Пекло. Версия Akai

Пекло: вариант Akai

Попытка реанимации безнадёжного рассказа, предпринятая не на спор двумя магистрами слова Sergeidart и SERGeant, а просто из спортивного интереса. Никакого спора ни с кем не ведётся. Никакие победившие никаких призов не получают.

Заранее прошу прощения у эстетов, так как рассказ несколько халтурный. Но просто придерживать его и дальше стало уж совсем неприлично...

Пекло (версия Sergeidart).

Пекло (вариант SERGeant).

Пекло (вариант Кокетки).

23 апреля

Германия, Гамбург

Капитан Мартинес

Винтокрылая машина почти беззвучно перемешивала лопастями посветлевший утренний воздух. Лёгкий встречный ветер сдувал с неё все звуки и уносил назад, подальше от чужих ушей. Солнце медленно, будто нехотя, карабкалось на небосклон. Пока оно было невысоко и лишь несмело играло бликами на остеклении кабины, но скоро залезет выше и увидит агонизирующий город, расстелившийся перед ним измятой и грязной серой скатертью, расцвеченной багровыми цветами пожарищ.

Я пойму, если потом солнце вернётся обратно за горизонт.

Что творилось внизу, нам отсюда, с борта вертолёта, видно не было, хоть он и летел очень низко, едва не касаясь шасси антенн на чудом уцелевших крышах. Утренние сумерки никак не желали отступать, а зловещий белёсый туман рассеиваться. Впрочем, видеть нам было не нужно, потому что мы знали.

Мы знали, что туман — не туман, и что улицы завалены мёртвыми телами гражданских, задушенных газом. Мы знали, что города больше нет, он срыт артиллерийскими обстрелами, раскатан траками танков, расстрелян из автоматов. Теперь здесь руины, в которых нет ничего и никого — лишь смерть.

Полмира в огне — чему удивляться?

Хотя... Мы — профессиональные солдаты и всякого повидали на свете. Частенько бывало и тяжело, и страшно, но то, с чем столкнулись здесь...

Вот каков, по-вашему, самый важный вопрос на свете? В чём смысл жизни? Нет, нет, я понимаю, он у каждого свой. Кого-то волнует, а действительно ли на небесах сидит бог и есть ли жизнь после смерти, а кого-то — почему так долго нет письма из дома (если поразмыслить, так может быть, уже и дома-то нет?). Кто-то вообще живёт, ни о чём не задумываясь, потому что так проще — не забивать голову тем, что не способно принести пользы.

Но бывает, что вдруг настаёт момент, когда всё, что прежде было важным, становится совершенно незначительным, если не мусором, то так просто: чужими воспоминаниями, выцветшим прошлым, скучной историей. Быть-то оно было, но — ни фильм снять, ни книгу издать — никто не увидит и не узнает (хотя, наверное, так даже лучше).

А происходит это потому, что не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, общественное бытие определяет сознание.

Вот взять к примеру меня: если бы существовал на свете человек, который всё знает, и он вдруг чудесным образом оказался сейчас в вертолёте, и ему можно было задать один вопрос — но только один — я бы не стал говорить о том, что было неделю назад. А тогда было жарко, чертовски жарко. Мы на пляжах родной калифорнийщины пинками загоняли в море китайский десант, и никто даже не думал, что будет потом, позже, когда всё закончится. Мы не смели даже надеяться, что будет у нас это «позже». Было только «сейчас» — и ничего больше. Мы шли на смерть с улыбками на лицах. Под ногами хрустел белый песок, и лилась кровь, а в синем-синем небе белые вспышки разрывов рисовали нам звёзды — звёзды нашего флага, и мы были почти счастливы (почти — умирать всё-таки не хотелось).

Сегодня это стало не важным, поэтому я спросил бы всезнайку о другом. Задал бы короткий вопрос, всего одно слово: почему? Ну почему они не могут воевать по-человечески?

Я не понимаю и, наверное, никогда не пойму.

В них есть что-то... неправильное? Ненормальное? Я даже не знаю слов, чтобы описать это. Просто когда с ними сталкиваешься — вот так, как сейчас предстоит нам: глаза в глаза, когда видишь щетину на лицах и слышишь запах пота — сразу чувствуешь, и это... подавляет. Будто стоишь перед надвигающейся цунами и бежать уже поздно. Это бездушная стихия, у неё нет ни желаний, ни эмоций, она ударит и расплющит тебя, а потом двинется себе дальше, словно ничего не произошло. Это жутко, это пробирает до костей, и если бы не священный долг перед Родиной, наверное, мы все, как один, бежали бы без оглядки — лишь бы оказаться подальше от этих людей — или нелюдей? Ей-богу, иметь дело с узкоглазыми было проще.

