Земля без людей

5

Держа путь на запад, возвращаясь домой, как он называл это, Ишу порой

начинало казаться что он праздный турист, ради собственного удовольствия

затеявший это длинное путешествие на другой край страны. Человек и собака

ехали в машине, и без счета Сменялись похожие один на другой такие

покойные, безмятежные дни.

Он пересек черноземные поля Восточной Пенсильвании, где колыхались

темного золота колосья несжатой пшеницы и кукурузные стебли поднимались в

рост человека. А когда добрался до пустынного федерального шоссе, нога

сама вжалась в педаль акселератора, и он опьянел от ощущения скорости, и

гнал машину вперед и вперед, даже на аккуратно огороженных каменными

барьерами поворотах не сбавляя скорости, зараженный простой радостью

свободы, что давало ему ощущение бешено мчащейся машины. Так он добрался

до Огайо.

К этому времени плиты на кухнях мотелей уже не работали - не было газа,

но он уже стал владельцем двухконфорной бензиновой плитки, и она служила

ему верой и правдой. Когда позволяла погода, он останавливался на опушке

леса и там разводил огонь, и готовил себе пищу. Консервы, которые дарили

ему открытые двери магазинов, по-прежнему составляли основу его рациона,

но он не отказывал себе в удовольствии забираться за початками на

кукурузные поля или приносить к своему костру овощи и фрукты, конечно,

когда удавалось все это найти. Он бы еще не отказался от яиц, но бесследно

исчезли курицы, словно их никогда и не было. И домашних уток он тоже не

видел давно. Оставалось предполагать, что ласки, кошки и крысы начисто

извели всю мелкую птицу, слишком одомашненную и потому слишком глупую,

чтобы жить без защиты. Правда, однажды он слышал гортанную перекличку

цесарок и два раза видел гусей, спокойно плавающих в тихой воде прудов на

скотных дворах. Он подстрелил одного, но старый гусак оказался настолько

жестким, что в конце концов, перепробовав и бензиновую плитку и огонь

костра, Иш отчаялся приготовить из него что-нибудь съедобное. В лесу

иногда попадались индейки, и, только благодаря удачному стечению

обстоятельств, ему удалось подстрелить одну. Если бы Принцесса была

тренирована на птиц, он бы мог попробовать охотиться на фазанов и

куропаток. И хотя глупая собака постоянно исчезала в погонях за

бесчисленными кроликами и зайцами, ни один из них не оказывался на

расстоянии выстрела Иша. В конце он уже стал подумывать, что все эти

невидимые зайцы не что иное, как плод разгоряченного собачьего

воображения.

На пастбищах водилось много скота, но воспоминания об однажды сыгранной

роли разделывающего тушу мясника вызывали в нем отвращение, тем более что

в жаркую погоду он не испытывал особой потребности в мясе. Иногда он видел

совсем немногочисленные группки пасущихся овец. Когда путь его пролегал

через болотистые низины, он порой чуть было не наезжал колесами пикапа на

свиней, которым, видимо, доставляло громадное удовольствие разваливаться

где-нибудь в тени на холодном и пустынном бетоне автострады. Тощие собаки

по-прежнему бродили по заброшенным улицам городов. Он почти не видел

кошек, но иногда слышал по вечерам их душераздирающие вопли и отсюда

заключил, что кошки не отказались от удовольствия ночных забав.

Объезжая стороной большие города, он упрямо продвигался в западном

направлении. Индиана, Иллинойс, Йова - мимо кукурузных полей, через

маленькие, вымершие городки, залитые солнцем и пустынные днем, погруженные

в сумерки и пустынные вечером. И все время наблюдал, как в стремлении к

реваншу наступает на следы, оставленные человеком, дикая природа. Пока еще

хрупкий побег тополя на некогда ухоженной, а теперь заросшей травой и

сорняками лужайке перед домом; конец оборванного телефонного провода,

свисающий на полотно дороги; следы засохшей глины, где проходил хитрый

енот, чтобы окунуть свою пищу в фонтан у здания суда, прямо под памятником

солдатам Гражданской войны.

Встречались и люди - теперь все чаще вдвоем или втроем. Разъединенные

молекулы некогда единого целого начали находить друг друга. Как утопающий

хватается за соломинку, так и они обычно держались за те крошечные

пятнышки мира, с которыми связывала их прежняя, до разразившейся трагедии

жизнь. Как и раньше, никто из них не выказывал желания поехать с ним, но

иногда люди предлагали ему остаться. И никогда он не сожалел об отказе.

Встреченные им люди находились в полном физическом здравии, но чем чаще он

встречал их, тем все больше и больше утверждался в мысли, что духовно все

они уже давно мертвецы. Он достаточно хорошо знал антропологию и мог

вспомнить подобного рода примеры, хотя гораздо меньшего масштаба, уже

имевшие место в истории развития человеческого общества. Достаточно

уничтожить культурный слой, в котором жили люди, и чаще всего испытанное

душевное потрясение будет иметь необратимые последствия. Лишите человека

семьи, работы, друзей, церкви, развлечений, привычных забот, надежды - и

он превратится в живого мертвеца.

Вторая Смерть исправно продолжала свою работу. Однажды он видел

женщину, чей разум померк. Остатки одежды говорили о недавнем высоком

положении и достатке, а сейчас она с трудом могла заботиться о себе и вряд

ли сможет пережить эту зиму. Некоторые из выживших рассказывали о тех, кто

покончил жизнь самоубийством.

Глядя на людей, он думал, что его сознание и сам он оказались в меньшей

степени подвержены эмоциональным срывам, вызванным тяжестью одиночества.

Иш относил это на счет неослабевающего интереса к ходу развития событий и

особенностям своего характера. Он часто вспоминал о некогда записанных на

листе бумаге качествах, которые давали ему право приспособиться к новой

жизни.

