !!!!! Но эта мелочь картины не портит :)

Великолепно! Однако, возможно, стоило назвать рассказ: "В лето 7453", либо как-нибудь в этом роде, с прицелом на то, что Первая Мировая продолжается уже много лет, раз появились гаусс-винтовки и огнекартечницы.

Написано красиво. Но как говорится, не затягивает.+7

Но Данте, что хочу сказать, "Старый Театр" я считаю лучшим коротким рассказом на сайте. Он выше всяких похвал.

_______________________________________________

обычный человек в необычных ситуациях это необычный человек. Время меняет всё.

Вы знаете, вроде и стилизация неплохая. Но все же чего-то не цепляет.

"...За выпученной стекляшкой очкового блока противогаза мелькнул полный жалости глаз..."

Не понял. Это что, немец пытался убить главного героя с полными жалости глазами? Как в том пошлом анекдоте.."Я плакал, господа".

Может "мелкнул молящий о жалости глаз"?

Может. Но я сказал, как я сказал.

Если вы заметили, немец перед тем получил две пули в руку. Попробуйте, хотя бы просто ударьте себя чем-нибудь по локтю, и в зеркале, думаю, увидите "молящие о жалости глаза".

Клянусь что рецензию Хабира я не читал, когда писал свою :)

Ну что ж, Dante,

первую десятку по новой шкале ставлю недрогнувшей рукой. Все здорово и выше похвал.

Добавлю еще что стилизация и вправду хороша. Добавлю как историк и любитель стимпанка))

Кстати, почему именно 1915-й и старая хронология? для пущего "альтерреализьму"?)

И вот такой еще вопрос: во первых строках письма герой пишет "Петроград", а потом " буду называть только Петербургом"? Это ты специально или просто пропустил?

____________________________________________________

Вначале было Слово...

Спасибо!

Дата... И для альтерреализьму, и как перекличка с древне-церковнославянским литературным прошлым и последующим цитированием Апокалипсиса.

А 1915 к тому же полностью соответствует задумке: война шла уже год, т.е. достаточно, чтобы успеть всех вымотать, но и не настолько долго, чтобы полностью обескровить или подойти к концу.

Строки насчет Петербурга-Петрограда играли символическую роль: в начале произведения Евгений еще хоть как-то опасается цензоров (или как их там звать) и наказания за неподобающие слова, а в конце ему уже просто на все плевать.

Таки, батенька, и вы тож намеками разныя и параллелями не брезговати? :))))

____________________________________________________

Вначале было Слово...

Грешен...:))

Прикольно, чесслово. Прям вот очень. Чем-то по-хорошему напомнило Э.М.Ремарка. Увлекательно про войну читать, но при этом автор какбэ прививает читателю отвращение к оной. Оч. понравилось, спасибо :-)

Под впечатлением))) Один из лучших рассказов))) Не надо останавливаться, жду продолжения, может стрелка немецкого не убили, а ранили?

Браво, снимаю перед автором свой боливар. И год, судя по всему, выбрана не случайно, т.к. война была в самом разгаре, патриотический подъем в армии и в тылу еще не спал, а брожение в войсках если и было, то явно не в таких масштабах, как это было ближе к окончанию.

Спасибо за замечательную стилизацию и стиль написания, практически лишенный ошибок. До этого про I мировую войну мне довелось читать только в учебниках по истории, а печально знаменитые атаки отравляющими веществами, если не ошибаюсь, хлором, до сих пор ужасают по производимому ими эффекту.

10 баллов, надеюсь прочитать еще нечто подобное.

P.S. "Жужжалки" лично у меня ассоциируются со шмелем.

не плохо. Грамотность изложения, на фоне всех остальных местных авторов, приятно поразила +9

Ох ё ! Завидую чёрной завистью. Вот бы мне так научится писать ! Рассказ захватил в плен и не отпускал до самого конца !

___________________________________________________________________

Наплевать , наплевать !

надоело работать !

Данте, будет ли продолжение? и если да то коль скоро можно ожидать?

Планы и замыслы продолжения есть, но когда они материализуются - сказать пока не могу.)

Мне понравилось, ново интересно, поставил 9+, и считаю "Старый театр" твоим лучшим рассказом, хотя этот тоже хорош. Жду 17 - года, броне Аврору и Ленина:)

Быстрый вход