К счастью, союзники уже практически полностью освободили город. Утверждают, что враг злобно огрызался, нёс огромные потери, отчаянно цепляясь за каждую улицу и переулок, за каждое здание, но не сумел устоять. Может быть, так всё и было. Ни к чему подвергать это сомнению, ведь город действительно свободен. Ну почти. В нём ещё остаются очаги сопротивления, подавить их — дело ближайшего будущего.

Как бы там ни было на самом деле, кое с чем союзнички всё-таки зубы себе обломали. Ну а иначе нас здесь и не было бы. Причину нашего приезда можно формулировать по-разному, мне нравится так: специально отозваны с Американского театра военных действий для выполнения особого секретного задания, имеющего важное политическое значение и способного переломить ход всего конфликта. Будто выдержка из газетной статьи, из тех, что публикуют непременно на передовицах с огромными фотографиями, с которых чуть устало улыбаются безымянные герои, простые американские парни.

Наша задача — помочь решить непростую проблему: взять аэропорт, который союзники как ни пытались, захватить так и не сумели. Там укрепилась крупная группа противника, и если она наладит воздушный мост с основными силами, то... Чем это может грозить, понятно и рядовому.

Впрочем теперь можно не волноваться. С нашей помощью у союзников всё получится. «Угнетённых освободим»!

Правда, кое-что меня беспокоит. На ночном брифинге европейское командование было подозрительно сухо и немногословно. У меня даже сложилось впечатление, что оно умышленно о чём-то недоговаривает. Но надеюсь, оно понимает, что я не брошу своих парней на убой просто потому, что кому-то захотелось поиграть в солдатики. Пусть бы на месте старика Хайнца фон Адена оказался сам господин президент Соединённых Штатов, я бы всё равно так не поступил.

Впрочем, наверное, я пристрастен. Полковник вызывает уважение своей клятвой на разрушенной могиле матери во что бы то ни стало вернуть родной город, но, к несчастью, когда закончились чистящие средства, он же приказал драить штабные унитазы кока-колой, поставленной в рамках гуманитарной помощи из США, открыто продемонстрировав те чувства, что испытывает к свободному народу Америки. Радует лишь, что русских он любит ещё меньше: их он убивает.

— Ситуация критическая, — устало начал фон Аден свой брифинг, вынимая из кармана кителя лазерную указку. — Ждать больше нельзя.

Он ткнул указкой в карту города, спроецированную на стену морского контейнера, оборудованного под штаб, но старческий тремор размазал ярко-алую стрелку по северным районам, и понять, на какой именно он хотел указать: на Ниендорф или Лангенхорн оказалось невозможно. Карту усеивали разноцветные пометки, обозначающие местоположение союзных и вражеских подразделений, и расчерчивали изолинии, которые показывали границы занятых территорий. Если приглядеться, можно было заметить, что отметки медленно двигаются, — информация обновлялась в режиме реального времени.

В контейнере было тесно и жарко. Мы находились в порту, и других закрытых помещений тут попросту не нашлось (портовое управление как раз догорало), как и места для палатки — только контейнеры разной степени сохранности, разбросанные взрывами по территории.

Кроме меня и моих лейтенантов на брифинге присутствовал француз де Пьё со своими людьми. Ещё какой-то месяц назад никому бы и в голову не пришло выслушивать его мнение, а сегодня — он здесь, с нами, и даже этот старый педант фон Аден ничего не имеет против.

Де Пьё служил кем-то там в Первой бронетанковой дивизии, которая практически полностью была уничтожена ещё в боях за Берлин. Фактически несчастье помогло ему сделать карьеру, но завидовать де Пьё я не буду. Ну его к дьяволу такое везение.

— По данным разведки, — с жутким акцентом сухо проговорил полковник фон Аден, — к настоящему моменту противник сконцентрировал в аэропорту значительные силы, достаточные, чтобы взять под свой контроль ближайшие районы города. В то же время за линией Бергедорф–Барсбюттель–Аренсдорф, куда были вытеснены русские, также наблюдается движение вражеских сил. Аналитики считают, что в ближайшее время противник предпримет попытку отбить город.

И без того мрачные лица офицеров ещё более потемнели.

— Они уже который день засыпают нас ракетами, — уныло протянул де Пьё, — а теперь что? Собрались раскатать танками?

Полковник оставил его реплику без внимания.

— У врага исключительно сильная ПВО, которую нам, не смотря на прилагаемые усилия, до сих пор не удалось подавить. Постоянно вскрываются всё новые и новые её узлы. В этом контексте аналитики полагают, что наличие многочисленных очагов сопротивления в фактически освобождённом городе не случайно. Враг намеренно оставил на улицах свои мобильные диверсионные группы. Ландшафт, — полковник поперхнулся и закашлялся, показалось, это слово встало ему поперёк горла.