Порой, в машине или вечером у огня, в воображении его возникали

эротические образы. Он думал об Анн с Риверсайд-райв - ухоженной изящной

блондинке. Но она исключение. Обычно встреченные им женщины были

неопрятны, иногда просто грязны, с тупыми, застывшими в духовном

безразличии лицами. Порой их словно прорывало, и тогда они начинали

беспричинно смеяться, и смех этот скорее походил на истерику. Некоторые

были доступны, но всякий раз, стоило лишь представить, он чувствовал, как

моментально пропадало всякое желание близости. Последствия нервного

потрясения - так решил Иш. Не нужно торопить события, пройдет время, все

уляжется, и он тоже изменится.

Равнины Небраски пылали золотом несжатой пшеницы. Спелое зерно скоро

начнет осыпаться, потеряют тугие колосья свой червленого золота блеск,

сморщатся, потемнеют. Упавшие на землю зерна на будущий год сами, без

помощи человека дадут всходы; но по краям полей уже набирает силу другая

трава, и на невспаханных полях расти она будет быстрее. Иш знал, что трава

эта скоро образует плотный дерн и вытеснит пшеницу.

После нестерпимого зноя равнин, Эстес-парк встретил его долгожданной

прохладой. Он жил здесь неделю. Целое лето никто не тревожил рыбу в

здешних ручьях, и форель брала великолепно.

Потом начались горы, а за ними снова заросшие полынью солончаковые

пустыни. За пустыней, не сбавляя скорости, мчался он по Сороковому шоссе

навстречу перевалу Доннер, и только за ним понял, что земля впереди

окутана дымом лесных пожаров. "Какой сейчас месяц? - спросил он себя. -

Август? Нет, скорее начало сентября. Самый плохой месяц - месяц, когда

начинаются пожары". И тогда он подумал, что некому будет бороться с огнем,

когда молнии сухих гроз начнут поджигать леса.

В ущелье Юба Иш попал в самое пекло. Низкие языки пламени стелились по

обе стороны дороги, но шоссе было широким, и, не чувствуя особенного жара,

он все же решил прорваться вперед. Все шло хорошо, пока за одним из

поворотов он чуть было не въехал в упавшее на шоссе, горевшее тугим,

высоким пламенем дерево. И тогда вернулся к человеку забытый страх -

страх, который, казалось навсегда, сбросил он той памятной ночью в тишине

и мраке пустыни. Страх одиночества и неспособности в одиночестве

противостоять и победить опасность.

Ничего не оставалось, как попытаться развернуть машину. Он рванул

назад, потом снова вперед, и тогда, протестуя против беспорядочных,

вызванных страхом и волнением суетливых рывков, заглох мотор. Человек все

же взял себя в руки и, когда мотор ожил, задним ходом выехал из огня.

В относительной безопасности уверенность снова вернулась к нему. Он

доехал до пересечения с "Калифорнией-20" и решился на новую попытку. Здесь

огонь тоже подбирался к обочине, но не был так силен. Ехал Иш медленно,

аккуратно объезжая горевшие на бетоне сучья и ветви деревьев, и сумел

все-таки выбраться из огня. А по-настоящему испугался, когда дорога вывела

его на гребень горы и увидел он, что горит везде, что вся земля под его

ногами объята пламенем. А ведь он счастливчик - ему снова повезло.

После дневных волнений он решил провести ночь в покое и прохладе гор,

но, боясь оказаться отрезанным огнем, двинулся дальше и развернул спальный

мешок лишь внизу, в парке раскинувшегося у подножия гор маленького

городка. Темнота ночи накрыла его. Это расстроило и огорчило, ведь он так

надеялся, что в Калифорнии обязательно увидит свет уличных фонарей.

Наверное, зря надеялся, потому что бушующие лесные пожары если не

повсеместно, то на больших территориях разрушат линии электропередач.

Так он лежал без сна, в духоте, беспокойстве, продолжая ощущать

впитавшийся горький запах дыма, и думал о том, что оказался в ловушке, что

отрезан от остального мира этими горами и пожарами. И если лишенный пищи

огонь догорит и погаснет, то заваленные упавшими деревьями и оползнями с

лишенных растительности склонов дороги через Сьерры станут непроходимыми.

Но наступило утро, и, как часто бывало, ощутил человек прилив новых

сил. Если он в ловушке, то согласен иметь ловушкой всю Калифорнию, и если

Сьерры станут непроходимыми, то дорога через пустыню на многие годы

останется открытой. Он был готов тронуться в путь, когда Принцесса, в

очередной раз доказав порочность своей натуры, издала короткий вопль и

исчезла по следу мифического зайца. Злясь, он ждал ее задать трепку, но

подлая собака исчезла надолго, и тогда он изменил планы и полуголый

провалялся в тенистой прохладе деревьев. Выехали они уже после полудне.

В сумерках остановил Иш машину на гребне холма и, как в прошлый раз, в

волнении смотрел на раскинувшиеся внизу города. И огромная радость

смешивалась с волнением, потому что залиты светом были те города. А он так

давно не видел горящей электрической лампочки, что уже забыл, где в

последний раз видел этот свет. Все тепловые электростанции прекратили

вырабатывать электроэнергию почти вслед за катастрофой, но и небольшие

гидроэлектростанции просуществовали недолго. И теперь к радости, делая ее

еще сильнее, примешивалось чувство гордости за свои родные места - ведь

это могли быть последние электрические огни во всем мире.

На какое-то мгновение ему захотелось думать, что все виденное есть

дурной сон, каприз горячечного воображения; а теперь он возвращается к

нормальной жизни в наполненный людьми мир городов.

Пустынное, насколько хватало глаз, шоссе избавило от иллюзий. И тогда

он стал смотреть на города трезвым, оценивающим взглядом. И увидел, что

еще больше черных пятен появилось там, где аварии нарушили единую систему

энергоснабжения. Исчезли огни над мостом Золотые Ворота, или он просто не

видел их из-за стелющегося над заливом дыма пожаров.