— ...Способствует их скрытному перемещению и сосредоточению, — продолжил фон Аден, прокашлявшись. — Основываясь на известном факте, что значительная часть вражеских групп имеет переносные зенитные средства, аналитики делают вывод, что система ПВО противника в значительной степени опирается на них. К сожалению, сделать с этим хоть что-нибудь в данный момент мы не способны, — закончил полковник.

— Ну и что же тогда? — чуть громче, чем следовало, поинтересовался один из младших офицеров де Пьё, в его голосе отчётливо прозвучали истерические нотки. — Что же нам теперь делать?

Полковник не спешил с ответом, выдерживая театральную паузу, и все послушно ожидали его слов. В контейнере висела напряжённая тишина, лишь натужно гудел вентилятор, обдувая лампу проектора, да время от времени ветер приносил издалека звуки выстрелов. Ослабленные расстоянием они казались совсем не страшными, а ведь каждый из них мог означать конец чьей-то жизни. Хорошо, если это жизнь врага, но могло быть иначе — жизнь союзника.

В тишине вдруг как-то особенно отчётливыми стали окружающие запахи: разогретого металла, едкой гари и почему-то гнилых бананов.

— Мы провели моделирование ситуации на штабном мейнфрейме, — вредный старик наконец вновь подал голос, — и среди множества вариантов исхода определили оптимальный. Наш единственный шанс удержать город — уничтожить группировку противника в аэропорту.

— Но как же быть с ПВО?.. — я не удержался от замечания.

Полковник перевёл на меня взгляд выцветших глаз и едко — впервые с начала совещания в его голосе появились эмоции — заметил:

— Вот для этого вы и нужны.

Взгляды французов обратились ко мне, а фон Аден продолжал — снова так же сухо, как раньше:

— Штаб разработал операцию, с которой я, господа офицеры, вас сейчас ознакомлю. Будьте добры, внимание, — старик ткнул указкой в карту. — Вот здесь, здесь и здесь у противника располагаются мобильные зенитно-ракетные установки. Если их уничтожить, то у нас появляется призрачный шанс, который мы должны — обязаны! — реализовать. Другого просто не будет.

Он замолчал, медленно обвёл присутствующих взглядом, а потом вновь посмотрел на меня.

— Начинает операцию специальная рота капитана Мартинеса. Её задача — уничтожить ПВО аэродрома. Это откроет дорогу нашей авиации, которая сразу же с высоты, недосягаемой для переносных зенитных комплексов противника, отработает по вражеской группе. Таким образом мобильные отряды врага, находящиеся в городе, не смогут оказать ей поддержки. Затем в бой пойдут ваши люди, — полковник посмотрел на де Пьё, — их задача — уничтожить всё, что ещё будет способно сопротивляться.

Я посмотрел на карту, на которой призывно мерцали значки, возникали из ниоткуда и растворялись в никуда строки загадочных слов, сокращений, аббревиатур, жаргонных терминов, непонятных непосвящённому.

— Допустим, нам удалось уничтожить установки, — произнёс я, опуская взгляд. — Вы уверены, что основные силы противника не прикроют с воздуха окружённую в аэропорту группировку?

— Уверены, — отрезал полковник. — На нашем участке фронта у них нет других средств ПВО, которые позволили бы это сделать. Только здесь, — он указал на карту. — Но если упустим время...

— Хорошо, — я кивнул. — Всё понятно.

— А вы — уверены? — сказал вдруг полковник.

— В чём?

— Что справитесь, капитан Мартинес?

Я посмотрел ему в глаза, в эти серые, выцветшие льдинки, в которых, как ты ни старайся, невозможно прочесть ни слова из того, о чём он на самом деле думает.

— Конечно, — сказал я, хотя никакой уверенности не испытывал.

Я просто не мог ответить иначе. За мной стояла Америка, великая держава, за мной стояли мои парни, отличные солдаты — я слишком хорошо их знаю — они не позволили бы другого ответа. Моя задача — сохранить им жизни, но как же это непросто, когда они сами готовы лезть в пекло!..

— Альфа! Браво! — неожиданно закричал пилот и дёрнул штурвал в сторону. — Засада!

Форсируемые двигатели протестующе завыли, и винтокрылая машина неохотно пошла влево, ломая строй. Я повернулся на сиденье и в проёме двери успел заметить дымный след, протянувшийся в нашу сторону с одной из уцелевших крыш.

Ну, здравствуй, Гамбург! Таково нынче твоё гостеприимство?

Похоже, мы только что познакомились с одной из тех самых диверсионных групп, оставленных противником в городе. Надеюсь, других здесь нет.

Но надежда не оправдалась — она вообще никогда не оправдывалась, а вот пилот не ошибся: мы попали в засаду, масштабную и хорошо подготовленную засаду. Спустя всего миг руины превратились в сказочный сад: на бетонной пыли и кирпичном крошеве, обильно политых как нашей, так и вражеской кровью, взошли белёсые, призрачные побеги и расцвели в небе ярким огнём, принялись сеять смерть.