Иш свернул на Сан-Лупо-драйв, и то, что увидел он в мерцающем свете

уличных фонарей, оставалось таким же покойным и добропорядочным, как и

прежде. "Сан-Лупо-драйв отныне и во веки веков!" - мысленно воскликнул он

и с внезапной ясностью понял, что он, оказывается, такой же, как все, и

тоже привязан к крошечному пятнышку этой земли, и уехал отсюда лишь для

того, чтобы, как почтовый голубь, снова вернуться под крышу родного дома.

Он открыл входную дверь, включил свет и в надежде увидеть перемены

настороженно замер. Ничего... Он знал, что будет именно так, но все же

надеялся. И странно, но когда умерла надежда, не ощущал какой-то особенной

горечи или боли, а лишь усталость и пустоту.

"Увядший желтый лист, - повторил он строчку из какой-то театральной

пьесы, так и не вспомнив, из какой именно. - Но настанет день..."

Принцесса с неожиданным проворством метнулась на кухню, поскользнулась

на гладком линолеуме, ноги ее разъехались, и, издав комичный, растерянный

вопль, с трудом сохранила равновесие. Мысленно поблагодарив собаку, в

который раз помогшую снять нервное напряжение, он пошел следом. А

Принцесса уже деловито обнюхивала плинтуса, но Иш так и не понял, что

взволновало собаку.

"Ладно, - думал он, возвращаясь в гостиную. - Странно, отчего я стал

таким бесчувственным, но если уж такое произошло, хотя бы спасибо, что

рядом никого нет, что я один и не перед кем притворяться. Наверное, это

часть того, что уже пережито, или что еще предстоит пережить".

Записка продолжала лежать на том же самом месте - чистая и

незапыленная, будто оставленная еще вчера. Он взял ее, скомкал в кулаке,

бросил в камин, чиркнул спичкой. Целое мгновение не решался, а потом

поднес спичку ближе, язычок пламени робко лизнул уголок бумаги, еще

секунда, и бумажный комок вспыхнул весь разом. Таков конец!

И не будет в поколении этом ни отца, ни матери, жены, и ребенка, и

друга. Но будет, как в легенде о том, как создали боги людей из камня и

создали людей из зубов дракона; и все люди не знали друг друга, и

незнакомыми были их лица, и не видел человек в человеке близкого себе.

Утро следующего дня он решил посвятить обустройству своей будущей

жизни. То, что пища не проблема, он знал, и первое, что сделал, доехал до

ближайшего торгового центра и ходил по улицам, лениво заглядывая в витрины

магазинов. Везде на славу поработали крысы и мыши, оставив после себя

прогрызенные коробки, смешанную в беспорядке и разбросанную по полу еду.

Перед одной витриной, при виде разноцветья фруктов и овощей - свежих и

восхитительных, какими могут быть только свежие фрукты и овощи, он застыл

в немом изумлении. Не веря глазам своим, смотрел Иш сквозь покрытое

толстым слоем пыли стекло. А потом, сначала с раздражением, а потом с

восхищением перед искусством неизвестного мастера, понял, что всей яркости

и силе впечатления обязан бумажным апельсинам, яблокам, помидорам,

авокадо, которыми в былые дни хозяин украшал витрину магазина.

Через недолгое время он набрел на продуктовый магазин, наверное

специально защищенный от грызунов и на первый взгляд сохранивший былой

порядок. Аккуратно выставив оконную раму, Иш забрался внутрь.

Хлеб оказался полностью несъедобен, и даже в плотно запечатанных

коробках с крекерами вел сытную жизнь жук-долгоносик. Но сухофрукты и все,

что хранилось в жестяных и стеклянных банках, было таким же замечательным,

как и прежде. Укладывая оливки, он услышал шум включившегося компрессора

холодильника. Из любопытства открыл его и с удивлением обнаружил прекрасно

сохранившееся масло. Обрадованный столь приятной находкой, тщательно

обследовал морозильные камеры и нашел мясо, замороженные овощи, мороженое

и даже компоненты для приготовления зеленого салата. Унося добычу, плотно

закрыл окно, в надежде что хоть один магазин избежит участи быть

разграбленным крысами.

Дома, снова возвращаясь к размышлениям о будущем, лишний раз укрепился

в мысли, что поддерживать жизнь на примитивном потребительском уровне не

составит особенного труда. Еда, одежда - пожалуйста, магазины ломятся от

всего, только не ленись - и ты сыт, обут и одет! Вода с прежней силой

вырывается из водопроводных кранов. Газа нет, и если бы он жил в краю

необыкновенно лютых морозов, можно было позаботиться о запасе

какого-нибудь топлива. А сейчас пищу он прекрасно готовит на бензиновой

плитке, и если зимой не будет хватать тепла камина, достанет еще этих

бензиновых плиток и получит столько тепла, сколько пожелает. В итоге своих

размышлений Иш ощутил такой приступ самодовольства, что даже немного

испугался, не превращается ли он в однажды встреченного полусумасшедшего

старого скрягу?

В те дни, когда в воздухе витала смерть; в те дни, когда цивилизация

неверной походкой двигалась к своему концу, - в те дни люди, управляющие

потоками воды, взглянули в глаза друг другу и сказали: "Если настигнет нас

болезнь и умрем мы, у тех, кто переживет нас, должна быть вода". И

вспомнили о плане, когда боялись войны и падающих на детей их бомб. И

тогда открыли они задвижки, отодвинули затворы, и вода побежала свободно

от огромных горных дамб, по туннелям, чтобы наконец попасть в резервуары

и, повинуясь законам земного тяготения, в дома человека. "Теперь, -

сказали они, - когда не станет нас, вода будет продолжать течь, и будет

течь, пока не проржавеют трубы. Но сменятся поколения, прежде чем случится

такое!" И умерли они. И умерли достойно, как честно выполнившие свой долг

на земле, и лежали тихо, покойно и гордо.

Умерли люди, но сохранилась святая благодать воды, и никто не страдал

от жажды. И пусть лишь одинокий путник бредет теперь по безлюдным улицам

городов, не иссякнет дарующий жизнь поток воды.

Сначала Иш боялся, что начнет медленно умирать от скуки, но шли дни, и

он понял, что его вполне устраивает нынешнее полупраздное

времяпрепровождение. Жажда активной деятельности, выразившаяся в бегстве

на восток, постепенно угасала. Теперь он много и подолгу спал. Иногда с

удивлением замечал, что, оказывается, сидит и бездумно смотрит в одну

точку. Это состояние вялой апатии, когда не хотелось ни двигаться, ни

думать, пугало, и усилием воли он заставлял себя заняться каким угодно

делом.

На его счастье, бытовые условия, хотя и относительно комфортные, все же

требовали времени и приложения каких-то усилий.

Он должен был готовить пищу, и вскоре заметил - если должным образом

после каждой еды не мыть посуду, то появляются муравьи, и потом уборка

становится занятием на порядок утомительнее. Из этих же соображений

заставлял себя тщательно упаковывать мусор и уносить подальше от дома. Он

должен был кормить Принцессу и даже, несмотря на ее громкие протесты,

купать, когда, извалявшись в какой-нибудь дряни, начинала собака дурно

пахнуть.

Однажды, желая стряхнуть с себя состояние апатии, отправился в

городскую библиотеку, сбил молотком замок и после недолгих поисков (потом

он сам удивлялся) появился на улице с "Робинзоном Крузо" и "Швейцарской

семьей Робинзонов".

Книги не произвели большого впечатления. Религиозные искания Крузо

показались скучными, а порой просто глупыми. Что касается семейства

Робинзонов, он считал - как, впрочем, считал еще мальчиком, когда ему

впервые попалась в руки эта книга, - что корабль для семейства стал этаким

небольшим универмагом, где, если не лениться, можно найти все, чего не

хватает для полного счастья.

Хотя радиоприемник застыл в немом молчании, в нем оставался

проигрыватель и дома был небольшой набор пластинок. Через некоторое время

он приметил в музыкальном магазине радиолу по качеству лучше. Оказалась

радиола неподъемной, но он все же дотащил ее до машины, задвинул в

багажник и дома водрузил в гостиной. Без особого труда достались ему все,

какие он только хотел, пластинки. Чувствуя, что надо бы еще чего-нибудь

музыкального, прихватил хороший аккордеон. С помощью самоучителя, через

какое-то время научился извлекать из инструмента жалобные шумы. Ему самому

нравилось, чего нельзя было сказать о Принцессе, которая всякий раз

выражала свой протест громким воем. Однажды он разошелся до того, что

привез домой кисти и краски, на этом, правда, дело закончилось, и он ни

разу не притронулся к ним.

Но цели и смыслу своей новой жизни Иш не изменил и продолжал

внимательно наблюдать, что происходит с миром, оставшимся без управления

человека. Для этого Иш без устали колесил по городским улицам или выезжал

в ближайшие окрестности. Иногда он брал с собой бинокль и вместе с

Принцессой, то плетущейся сзади, то бросающейся в погоню за вечно

невидимыми зайцами, совершал долгие пешие походы.

Однажды ему захотелось увидеть того полусумасшедшего старика, так

истово тащившего в дом все, что попадалось под руки. А когда после долгих

поисков все же разыскал дом и квартиру, то нашел лишь беспорядочное

нагромождение вещей и гнилых, поеденных крысами продуктов. А вот старик

исчез: или умер, или бродил где-то, но об этом история умалчивала. Если не

считать этого маленького эпизода, вспоминая плачевные результаты первых

встреч с людьми, Иш более не пытался искать с кем-нибудь встреч.

А улицы понемногу меняли свой привычный облик. Летняя жара еще

держалась, но уже поднялись ветра и несли песок, сухие листья, мусор,

собирая у тротуаров и стен домов в бесформенные, неопрятные, маленькие

кучки. В большинстве городских районов вообще не попадалась на глаза

какая-нибудь живность: ни собак, ни кошек, ни крыс. А вот в прибрежных

районах собак хватало с избытком, но одного, строго определенного типа -

маленькие, чрезвычайно деятельные терьеры и всякая терьерная помесь.

Наблюдая за ними, Иш понял, что собачонки закладывают начала отличного от

прежнего жизненного цикла существования. Жили они разбоем, рыская по

магазинам, добирая там все съедобные остатки. По-видимому, этот способ

добывания пищи они переняли у крыс. Там, где крыса прогрызала коробку с

крекерами, появлялась собака, и остальное было уже делом техники. Но все

же в большинстве своем жили они охотой на тех же самых крыс. Этим,

наверное, и объяснялось такое обилие собак в прибрежных районах, где и до

катастрофы крыс водилось в избытке. Наверное, эти собаки извели всех

городских кошек, война, наверное, шла жестокая, но наградой стали не

только шрамы на мордах, но и так отчаянно нужное мясо.

Эти собаки забавляли Иша. Важные и одновременно нахальные, какими и

должны быть настоящие терьеры. Грязные и тощие, они тем не менее излучали

такой заряд энергии и оптимизма и были настолько уверены в себе, как могут

быть уверены в себе живые существа, уже решившие все свои жизненные

проблемы. И все это благодаря тому, что изначальной чертой их характера

была независимость, способность в большей или меньшей степени надеяться на

себя и в какой-то мере отстраненность от человека, к которому они не

испытывали особых привязанностей. Иш их не интересовал. Соблюдая

дистанцию, они не стремились к выражению дружеских чувств, но и убегать не

спешили. После того как Принцесса, устроив беспорядочную свалку, сцепилась

с какой-то недовольной сучкой, Иш, соблюдая меры предосторожности, стал

водить ее по этим районам на поводке или просто оставлял в машине.

В парках, на городских окраинах, там, где густо разросся кустарник, он

время от времени замечал каких-то случайных кошек. Охотясь на птиц, а

больше всего из-за страха перед собаками, кошки большую часть времени

приспособились проводить на ветках.