Ветер тут же скомкал, изорвал дымные стебли, но было уже поздно.

Наш строй рассыпался. Вертолёты, словно голуби, завидевшие тень ястреба, пытались маневрировать, веерами выпуская в воздух тепловые ловушки, но все усилия были напрасны: чужое оружие и чужая воля оказались сильнее.

Я увидел, как одна из ракет взорвалась на встречном курсе соседней машины, и та пылающим шаром рухнула в развалины. Вероятно, нас ждёт та же участь, если только пилот не... — что именно «не», додумать я не успел: нас закрутило, будто на карусели, словно мы из летящего вертолёта вдруг перенеслись в Диснейленд — не хватает лишь придурка в матроске Дональда Дака.

Эфир в наушниках будто взорвался, наполнившись звуками выстрелов и близких разрывов, шипением статики, криками боли и призывами о помощи.

— Нас сбили! — страшным голосом закричал пилот. — Падаем!

Кажется, я тоже закричал, но не от страха — его во мне уже давно не оставалось ни капли — всё заменила собою тупая, беспросветная усталость. Я кричал, просто потому что так становилось немного легче справляться с беспомощностью и ожиданием неизбежного удара, они были мне неприятны. Может быть, человек, находящийся в падающем вертолёте, способен испытывать и другие чувства. Я не знаю. У меня небогатый опыт.

Много раз мы успешно обманывали смерть, и, похоже, в конце концов это ей надоело. Сегодня она отыграется.

В дверном проёме вдруг возникли и стремительно вознеслись к небу полуразрушенные здания — мертвецы с разодранными глазницами окон, с оголёнными перекрытиями этажей, торчащими костями арматуры, порванными кабелями коммуникаций и размозжёнными сосудами труб, а потом вертолёт вздрогнул всем телом и, завалившись набок, ломая лопасти и сминая хвостовую балку — гарантированно убивая всех, кого нёс на себе — встретился с землёй...

Понятия не имею, сколько я пробыл без сознания. Первое, что помню, когда пришёл в себя: тишина. Я даже не сразу понял, где нахожусь. Так тихо бывало воскресными утрами в нашем старом доме в пригороде Анахайма. В выходной многие любят поспать подольше, но я почему-то всегда просыпался рано, а потом долго лежал, глядя в потолок и слушая дом. При этом я не замечал ни скрипа половиц под лапами кота, ни шуршания ветра по крыше, ни тиканья ходиков — только звенящую тишину. Так продолжалось, пока сосед не заводил свою газонокосилку, и тогда родители — они позволяли себе в выходной поваляться в постели — поднимались, и дом наполнялся другими звуками, не слышать которые я уже не мог: назойливое жужжание блендера, басовитое гудение микроволновки, мелодичный звон посуды, бормотание телевизора.

На миг мне показалось, что я снова дома, сейчас воскресенье и можно ещё полежать, пока сосед не включит свою противную газонокосилку. Но подул ветер, принеся запах гари, возвращая меня к реальности.

Я лежал ничком на куче битого кирпича и чувствовал себя исключительно отвратительно: отчаянно болела голова, подташнивало и каждый вдох отзывался острой болью в рёбрах, тело было словно чужое — ощущения, будто меня сбил грузовик и потом тащил за собой милю, а то и две.

Тем не менее я был жив. Пока что достаточно и этого.

Где-то рядом должно было находиться то, что осталось от нашего вертолёта, а значит, надо вставать. Я не тешил себя иллюзиями, но если уцелел я, то, возможно, удалось и кому-то ещё.

Первая попытка подняться не получилась. Мир поплыл, как бывает, когда хлебнёшь лишку, я опрокинулся на спину, и долго лежал, ощущая тупую боль в голове, избегая дышать глубоко и наблюдая, как надо мною плывут по своим делам облака. Они смотрели на землю без малейшего интереса. Думаю, будь и я облаком, тоже не заботился бы о том, что здесь, внизу, происходит. Пускай людишки убивают друг друга, мне-то какое дело?

Ни шлема, ни ранца на мне не было, винтовка тоже отсутствовала, и я не знаю, куда они делись. Лицо покрывала корка из пыли и крови. В спину острыми гранями впивались обломки кирпича. Ветер доносил звуки выстрелов и чуть-чуть холодил кожу.

Просто курорт.

Лежу, загораю.

Собрав в кулак всю свою волю, я сел и осторожно, очень медленно поворачивая голову, так, чтобы миру вновь не пришлось водить вокруг меня хороводы, осмотрелся: обычная улица, обычные развалины. Пожалуй, ещё неделю назад здесь жили люди, а сегодня не осталось даже крыс — вряд ли они издохли, скорее просто сбежали. Метрах в двадцати на боку лежит наш вертолёт, и могу поспорить на свою жизнь, больше он никуда не полетит, потому что выглядит так же, как пустая пивная банка, когда сомнёшь её в кулаке. Падая, он пропахал глубокую борозду, очистив дорогу от обломков до самого асфальта.