Во время своих прогулок по холмам он никогда не встречал собак, пока

однажды не был весьма удивлен, услышав разноголосый хор, в котором к

густому басовитому лаю примешивались тявканье и визг псов, очевидно,

помельче. Найдя нужную точку обзора, он стал свидетелем необычной картины:

восемь или десять собак гнали по полю, некогда бывшему площадкой для

гольфа, никак не меньше полудюжины коров с телятами. Настроив окуляры

бинокля, Иш разглядел, что свора разномастная, но ни одна из собак не

принадлежит к коротконогому типу терьеров-крысоловов. Там были

величественный дог, колли, пятнистый далматин и еще какие-то, больше

похожие на дворняг, но на вид тоже достаточно мощные и длинноногие. Все

они, без сомнения, являли собой стихийно сбитую, судя по повадкам уже

имевшую опыт в своем деле, настоящую охотничью свору. Сейчас собаки

пытались отбить от стада теленка. Но и коровы довольно успешно

оборонялись, устрашающе выставив вперед рога или отбиваясь копытами.

Тактика скота в итоге увенчалась успехом, и они, благополучно преодолев

открытое, заросшее густой травой пространство, добрались до кустов, где

собаки, почуяв, что преимущество в маневре потеряно, отстали.

Представление закончилось, и, свистнув Принцессу, Иш пошел к машине,

оставленной в миле от его наблюдательного пункта. А через минуту он снова

услышал собачий лай. Звуки, быстро приближаясь, становились все громче, и

с неожиданной ясностью Иш понял, что собаки идут по его следу.

Панический страх обуял человека, он бросился бежать, но уже через

несколько метров понял, что бегство бесполезно и скорее наоборот,

приглашение к немедленному нападению. Тогда он заставил себя успокоиться,

подобрал немного камней и обломанный сук потолще. С напряженной спиной,

превратившись в слух, он продолжал двигаться к машине. Звуки лая,

неумолимо приближаясь, вдруг стихли, и Иш понял, что собаки увидели его.

Он надеялся, что выработанный веками, глубоко укоренившийся в собачьей

породе инстинкт уважения к человеку все же сохранился, но почему-то стал

думать, куда мог подеваться старик и те другие люди, которых он встречал

на улицах этого города. А пока думал, здоровая и свирепая на вид черная,

лохматая дворняга вышла на дорогу прямо перед ним. Их разделяло метров

сорок, когда собака остановилась, уселась и подняла морду, глядя прямо на

приближающегося человека. А тот, подойдя ближе, поднял вверх руку и сделал

вид будто что было силы швыряет тяжелый камень. Сработал вековой собачий

инстинкт, и пес, вскочив, резко отпрыгнул в сторону. Еще прыжок, и вот он

уже скрылся в придорожных кустах. Но это было лишь первой демонстрацией

силы, и Иш слышал, как, сжимая кольцо, собаки, пока невидимые, продирались

сквозь густой придорожный кустарник. Принцесса была бы не принцессой, если

бы не вела себя в своей обычной раздражающей и непредсказуемой манере.

Сейчас она, съежившись и поджав хвост, терлась у его ног, а через секунду

с громким лаем бросалась из стороны в сторону, словно провоцируя своих

четвероногих собратьев поодиночке или всех вместе попробовать помериться

силами с ней и ее человеком.

Показалась машина; бережно придерживая камни, Иш слегка ускорил шаг,

оглядываясь лишь изредка, доверяя Принцессе, которая должна предупредить,

если будет предпринята попытка неожиданной атаки сзади. И тут, на открытом

месте, между двумя разросшимися кустами, он увидел дога - мускулистую,

настороженную собаку, весом с доброго теленка. С оглушительным рыком

Принцесса совершила откровенно самоубийственный прыжок в сторону могучего

зверя. Как пружина рванулся вперед дог, и в то же мгновение слева,

наперерез биглю бросилась из-за кустов стремительная колли. С проворством,

оказавшим бы честь даже зайцу, Принцесса в одно мгновение развернулась,

метнулась назад, а две огромные собаки столкнулись на бегу, отскочили и,

явно недовольные испортившим охоту вмешательством, оскалились друг на

друга. А Принцесса с поджатым хвостом благополучно вернулась тереться о

ноги человека. Теперь в дело вступил далматин и, вывалив красный язык,

встал посередине дороги. Иш продолжал упрямо идти вперед. Из всех собак

эта производила впечатление самой нестрашной, и Ишу казалось, что с ней-то

он справится. Расстояние между человеком и собакой сокращалось, и теперь

Иш видел все еще охватывающий пятнистую шею далматина красивый ошейник и

свисающий с ошейника металлический замок карабина. И с нарастающим

беспокойством отметил человек, что хотя и тощ пес, и из-под пятнистой

шкуры заметно выпирают ребра, но полон сил и злой энергии. Очевидно,

телята, кролики, а когда не было ни того и ни другого - случайная падаль,

помогали своре держаться в форме. Оставалось лишь надеяться, что собаки не

дошли до каннибализма и их интерес к Принцессе скорее игривый, чем

гастрономический, не говоря уже об отбившемся от своего человеческого

стада двуногом.

Метрах в шести, не замедляя шага, Иш угрожающе вскинул руку. И тут

произошло неожиданное: пес поджал хвост и боком, неуклюже переставляя

лапы, сошел прочь с дороги. Машина была совсем рядом, и человек слегка

перевел дух.

Невредимым добрался Иш до машины. Резко рванул на себя дверцу,

распахнул ее, давая запрыгнуть Принцессе, и, в последний момент подавив

паническое желание скорее впрыгнуть, влететь в безопасное чрево, усилием

воли заставил себя секунду помедлить и, сохраняя достоинство, не торопясь,

захлопнуть за собой дверцу. И блаженной музыкой прозвучал щелчок замка -

он в безопасности. Но все равно непроизвольно нащупала рука гладкую

твердость рукоятки молотка, а от пережитого волнения немного подташнивало.