Я осторожно поднялся, застыл, пытаясь удержать равновесие. На ватных ногах сделал неуверенный шаг, потом ещё один. Ветер, желая меня уронить, несильно толкнул в спину. Улица качнулась, и мостовая, засыпанная останками зданий, приподнялась навстречу, раскрывая объятия, но я устоял.

Нащупав на поясе кобуру — повезло, пистолет был на месте — я двинулся вперёд.

Вблизи вертолёт выглядел даже хуже, чем мне казалось. Он был не просто расплющен ударом о землю, сначала его аккуратно прострочила гигантская швейная машина, проделав в бортах много-много маленьких дырочек (только ниток нигде не видать). Теперь это был не вертолёт — братская могила. Я обошёл его с носа и заглянул внутрь через кабину пилотов. Внутри — кровавое месиво, не уцелел никто. Хоронить моих ребят, похоже, придётся вместе с машиной, конечно, если когда-нибудь дойдёт до похорон.

Значит, теперь я один, без команды, без оружия и без снаряжения. Даже эвакуацию запросить не удастся. Конец операции.

Я отвернулся от убитого вертолёта и прислушался к звукам выстрелов, что доносились с соседних улиц. Похоже, противник ожидал от нас резких действий и хорошенько к ним подготовился. Теперь он методично добивает тех, кому не повезло умереть сразу. Но, возможно, кому-то удалось и прорваться. На них вся надежда.

Очень жаль, что всё так получилось.

Сзади донёсся слабый стон. Я обернулся и вновь бросил взгляд в сочащееся кровью нутро искорёженной машины: неужели там кто-то остался жив? Лезть и проверять не очень-то хотелось, тем более, что я по-прежнему неуверенно стоял на ногах, но и не сделать это... было бы неправильно.

Вновь раздался стон, едва слышный:

— Номер раз, сэр! Номер раз...

Нет, это, определённо, не из салона.

Я пригляделся к обломкам кабины. Второго пилота вертолёт надёжно похоронил под собой, а вот первый лежал, зажатый между разбитой приборной панелью и сиденьем, полузасыпанный песком, заваленный осколками стекла и кирпичной крошкой, залитый кровью. Я увидел его не сразу, только когда он пошевелился, и обломки подвинулись.

Я ободряюще ему улыбнулся и произнёс:

— Так вот, кто нас угробил, — но, боюсь, он не понял шутку: смотрел на меня мутными глазами, в которых не было ничего, кроме боли.

Спустя полминуты, когда я уже устал ждать, он с трудом с болью выдавил:

— Виноват... сэр.

Ага, значит, всё-таки понял. Ну а раз чувство юмора его не покинуло, то теперь всё непременно наладится. Он всё ещё жив, и я его вытащу.

— Ты в порядке, солдат?

— Ай-ай, сэр, — слабым голосом ответил он, — только не чувствую ног.

— Это ничего, главное — ты живой. Доктора пришьют, чего не хватает.

Казалось бы, ничего такого и не сказал, но в глазах пилота загорелся слабенький огонёк надежды.

— Как тебя зовут, боец? — добавив в голос бодрости, спросил я.

— Джонсон, сэр.

Я хорошо помнил лейтенанта Джонсона, этого чернокожего улыбчивого здоровяка. В воздухе ему не было равных: ни когда он сидел за штурвалом своего вертолёта, ни когда он в прыжке взлетал над баскетбольной площадкой, чтобы точным броском положить мяч в кольцо — в эти моменты казалось, земное притяжение на него не действует.

Джонсон, лежащий передо мной, ничуть не напоминал того весёлого парня.

— Сэр... — прошептал пилот, и в его тёмных глазах, кроме безумного коктейля из боли с надеждой, появилось что-то ещё. — Сэр...

— Спокойно, лейтенант, я вытащу тебя, обещаю, — уверенно ответил я, осторожно снимая с раненного крупные осколки стекла и отбрасывая их в сторону. — Будет нелегко добраться до наших, но я тебе обещаю. Ты только потерпи немного, и всё будет хорошо. Всё будет просто замечательно.

— Сэр... Сзади!..

Я обернулся вовремя, чтобы увидеть как на перекрёсток, расположенный метрах в ста позади нас, пугливо косясь на развалины, выбираются вражеские пехотинцы, за которыми осторожно, будто крадучись, ползёт танк, уродливая приземистая машина, совсем не похожая на наши, медленная и неповоротливая, но ощутимо опасная даже на расстоянии.

Лежащий на боку вертолёт они заметили сразу, и сразу же захлопали выстрелы. Вокруг нас стали ложиться пули, и я бросился на землю, лихорадочно соображая, что же теперь делать: вытащить Джонсона не успею при всём желании и сражаться тоже не могу (не с голыми же руками на танк?) — что ещё остаётся?

— Сэр! — вдруг быстро заговорил Джонсон. — Только не бросайте меня, сэр! Не оставляйте им! Они же настоящие звери, сэр! Вы же знаете! Только не бросайте меня! Пожалуйста!

Я немного приподнял голову, чтобы осмотреться. Пехотинцы перестали стрелять, они быстро-быстро расступались перед машиной, а танк стоял и неторопливо поворачивал башню, наводясь на измятую тушу вертолёта.

— Ох, нет! — сорвалось с языка, и я торопливо пополз в сторону, подальше от искорёженной машины, не обращая внимания на острые осколки кирпича, впивающиеся в колени и локти, на боль в сломанных рёбрах и звон в голове: скорее, скорее! Убраться подальше!

А Джонсон отчаянно голосил:

— Нет! Пожалуйста! Не бросайте меня, сэр! Сэ-э-эр!..

Грохнул выстрел, земля подо мной дёрнулась, жёстко ударив будто сразу по всему телу, и я вновь отключился.

* * *

23 апреля

Германия, Гамбург

Старший лейтенант Николаев

Вертолёт уже догорал, марая округу сажей, когда бойцы откуда-то выволокли этого парня. Говорят, если бы не случайность, он и сейчас лежал под слоем песка и бетонных обломков. Ну что сказать — повезло человеку, теперь будет жить. Вот, правда, воевать уже не придётся, но, думаю, ему это и не важно теперь.

Сначала он не понимал, где оказался и что происходит — видать, хорошо досталось — но когда пришёл в себя, показал разумное поведение: не стал бросаться на солдат с кулаками или закатывать истерик (а надо сказать, иногда пленные выкидывают и не такое).

В общем, решил я на него посмотреть. Сказал бойцам, чтобы привели его прямо сюда, на крышу, а сам отошёл чуть в сторону и стал дожидаться.

День неспешно заканчивался. Усталое солнце уже коснулось горизонта, но пока медлило опускаться, по-прежнему щедро даря земле тепло. Вообще в этом году апрель в Европе выдался удивительно мягкий. Впрочем, не знаю, может, они здесь всегда такие. Вот закончится война — проверим.

Враг, рвавшийся к аэродрому, был полностью уничтожен. Шахматная партия, которую уже не первую неделю вело наше командование с противником, практически завершилась. Хотя мне больше нравится сравнение с живописью: будто мы своими действиями пишем картину. Сейчас остаётся уже совсем немного, лишь несколько маленьких штрихов, и можно предъявлять полотно критикам. Как оно выглядит в целом, мне не известно, но я уверен: это будет шедевр.

Бросив взгляд на ручной хронометр, я улыбнулся своим мыслям: уже совсем скоро будет нанесён тот самый последний штрих.

— Товарищ лейтенант! — окликнули меня со спины.

Сделав шаг назад от края крыши, я повернулся. Передо мной, ссутулясь, опустив взгляд, стоял крепкий смуглый мужчина. Кивнув бойцам, которые его привели, я по дуге обошёл пленного, так, чтобы он оказался между мной и высотой: ну мало ли что может придти в голову отчаявшемуся человеку? Станет прыгать вниз, так пусть один это делает. Потом я внимательно оглядел его с ног до головы, отыскивая знаки различия. На запятнанном грязью воротнике нашлись два скреплённых друг с другом чёрных прямоугольника.

— Как ваше имя? — спросил я его по-немецки, одновременно напрягая память, вспоминая, что это может быть за звание и в армии какой страны.

Пленный исподлобья посмотрел на меня, но в ответ не проронил ни слова.

С полминуты мы просто стояли друг напротив друга и молчали. Он то ли не понял меня, то ли просто не желал разговаривать, а я — вспоминал. А когда вспомнил, то даже присвистнул, не сумев сдержать удивление: это же капитан, капитан вооружённых сил США!

Что же это, получается, у Штатов дела пошли на лад, раз они вернулись в Старый Свет? Ладно, отправлю его в аэропорт — командование во всём разберётся.

— Как ваше имя, — повторил я уже по-английски, — капитан?

Он немного помедлил и негромко произнёс:

— Мартинес.

В его голосе не было ни страха, ни надежды, ни злости или боли — ничего, только одна усталость. Неужто он устал от войны? Возможно, хотя и маловероятно — иначе что он здесь делает?

— Ну, и что же вы тут забыли, капитан Мартинес? — поинтересовался я. — Только не говорите, что чего-то напутали. Этот Гамбург расположен в Европе, а не в Нью-Джерси или Миннесоте.

Он промолчал.