Сейчас он видел лишь сидящего на обочине дороги красивого далматина.

Здесь, в полной безопасности, ловя на себе грустный собачий взгляд, Иш

почувствовал, как меняется восприятие события. Собаки не причинили ему

вреда и, по сути, не угрожали. А ведь еще несколько минут назад Иш смотрел

на них, как на лютых зверей, жаждущих его человеческой крови. Теперь

жалкими они казались, и, может быть, не крови жаждали, а простого

человеческого участия, потому что жили еще воспоминания: как добрые руки

ставят на пол миску с едой, как уютно потрескивают поленья в камине, и

ласковый голос, и гладящие шерсть нежные пальцы... Когда Иш тронул машину,

он пожелал им удачи, но пусть эта удача станет пойманным кроликом или

отбитым от стада теленком... не больше.

На следующее утро, стоило догадаться об изменениях в физическом

состоянии его дамы, все произошедшее приняло несколько комический оборот.

Не желая никаких щенков, Иш запер Принцессу в подвале.

Тем не менее он не был до конца уверен в игривом настроении собачьей

своры, и если ему суждено умереть, то он предпочел не быть растерзанным на

куски собачьими клыками. С тех пор человек взял за правило не подниматься

на холмы без пистолета, а бывало, брал с собой винтовку или дробовик...

Через два дня история с собаками, в сравнении с угрозой новой напасти -

муравьиной, - отошла на второй план. В некотором роде муравьи уже

доставляли ему всякие мелкие неприятности, но сейчас, казалось, они

появлялись из всех возможных щелей и забирались всюду, куда только можно.

Еще по добрым старым временам он помнил эту непрекращающуюся битву:

испуганный визг мамы, при виде цепочки деловито бегущих по кухне муравьев,

раздраженный голос отца и постоянные споры - стоит ли вызывать

"муравьиного человека" - дезинфектора, или они справятся с проблемой

собственными силами. Но сейчас муравьиная обстановка складывалась раз в

десять хуже. Не осталось более ревностных домовладельцев, со всем пылом

страсти боровшихся с муравьиным племенем не только в своих домах, но и

развязывающих наступательные войны на территории врага, захватывая и

разрушая его твердыни - муравейники. Прошло всего несколько месяцев, и в

результате быстрого и никем не контролируемого размножения или благодаря

счастливому случаю наткнуться на несметные запасы пищи, но количество

муравьев достигло невиданных, критических размеров.

Теперь они появлялись отовсюду и были везде. Иш жалел, что его познаний

в энтомологии явно недостаточно, чтобы понять происходящее и разобраться в

истоках этого небывалого муравьиного нашествия. Несмотря на предпринятые

усилия, он так и не смог с уверенностью определить: или муравьи

распространяются из какого-то центра, или размножаются равномерно по всему

городу.

Их разведчиков можно было теперь встретить повсюду. Неожиданно для себя

Иш стал дотошным аккуратистом, так как мельчайшая крошка еды или дохлая

муха мгновенно осаждалась муравьиной колонной в дюйм шириной, которая в

считанные секунды покрывала шевелящейся массой самую ничтожную свою

жертву. Они разгуливали в шерсти Принцессы, словно блохи, но, судя по

безмятежному состоянию собаки, в отличие от блох не кусались. Иш постоянно

находил их в собственной одежде. Однажды утром он проснулся от ощущения

кошмара: ниточка муравьев ползла по щеке и спускалась вниз на подушку,

стремясь к какой-то, так и не ставшей понятной человеку цели.

Но человеческий дом был для муравьев все-таки враждебной территорией,

куда они совершали свои разбойничьи рейды. Основные же силы размещались

вне дома. Муравейники теперь встречались на каждом шагу. Иш не мог

отвернуть ком земли, чтобы не увидеть, как тысячами суетливо поднимаются

муравьи на поверхность по глубоким подземным ходам и переходам, казалось

насквозь пронзившим всю землю. Кажется, они должны были уничтожить всех

прочих насекомых, и если сделать это не прямым насилием, то по крайней

мере лишив их корма, а значит, средств к существованию. Он натащил в дом,

намереваясь превратить его в неприступный бастион, банок с аэрозолями и

дихлофосом, но силы оказались неравными, и экспансия извне, несмотря на

отраву, продолжалась по трупам своих же сородичей. Отрава действовала

безупречно, но гибель даже миллиона этих существ никоим образом не могла

отразиться на общем количестве. Иш пытался приблизительно подсчитать,

сколько муравьев может существовать только в его ближайшем окружении.

Получилась немыслимая цифра, в которую не хотелось верить, - миллиарды!

Неужели у них не было естественных врагов? Неужели они нарушили все законы

саморегуляции? С уходом человека не суждено ли им стать властелинами

Земли?

А по большому счету, это ведь были просто суетливые маленькие

муравьишки, способные лишь раздражать, доводя до истерик, чувствительных

калифорнийских домохозяек. Предприняв некоторое расследование, Иш пришел к

заключению, что муравьиная зараза не вышла за пределы города. В своем роде

муравьи, как собаки, кошки и крысы, оказались домашними животными,

зависящими от результатов деятельности и существования человека. Это

заключение вселило в него надежду. Если он прав, можно в любой момент

уехать из города, но все же, принося в жертву собственное благополучие и

комфорт, он решил остаться и продолжать наблюдение за ходом событий.

Но одним прекрасным утром Иш понял, что не видит ни одного муравья.

Тогда он не поленился и тщательно обшарил весь дом, но не обнаружил даже

их разведчиков. Он бросил на пол кусочек какой-то еды и пошел заниматься

собственными делами. Когда через несколько минут вернулся, на поле

натурного эксперимента не было ни одного муравья, и еда лежала нетронутой.

Сгорая от любопытства, понимая, что произошло нечто, пока необъяснимое, он

вышел на улицу. Перевернул земляную глыбу, и ни один муравей не показал

носа из своего подземного убежища. Тогда он начал настоящую охоту. Кое-где

он находил бессмысленно суетящихся муравьиных индивидуумов, но было их

настолько мало, что он мог пересчитать их поодиночке. Тогда охота на

муравьев продолжилась с еще большим рвением. Ни одного дохлого муравья.

Они словно испарились. Если бы Иш обладал муравьиным искусством рыть

глубокие норы, то спустился бы под землю, нашел их гнезда, а в них,

наверное, миллиарды погибших муравьев. Но он мог только пожелать себе

побольше знать о муравьином образе жизни и продолжать бесплодные

расследования.

Тайны муравьиного исчезновения человек не раскрыл, но тем не менее

вывод о причинах случившегося напрашивался сам собой. Стоит любому виду

достигнуть критической количественной концентрации, как карающий меч

Немезиды мгновенно опускался на головы существ этого вида. Вполне

возможно, что муравьи просто сожрали тот запас еды, который являлся

основным фактором столь стремительного, превосходящего все границы

разумного роста их количества. Более вероятно, что они пали жертвой

какого-нибудь заболевания, в одночасье уничтожившего весь муравьиный род.

И еще несколько дней Иш чувствовал, или ему казалось, легкий,

всепроникающий запах гниения разлагающихся миллиардов муравьиных тел...

Однажды вечером, через несколько дней после конца муравьиного

нашествия, Иш проводил покойный вечер за книгой, пока не ощутил легкий

приступ голода. Вспомнив, что в холодильнике завалялся кусок сыра,

отправился на кухню, а там, случайно взглянув на стенные часы, с

удивлением обнаружил, что всего лишь тридцать семь минут десятого, хотя

ему казалось, должно быть гораздо больше. Возвращаясь в гостиную, на ходу

откусив сыра, он без особенного смысла взглянул на наручные часы. Стрелки

показывали девять минут одиннадцатого, а ведь он совсем недавно ставил их

по стенным.

"Старая вещь не может служить вечно, - подумал Иш. - Ничего

удивительного". И сразу вспомнил, как испугался стрелок этих часов, когда

вернулся в свой дом.

Он устроился поудобнее и продолжил прерванное чтение. Слегка дребезжали

стекла - это бушевал северный ветер, неся с собой густой дым лесных

пожаров. Он уже привык к запаху дыма, привык не обращать на него внимания,

хотя порой наступали такие моменты, когда из-за дыма становилось трудно

различать предметы. Вот и сейчас он поморгал, потер глаза и слегка напряг

зрение, потому что буквы на листе бумаги начали странно расплываться,

принимая малопонятные очертания. "Это глаза слезятся от дыма, - решил он.

- Я стал плохо видеть из-за дыма". Но стоило лишь поднять голову и

оглядеться кругом, он понял, что не только белая книжная страница, а все

кругом, потеряв ясность линий, потускнело. Вздрогнув, он метнул взгляд на

свисающую со стены лампу.

А еще через мгновение вскочил с кресла и, с отчаянно бьющимся сердцем,

стоял на ступенях дома и смотрел на замерший у подножия холмов город. Как

и прежде, продолжали гореть огни уличных фонарей. По-прежнему цепочка

желтых бусинок высвечивала силуэт великого моста, по-прежнему тревожно

вспыхивали и гасли красные точки на его высоких башнях. Человек, напрягая

зрение, вглядывался в эти огни. Ему казалось, что свет потускнел; или ему

действительно казалось, или это медленно плывущий дым застилал огни и

делал свет тусклым. Он вернулся в дом, снова уселся в кресло, поднес к

глазам книгу и, пытаясь читать, старался забыть обо всем - забыть то, чего

так боялся.

Опять устали глаза, и он сильно сжал веки, потом еще раз сжал.

Недоумевая, посмотрел на висящую перед ним лампу. И вдруг вспомнил...

часы. Ну конечно же, стенные кухонные часы!

"Вот и все, - мелькнула отчаянная мысль. - Это должно было случиться!"

Его часы показывали десять пятьдесят две. Он пошел на кухню - на

стенных часах было десять четырнадцать. Он быстро прикинул в уме разницу

хода. Результат получился отвратительный. Если он прав, часы здорово

отставали.

Он знал, что маятники электрических часов приводятся в действие

импульсами электрического тока, определенными строгой последовательностью

шестьдесят импульсов в минуту. Теперь же частота их становится все меньше

и меньше. Инженер-электрик, наверное, без труда мог бы подсчитать,

насколько меньше. Иш сам предпринял попытку подобных вычислений, но,

понимая никчемность занятия, испытывая чувство досады и беспомощности,

оставил его. В любом случае, если электроэнергетическая система начала

разваливаться, процесс развала будет ускоряться с неизбежной быстротой.

Вернувшись в гостиную, он уже без сомнения мог сказать, что еще более

тусклым стал окружающий его свет. Осмелев, поползли из углов, из-за спинки

кресла длинные черные тени.

"Гаснут огни! Свет мира!" - подумал он и ощутил себя ребенком,

оставленным в темноте незнакомой комнаты.

А Принцесса дремала, растянувшись на полу у его ног. Угасание света не

имело для нее никакого значения, но нервное состояние человека передалось

ей, и собака, вскочив, обнюхивая углы и тихонько поскуливая, суетливо

забегала по комнате.

И снова стоял человек на ступенях своего дома, и смотрел, как, с каждой

новой минутой, тускнел, из яркого, переливающегося становясь желтым, свет

уличных фонарей. И думал человек, что, наверное, сильный ветер помогает

погасить свет - обрывая провода в одном месте, нарушая контакт в другом...

И огонь бушующих, вышедших из-под контроля человека лесных пожаров,

пожирая опоры линий электропередач и даже целые электростанции, тоже

помогает погасить свет.