— Ладно, не хотите общаться — дело ваше. Допрашивать я вас не собираюсь, — я уже бросил взгляд на конвоира, готовясь отдать ему приказание увести пленного, как вдруг в голову пришла идея, глупая, наверное, и недостойная офицера, но... Я не сумел прогнать её. Если говорить честно, то даже и не попытался — даже и не хотел пытаться — слишком уж много горя они принесли на нашу землю, слишком много пролили нашей крови, чтобы теперь относиться к ним доброжелательно.

Бросив взгляд на часы, я спросил у Мартинеса:

— А хотите я вам кое-что покажу, капитан?

Он мрачно поглядел на меня и, не зная, чего ждать, просто пожал плечами.

— Я покажу, что будет с вашим миром. Посмотрите-ка вон туда, — я махнул рукой. — Кажется, там у нас порт?

Американец смерил меня недоверчивым взглядом, но посмотрел в указанном направлении.

— Qui gladio ferit — gladio perit, — продолжил я, вновь глядя на часы. — Поднявший меч от меча и погибнет. Это не я придумал, так говорили древние. Вы сильны — о, да! — вы очень сильны. Вы легко натягиваете вожжи экономических санкций, принуждая мир двигаться туда, куда нужно вам. Вы свободно жонглируете словами, незаметно подменяя одни понятия другими, и чёрное в ваших глазах становится белым. В конце концов, у вас достаточно бомб — на случай, когда ничего другое уже не действует. Вы привыкли к вседозволенности и безнаказанности. Но что вы станете делать, если земля запылает у вас под ногами?

Там, куда я указывал, вдруг вспухли тёмные клубы дыма, и спустя мгновение пламя эффектно подсветило их снизу. Реактивные снаряды губительным дождём обрушились на территорию порта, превращая её в перепаханное поле, щедро засыпая смертоносным железом, жестоко убивая всё живое. Уже через секунду порт оказался окутан непроницаемой дымовой завесой, которая медленно потекла к солнцу, влекомая ветром, а потом к нам на крышу пришёл низкий гул множества взрывов.

— Видите этот закат, капитан? — я ткнул пальцем в солнце. — Смотрите внимательно, запомните его хорошенько, потому что это последний закат вашего мира. Вам осталось уже недолго, буквально секунды по меркам истории. Завтра, когда солнце вновь поднимется над этой землёй, от вас не останется даже памяти. В наступающей новой эпохе вам никогда не найти своего места. Вы должны уйти в прошлое, вымереть, как динозавры, потому что новый мир вас не примет. Это ваша судьба, и вы её выбрали сами.

Мартинес вдруг поднял на меня заблестевшие глаза и даже открыл рот, чтобы высказаться, но я его опередил:

— Не трудитесь, я знаю всё, что вы можете мне ответить. Да, вы не сдадитесь так просто, но, капитан, хотя бы себе не лгите: у вас уже далеко не те силы, что раньше. И в любом случае для вас — лично для вас — всё закончилось. Успокойтесь, ваш долг воина выполнен. Теперь вам предстоит долго и мучительно учиться жить по-новому, по-человечески. Рекомендую не терять времени. Начинайте прямо здесь и сейчас: вам будет непросто.

От этих слов порыв Мартинеса угас, как гаснет пламя спички на резком ветру, и в глазах его не осталось ничего, кроме усталости.

Я кивнул конвоирам, и отвернулся, наблюдая, как меркнет солнечный свет, уступая перед натиском ночи, как темнеет небо и зажигаются звёзды.

Пройдёт время, и наши люди окажутся там. Они преодолеют непредставимые расстояния — сотни световых лет, миллиарды километров пути — и встанут, как я сейчас, под чужими небесами, вдыхая чужой воздух, ощущая чужой ветер на своей коже. Будут ли они вспоминать нас, своих предков? Этого я не знаю. А вот то, в чём я уверен: сколько бы ещё мартинесов ни выставил сегодня враг, будущего уже не изменить. Он проиграл, едва начав эту войну, потому что мы сражаемся за саму возможность жить, а он — всего лишь за деньги.

Ваша оценка: None Средний балл: 6.1 / голосов: 14
Комментарии

Четко. Дождались :)

У меня был боевик, у Sergeidart военная драма, у Кокетки пародия, а у тебя прямо философская притча )))

Причём шаблонная, что поделать. Достало, честно говоря. Вот у меня идейка написать навеяло...

И что за идейка?

Не скажу, чтоб не сглазить, но хочу соригинальничать. :)

Зачем тебе идеи? Ты же не пишешь ничего.

"Зачем, скажи, люди мысли, песни и мечты

Скрывают за семью замками?"

А зачем люди вообще думают, мечтают, размышляют? Для себя! А у меня ещё страх сделать школоподобную какашку как у Взрыва. Вспомни слова Джорджа МакФлая насчёт его рассказов.