Через какое-то время перестал тускнеть свет, но, однажды потеряв свою

силу, остался таким же желтым и слабым. Иш вернулся в дом, придвинул к

креслу еще одну лампу, и теперь при свете двух, а не одной, как прежде,

смог, не напрягая зрения, продолжать читать свою книгу. Принцесса

успокоилась, растянулась рядом и снова задремала. Было поздно, но ему

совсем расхотелось идти спать. У него было такое чувство, будто сидит он у

постели умирающего - самого близкого, самого дорогого друга. И еще он

вспомнил великие слова: "И сказал Бог: да будет свет. И стал свет". Но

оказывается, есть у истории и другой конец.

Немного погодя, он снова пошел на кухню взглянуть на стенные часы. Они

остановились, и стрелки симметрично относительно друг друга замерли на

одиннадцати и пяти. А наручные упрямо показывали, что время неумолимо

отсчитывает начало нового дня. Свет, наверное, проживет еще много часов, а

может быть, медленно угасая, еще несколько дней. Но он не мог и не хотел

идти в постель.

Он снова пытался читать, но вскоре книга выпала из ослабевших пальцев,

и он заснул, сидя в своем кресле.

Каждая мелочь была тщательно продумана в электроэнергетической системе

и потому не требовала постоянного участия и заботы человека. И когда

заболел человек, продолжали мощные генераторы посылать по проводам свои

точно выверенные во времени пульсации электрического тока. И продолжал

гореть свет, когда закончились короткие муки агонизирующего человечества.

И так продолжалось неделями. И если выходила из строя мощная линия,

снабжающая энергией целый город, отключала ее система из своей сети еще до

того, как падали стальные провода на землю. И если целая электростанция

прекращала работу, остальные, отдаленные друг от друга на сотни миль,

подхватывали ослабевшее звено и, увеличивая собственную мощность, посылали

по проводам столько электроэнергии, сколько было нужно.

Но, как и на бетонной автостраде, даже в такой совершенной системе есть

свой слабый участок, уязвимое звено. (Это неизбежная, роковая

отличительная черта, присущая каждой системе.) Так бы и продолжала

непрерывно течь вода, продолжали бы мерно крутиться, посаженные в

наполненные маслом гнезда подшипников валы генераторов, и шли бы годы...

но существовало слабое место, и скрывалось оно в регуляторах, управляющих

генераторами. Никому не пришла в голову мысль сделать их полностью

автоматизированными. Каждые десять дней приходилось человеку проверять их

состояние, наверное, раз в месяц пополнять масло. Через два месяца без

всякого ухода уровень масла снизился, а время шло - неделя за неделей - и

тогда один за другим начали выходить из строя регуляторы. Изменился угол

наклона, и побежала вода, не попадая на лопасти турбины. И тогда замедлял

свое вращение генератор и переставал отдавать в систему часть своей

энергии. А когда один за другим выключались они из общего круга, нагрузка

на оставшиеся возрастала и возрастала, и развал всей системы был

предрешен.

А когда он проснулся, то увидел, что еще более тусклым стал свет

электрических ламп. Из режущего глаз накал нити стал оранжево-красным, и

теперь он спокойно мог смотреть на нее, не прикрывая глаз ладонью. И хотя

он не выключил ни одной лампы, унылый полумрак поселился в его доме.

"Гаснет свет! Гаснет свет!" Как часто во все века произносились эти

слова человеком: иногда это была ничего не значащая, мельком брошенная

фраза, иногда ее шептали помертвевшие губы, иногда в буквальном, иногда в

переносном смысле, подразумевая некий символ. Ведь как много значил свет в

истории человечества! Свет мира! Свет жизни! Свет знаний!

Дрожь пробежала по телу человека, но подавил он страх. Несмотря ни на

что, великая система энергии и света поразительно долгое время продолжала

жить, и вся ее автоматика, когда не стало человека, тоже продолжала свою

работу. И он вспомнил тот день, когда, не зная ничего о случившемся,

спустился с гор. Тогда смотрел он на электростанцию и чувствовал, как

уверенность и покой возвращаются к нему, потому что ничего не могло

случиться в Мире, где продолжала стремительно уходить в решетку плотины

вода и, как прежде, слышен был приглушенный, непрекращающийся гул

вращающихся генераторов. И снова гордость за родные места поселилась в его

душе. Наверное, нигде так долго не продолжала жить система. Возможно, он

видит последние электрические огни, горящие на этой земле, и когда

погаснут они, долгое, бесконечно долгое время пройдет, пока вспыхнут они и

снова озарят эту землю.

Сон оставил его, и сидел Иш, выпрямившись в кресле, и чувствовал, что

не имеет он права сейчас спать, и желал лишь одного, чтобы быстрее

наступил конец и чтобы был наполнен гордостью и достоинством, не

растянулся в долгую агонизирующую муку ожидания. Снова, еще раз мигнув,

стал слабее свет, и тогда Иш подумал: "Все... это конец". Но еще жил свет,

лишь темно-вишневой стала нить в хрупкой оболочке стекла.

И снова начал меркнуть свет. Словно катящиеся с горы сани - сначала

медленно набирая скорость, а потом все быстрее, все стремительнее, несясь

вниз. На короткое мгновение (а может, ему показалось) вспыхнул свет

ослепительно ярко и все, исчез навсегда.

Принцесса беспокойно заметалась во сне и неожиданно подала голос -

протяжный, наполненный сном собачий голос. Что это - не похоронный ли

звон?

Он вышел на улицу. "Может быть, - думал он, - это повреждение местной

линии". Но он точно знал, что это не так. Он напряженно вглядывался в

темноту. И не видел больше света - ни на улицах, ни на далеком мосту. И

это был конец. "Да не будет света... и не стал свет".

"Не надо трагедий", - решил он и ушел в дом, и там долго спотыкался в

темноте, пока не нашел ящик в шкафу, в котором мама хранила свечи.

Поставив свечу в подсвечник, он неподвижно сидел при ее хрупком,

колеблющемся, но не затухающем свете. Но чувствовал, как продолжает

нервным ознобом сотрясать его тело.

Ваша оценка: None Средний балл: 6.3 / голосов: 6

Быстрый вход