И вот тут я тебя резко обломаю. Люди думают, мечтают и размышляют (а тем более - пишут) вовсе не для себя, а для других людей, для общества, в котором они живут, для его блага и его развития. Иначе вообще нет никакого смысла этим заниматься. Так называемое "самовыражение" - это чушь, поверь мне.

Ну-ну. Хочешь стать самым богатым на кладбище?

"Alexus2319" пишет:
А у меня ещё страх сделать школоподобную какашку как у Взрыва.

Когда-нибудь всё равно придётся взглянуть своим страхам в лицо. «Раньше сядешь — раньше выйдешь.»

"Akai" пишет:
Когда-нибудь всё равно придётся взглянуть своим страхам в лицо. «Раньше сядешь — раньше выйдешь.»

Ну почему, можно ведь просто не садиться. :) Не всем же, у кого есть руки писать.

Ну, не знаю. Дело твоё. Только есть два момента. Первый: писать сюда ты не боишься. А ведь здесь те же самые буквы, которые складываются в те же самые слова и предложения. Разве что объёмы поменьше. И потом ты же всегда можешь попросить помощи у более опытных товарищей. Ну а второй момент: идея, которая пришла в голову одному человеку, рано или поздно придёт в голову и другому. Соответственно нет никакого смысла в том, чтобы её утаивать.

Когда я писал сюда первый рассказ, Мичурин разнес его критикой в пух и прах, ибо я довольно бестолково описал боевую часть (но благодаря правильному идейному посылу на это все наплевали). Так что пиши и не сцы, твоя неуверенность твой первый враг.

Обрисуй мне этот шаблон, не сочти за труд.

Шаблон всего один - америкосы на коленях, лейтенант произносит пафосную фразу насчёт победы. Да ё-моё, так у всех! С каких пор Россия владеет Лонгиновым Копьём, ты мне скажи? У Сержанта вот было: борьба, с каждой стороны даже не герои, воины, просто воины. Не было этого слащавого субъективизма. Эх, а я был о тебе более высокого мнения.

Вот тут ты не прав. Слащавый субъективизм у меня тоже есть, в "Красной Армии". Это называется патриотизмом. Ну, смотри, а то еще и во мне разочаруешься.

Да не, я уже так привык что людьми заведомо не очаровываюсь. :) Да не, в любом случае ты более интернационален чем остальные, вот в первой главе ты даже дал американцу выбор. :)

Блин, интернет у меня постоянно глючит, так что все развернуто завтра утром. :)

Тьфу ты, я-то думал, что у тебя что-то серьёзное, а это всего лишь обычная вкусовщина.

"Alexus2319" пишет:
У Сержанта вот было: борьба, с каждой стороны даже не герои, воины, просто воины.

А у меня что? Кто герой? Американский капитан? Нет. Если тебе так кажется, то ты ничего не понял в рассказе, перечитай его ещё раз. Русский лейтенант? Если тебе так кажется, то ты опять ничего не понял в рассказе, перечитай его ещё раз. Маленький хинт: он далеко не так серьёзен, как тебе кажется.

"Alexus2319" пишет:
Не было этого слащавого субъективизма.

А где ты субъективизм увидел? По-моему, единственный тут субъективизм — твоё отношение к рассказу.

Блин, любовь примазываться к каждому слову до добра, я думаю, не доведёт. Я лишь сказал что подобных рассказов куча и всё. Уже ничего и сказать нельзя, сразу накидываются.

А вот не прав ни разу, поскольку это профессиональное.

Понимаю, снобское отношение и всё такое. Да ничего, я не в обиде.

Какое отношение снобизм имеет к профессионализму?

Бывает, люди слабые духом начинают кичиться собственным положением, частным случаем которого является такая штука как "звёздная болезнь". Хотя ты прав, иногда это просто часть врождённой натуры определённого индивидуума. Мне приходилось встречаться с такими, впечатление, скажем так, не очень приятное.

Ты меня не читаешь что ли? Русским же языком сказано: профессиональное качество.

Значит выработал. Скорблю.

Ты не понимаешь, о чём говоришь.

Да как же тебя понять если ты так изъясняешься. Так, давай по порядку: что ты имел в виду под "профессиональным качеством"?

Скрупулёзность (точность, тщательность, аккуратность и т. д.) вплоть до занудной педантичности и наблюдательность.

Akai, рассказ добротный, качественный.

Одного не понимаю - ну зачем переделывать? Лучше бы не тратил время и силы, а написал бы что нибудь свое. У тебя получается интересно.

...зверь самый лютый жалости не чужд. Я чужд. Так значит - я не зверь?

"Лесник" пишет:
Одного не понимаю - ну зачем переделывать?

Для тренировки.

"Лесник" пишет:
Лучше бы не тратил время и силы, а написал бы что нибудь свое.

Я пишу.

это мое ПЕКЛО...

Быстрый вход